С неба Звездочка упала

Дорогие друзья!
В этом году мы отмечаем Десятый Слет пионерского лагеря «Звездочка» - лагеря, которого нет, т.е. есть место, заброшенное, загаженное место в лесу, которое стало таковым по воле людей, пренебрегшими радостью и здоровьем детей своих подчиненных, частью жизни своих коллег по работе в угоду личным материальным интересам. Имена их известны, но вспоминать  их не хочется, и не будем.
Лучше вспомним  имена тех людей, кто подарил нам радость пионерского лагеря, кто  собирал коллектив  неординарных людей, готовых  работать не за дензнаки, а жить в едином ритме, одним дыханием, на одной волне с теми,  кто  отдыхал, кто воспитывал,  и кто обеспечивал всем необходимым  этот клочок леса  в 82 км от Москвы.
Деревянные корпуса с палатами на 12-14 коек, туалеты с дыркой на улице, умывальник с холодной водой с одной стороны и корыта из нержавейки для мытья ног с другой… Да чего нам не хватало?  Все было – и поесть, и постираться, и помыться, и спортом позаниматься, и отдохнуть! Может неказисто, зато  без родителей, по своим  ни кому не ведомым законам, на своем непонятном иным смертным языке, мы росли, закалялись, получали воспитание, образование и понимание, как устроен этот мир, что каждый из нас может и должен в него привнести!
Я намеренно сохранил подлинные имена и фамилии. Были колебания, были мнения «старших товарищей». В конечном счете, каждый из нас отвечает перед своими товарищами, перед самим собой. Если перед товарищами еще есть возможность словчить, то перед собой словчить невозможно, как на страшном суде. Себя не обманешь. На этом принципе я и строил все свои рассказики.  Не очень заботясь о хронологии, я допускал некоторые литературные приемы, например, переносил реальное событие из одного времени  на  год раньше или позже, но лишь для того, что бы книга получилась насыщенной, без лишней воды. В остальном же, могу вспомнить слова Николая Рубцова: «До конца, до тихого креста, я клянусь, душа моя чиста!»
Написать книгу подвигли два пацаненка - Федя и Петя, сыновья Аллочки  Шахуриной:  «Дядя Женя, а расскажи сказки о «Звездочке!». И, потом, после первого рассказа стало понятно, что многие странички жизни «Звездочки» неведомы даже бывалым обитателям. Я признателен всем  постоянным участникам наших слетов «На пепелище», присоединившимся единомышленникам,  детям, внукам, друзьям, и, конечно, всем, кто ездил в нашу «Звездочку», работал в ней, а также всем, у кого в жизни была своя «Звездочка» хуже или лучше нашей. Для всех Вас, друзья, написана эта книга.
Желаю Вам получить удовольствие от прочтения и воспоминаний. Простите, коль, что не так.               

Ваш, Евгений Урлов.


С неба «Звездочка» упала, или
Невымышленные воспоминания о пионерской жизни 70-80 гг.

Вечер поэзии. Сергей Есенин

У нашего поколения с Лихачевки, Байкала, Коптево и шпанского района Севера Москвы от Левого берега до Войковской было немало развлечений вроде как подраться на болоте, поиграть в «пристенок» или «буркозла», погонять в футбол, на вечно строящемся стадионе, или в хоккей на Петрашке. Собственно и перспективы были вполне конкретные: школа-техникум-институт для одних, работа – портвейн - хулиганство для других.
Среди славных предприятий нашего района НИИТП выделялся своей закрытостью, наличием спирта и надписью на красном кирпичном корпусе: «Наркомат сельского хозяйства». Еще в НИИ ТП был пионерский лагерь, куда многих из нас отправляли родители, кого на одну смену, а кого на все лето. Почти 80% всех друзей по двору и школе оказывались с тобой в одном отряде или одной палате. Ровно те же отношения, что были во дворе, перекочевали и в лагерь. Однако…
Все происходит неожиданно, когда во время «тихого часа» в галдящую  от выплесков гормонов палату мальчиков вошел вожатый и начал читать стихи. Скуластое с желваками смуглое лицо его ни мгновенье не оставалось без движенья. Почти черная косматая шевелюра то ли Мцыри, то ли Вельзевула, словно магма с дымом и копотью  образовала над головой неутихающую бурлящую пляску. Демонический глаз горел, норовил забраться под простыню и выжечь дотла твое сердце вместе с достигшими точки кипения мозгами.
Вожатый умер…, т.е. достигнув самой высокой точки своей декламации, почти  сорвавшийся на крик голос, внезапно увял, как упавшее с ветки и перележавшее на земле осеннее яблоко, и его замело снегом.
«Из кота того сшили шапку, а ее износил мой дед…»
Боже мой! Эти стихи написал такой же, как и мы, чувак, только может немного постарше. Может с соседней улицы…. Нет, вроде как из деревни, но в доску свой!
-Сереж, - спросили мы не дыша от зажавшего горло очередного стиха – Это кто?
-ЕСЕНИН! чуть хрипато ответил тот.

В то лето многим из нас исполнилось 14-15 лет. Почему-то стали  узкими в плечах школьные курточки с погончиками и короткими синие нестираемые за партами, нервущиеся на снежных горках и окрестных заборах форменные брюки. В моду входили «клеши», сшить которые могли себе позволить далеко не все, поэтому  на маминых машинках «Зингер» в распластанные порты вшивались клинья, размер которых определялся буйной фантазией заказчика. Особым шиком было украсить вставленные шедевры латунными пуговицами с армейских кителей – благо, завод нестандартного оборудования им. А.Матросова в избытке получал отслужившую свое в войсках военную форму.
Долго ли, на 90-м автобусе долететь до Головинского кладбища, а там, через забор и… вот она страна «лимония»! Хочешь погоны, хочешь шевроны…. Хоть с пушками, хоть с танками. Держать фасон перед девчонками – это мы впитали с ясельного горшка! Опять же, солдатский, а пуще того, офицерский ремень носил тогда почти каждый пацан. Кто на «всякий случай», кто как трофей. Карманы оттягивали поджиги, самопалы или, в крайнем случае, свинцовая бита, которая могла послужить и свинчаткой, и кастетом. И вот с таким гардеробчиком мы и завалились в пионЭрский лагерь. А тут… Есенин!
Почти у каждого из нас была своя симпатия. У кого мяч футбольный, у кого авиамодели. Но все чаще любимые игрушки уходили на задний план перед возможностью потанцевать с девчонками в клубе «Лесная тишина», где ревели в ночи и  вынимали душу акустические колонки. Где вокально-инструментальные  ансамбли и дискотеки были лучшим фитнесом, а для младших отрядов манящей морковкой для ослика, время которого  еще не пришло. Более-менее это все стало повседневным, как  танцы «по-пионерски», вопросники в девчачьих песенниках, «аллея любви» на костре  и игра в «почту» в тихий час. Но вечер поэзии Сергея Есенина, да чтоб с самоварами из соседних деревень, да канделябрами со свечами, да эротично рокочущей в томно притушенном зале гитарой, да за столиками…. Этого  ребячий мозг вынести не мог! Смешалось все - страх, стесненье, боязнь опозориться, девчонки эти проклятые…

Устроенный быт тихого часа рухнул как дамба.
- Не могу я читать этот стих! У меня шипящие не получаются! – кричал заламывая руки в негодовании лучший футболист отряда Вовчик.
 - Теперь любовь моя не та. Ах, знаю я, ты тужишь, тужишь…- припадая на звук «ж» и делая его до неприличия мягким, декламировал он на всю палату.
-  Да он что, специально издевается? 
- А ничего, что я такой высокий, буду читать про «синий горошек»? Не засмеют? - вопрошал другой оголец.
И только, суровый, словно тень отца Гамлета, отмеривающий размашистым шагом метры прохода между кроватями пионервожатый, с тихой угрозой в голосе шипел: «Учите. Учите текст!»
И недобрый отблеск черного, как анашкинская ночь в августе, глаза отрядного Азазелло не оставлял выбора.
Да, собственно, колебаний и не было! Вахтовым методом то учили стихи, то гнули проволоку на подсвечники, да резали фольгу для чашек, чтоб стеарин не растекался.
По соседним деревням был отправлен краеведческий отряд молодых экспроприаторов древних ценностей – самоваров. В лабазе скуплены свечи на две зимы вперед. Даже лагерный фотограф и радист, закрывшись в радиорубке, что-то наигрывали в  гитарно-баянном гламуре, и их томные, трогающие за сокровенные места пионЭрской души рулады, сочащиеся из-за белых кирпичных стен через слуховое окно, собирали толпы юных почитательниц талантов, чинно рассевшихся на кондовых скамейках танцплощадки.
Господи, что ты наделал, Сергей Есенин!

За неделю до назначенного поэтического вечера в пионерском лагере «Звездочка» что-то  негромко хрюкнуло, брякнуло упавшим с верстака зубилом, прошипело разбежавшимся по пионерскому галстуку утюгом в банно-прачечном комбинате и перевернулось с ног на голову. Прежде всего, это заметили вожатые, не понимающие, почему игнорирующие обычно друг друга мальчики и девочки,  радостно  отпускавшие пинок товарищу по отряду с криком: «Попу к стенке!» - стали дружно мести зал столовой, забыв про традиционное : «Сижу!» Почему мальчики после ужина, по-утиному переваливаясь и перекидывая с руки на руку брюки и рубашки, семенили в гладильную комнату. Почему после отбоя дети перестали лазить друг к другу в палаты, чтобы нашкодить с помощью зубной пасты, кнопок  или «волшебной ниточки» под простыней. Все это было удивительно и непривычно. И потому по ночам горел на сцене клуба «Лесная тишина» люминесцентный свет гудящих, то ли от старости, то ли от наседавших комаров, длинных  ламп, освещавших могучую тень патлатого, всеми любимого художника, разрываемого творческими замыслами с одной стороны, и неспокойным сном маленького сына, безмятежно хрючащего за фанерной перегородкой.
Песнярские усы художника, чуть напомаженные гуашевыми красками, неспокойно дергались, когда закончив очередную проникновенную речь о предстоящем поэтическом вечере, его друг и соратник Азазелло протягивал ему опаленной жилистой рукой стакан «антабуса» или, как еще называли алкоголь в приличных местах,  «пионЭрской тЭматики».
-Типа - вопрошал основательный и неспешный художник, с неподдельным интересом уперев свой скептический взор сквозь линзы роговой оправы очков, - В лесу гриб попер. Анна второй день носит из-за бассейна. А я тут с декорациями корячусь! Ну, на хрена тебе все это?
В это время скрипнула входная дверь и, наследив по пустынному залу клуба гулким эхом семенящих шагов, на сцену поднялся маленький человек в очечках с пакетом в руках.
-А-а-а, ваяете! – сочувственно, чуть заикаясь и хмыкая, произнес человечек- А-а-а я вам вот г-грибочков с картошечкой п-принес! – добавил он и стал распаковывать укутанную в газеты маленькую кастрюльку, источавшую ароматы, категорически не рекомендуемые людям, ограничивающим прием пищи в 20 часов и следящим за своим весом.
-У в-в-вас, случайно, лишней водки нет? А то я как-то н-не рассчитал. Народ собрался и такой к-конфуз? – произнес он ненароком, продвигая кастрюльку на середину стола.
-Есть водка, пей! – прохрипел Азазелло, протягивая стакан гостю.
-Только вот закусываем конфетами, Анна в Москву уехала на два дня, жрать нечего – разворачивая фантик добавил он.
- Ну, вот я и к-кстати! А в-водки мне с собой… Как там поэтический вечер? Опять что-то о-о-отчубучили? - сказал гость и открыл крышку.
На дне кастрюльки лежали ровно три ложки тушеных грибов с картошкой.

После обеда лагерь разбредался по своим отрядам, торопясь до горна пожурчать  в зеленом пионерском домике, закончить неотложные дела, которые есть у всякого благовоспитанного пионЭра, и с новой силой окунуться в процесс заучивания и репетирования стихов и песен, так внезапно обрушившегося на лагерь поэта Есенина.
-Ребята! Нужны помощники канделябры гнуть, кто пойдет? – выкрикнул пробегавший мимо толстый мальчишка с серьезным лицом.
-  Там, в ДТТ, Ляля шести  миллиметровой проволоки притырил!

Авиаракетный кружок  не мог вместить столько уклонистов от «тихого часа». Шмыгающий носом кружковод глядел строго, не оставляя шансов на халяву. Красные трусы, как память о визите в пионерлагерь шелкового комбината им. Щербакова, придавали идеологическую окраску предстоящему действу, а чапаевскую поступь его дополнял звук шлепающих по голым пяткам вьетнамок, словно в станочном цехе методично работала машина: «Чих-пых, чих-пых!»
Продефилировав по вымытому крыльцу Дома технического творчества гуру конструкторской мысли удалился на хоздвор.
-Ребята, а что делать-то надо? - прозвучал в наступившей минутной паузе низкий голос высокого, немного флегматичного пионера.
-Щаз все покажу! – как черт из табакерки из-за спин ребят вьюном выскользнул невысокий крендель с заросшей до уровня глаз челкой прямых волос и почти битловской прической.
Без комментариев было видно, что он только что играл в футбол и, видимо, продолжал делать это и сейчас, просто мяч залетел через окно, а он до него не дотянулся.
-Все просто! – продолжал, не сбавляя темпа, бесенок в пропотевшей футболке.
-Берешь зубило и долбишь в нем дырочку – закручивая в тиски каленый металл, продолжал юный друг техники.
-А чем долбить-то? – неуверенно вопросил длинный - Это же каленый металл!
-Каленый - некаленый! А ты возьми гвоздь побольше! Самый большой гвоздь возьми! Ты знаешь, что такое гвоздь? Ты знаешь, какая в нем пробивная сила? А не хочешь, тут другие найдутся! – не сдавал позиций футболист.
Вокруг завязавшейся дискуссии собрался народ с любопытством наблюдающий, как длинный пионер с геркулесовой силой долбит молотком по здоровенным гвоздям, пытаясь проткнуть  зажатое в тиски зубило.
С каждым могучим ударом самый «пробивной» гвоздь жалобно скулил, завивался колечком обиженной  хулиганом дворняжки и отлетал под верстак. Горка гнутого металла под верстаком быстро росла.
-Все, я больше не буду! Не получается! – пробасил длинный.
-Да ты просто победитель соревнования! Смотри, уже как глубоко пробил! – ввернул свое живое слово бесенок.
-Ты просто растворителем для железа забыл помазать! – доставая здоровенную белую бутыль  клея БФ с воткнутой в горлышко  деревянной рейкой, разглагольствовал футболист.
-Чего это он там делает? - тихо спросил из-за спины вернувшийся кружковод.
-Панченко прикалывается! Заставил длинного  зубило гвоздем пробивать, да еще клеем мазать! – не оборачиваясь, бросил за спину какой-то пионер.
-Чудны дела твои, господи! Ну, юмористы! – сказал про себя кружковод и пошел гнуть подсвечники для поэтического вечера.

День, на который было назначено проведение вечера поэзии, начался как-то нервно. После подъема флага на линейке, народ, бегло обозначив уборку территории, рассредоточился по укромным уголкам пионерского лагеря, парализовав работу сразу всех кружков от «Мягкой игрушки» до «Авиаракетного»,  и только младшие отряды также самозабвенно гоняли мяч на футбольном поле или передвигались с изяществом стаи мальков, выныривая в самых неожиданных местах. Иногда они, вспугнутые очередным возгласом кого-то из старших отрядов, обезьянничая и гримасничая,  бросались врассыпную, чтобы отбежав метров пятнадцать снова сбиться в стаю малолетних пираний, не ведающую страха и пощады. Они могли запросто наброситься из кустов на проходящего первоотрядника и, повиснув на руках и ногах его, щипать за оголенные места и орать голосом повешенного на гвоздь Буратино: «А ты сегодня придешь к нам в тихий час сказку рассказывать?»
При этом  все, что находилось в руках старшего пионера, неминуемо оказывалось на свеже выметенных дорожках, мгновенно покрываясь многолетней пылью  и сухими иголками вековых елей.
-Р-р-раз! Д-д-два! Т-т-три! – раздавалось из-за ближайшего леска. 
«Чебурашки» мгновенно осыпались с лишенного последних сил пионерского тела,  и, не считаясь с кустарниковыми изгородями, молодым ельником и обилием луж после дождя, включив известный только им одним рефлекс сохранения отрядной массы, неслись к своему корпусу на звук матери-вожатой. Они летели не жалея грязных пяток, ободранных коленей и татуированного  комарами и зеленкой хлипкого тельца с торчащими ребрами и нарушающими аэродинамику ключицами.
-Фу, пронесло! Скорей бы уж! - восклицал осчастливленный пионер, поднимая из пыли и хвои отутюженные брюки.
-Каждый труд благослови, удача… – начинал он снова повторять  вколоченное в мозг стихотворение Есенина, с радостью осознавая, что среднее ухо цело и вред здоровью малолетними бандитами нанесен минимальный.

Время приближалось к обеду, и на кухне слышался привычный звук месильной машины, колдующей над составом ноздреватого теста для пирога. Лагерь ждал праздника.
Пионерский клуб «Лесная тишина», представлявший из себя некое подобие длинного  одноэтажного барака со сценой в одном торце и кинобудкой в другом, после ужина преобразился в площадку съемки фильма «Как закалялась сталь». Мальчики первого отряда с энтузиазмом строителей «Боярки» растаскивали сколоченные рейками деревянные стулья и, ставя их друг на друга, громоздя почти под потолок  хлипкие деревянные конструкции, освобождали место для предстоящего действа.
Словно муравьи со столами на спинах от столовой к клубу тянулась по тропе другая часть «рабочих сцены», подбадривая друг друга пожеланием: «Таскать вам, не перетаскать!». Девчонки внутри расправляли на столах бумажные ажурные скатерти, устанавливали подсвечники, сервировали посудой и свежими цветами – нежно голубыми незабудками и желтыми купавами. Кое-где в вазочках стояли васильки и ромашки, но это уже не из леса, а с поля перед лагерем.
Сестра-хозяйка Тамара Прокофьевна, деловито ссыпав в чистую наволочку отмерянные веса шоколадных конфет   «Ласточка» и «Василек», печенья «Сахарное», вафель «Артек», сняла белый халат и, подначивая вожатого своим не допускающим малейшего оттенка юмора бывалым голосом, спросила:
-Ну что, идти–то стоит? 
Ответа она не ждала, весь лагерь знал, что будет что-то необычное, что-то из ряда вон выходящее.
У этого Азазелло, все не как у людей, все исподвыподвертом, потому  на мероприятия его отряда собирался не только вожатский состав лагеря. Лучшие люди хоздвора во главе с начальником чинно занимали места поближе к сцене на боковых стульях ввиду отсутствия гостевой ложи.
Вот и сейчас, клуб еще не готов, а на танцплощадке у кинобудки уже собирался народ с хоздвора. Выход в свет! Начальник в костюме, повара в платьях, врач и медсестра также, согласно штатному расписанию. Даже водитель всех самых нужных машин – компрессора и пожарки – Василий Иванович, облачился в темный костюм, белую рубашку с вышивкой по вороту и брюки со стрелками,  доведенными до остроты бритвы, заправленными в начищенные ваксой кирзовые сапоги, собранные гармошкой на щиколотках. Не все тебе одному щеголять по московским улицам, Сергей Александрович!
Однако на дворе стало смеркаться, и все собрались в клубе. Невероятно! Потушили свет!
Да уж, вопросы нравственности в темноте легко и упустить! Все стихло. Даже квадратные светильники над дверями с надписью «Выход», то ли запылились, то ли внимая остроте момента, перешли на мерцающий свет. Робкими лепестками, пробивающимися из мрака, стали возникать язычки пламени на самодельных подсвечниках и, разбегаясь по залу, превратились из лесных светлячков в строгие светильники, очертившие силуэты поэтического салона Москвы начала 20-го века или, точнее, ресторана «Метрополь» времен НЭПа. Шелест из кинобудки перешел в луч яркого света, пятном дрожавшим на закрытом занавесе сцены. В пятне стоял человек.

В тот вечер равнодушным не ушел никто.
-Да, Типа, можешь! – похлопав по плечу, сказал начальник лагеря и пошел, растирая глаза пролетарским кулаком.
-Ты не стесняйся за добавкой-то подходить, не все же диЭтчиков  откармливать! – сказала дородная красивая женщина с пучком на голове.
-Заходи с пионЭрами за пятым питанием, все одно – остается ведь с ужина!
Сопровождавшие ее две женщины в красивых летних платьях согласно закивали головами, впервые освобожденными от накрахмаленных колпаков – непременного атрибута кухни.
-Ну, ексель-моксель! Ну, матушку вашу … я прослезился ваЩе! -  угрожая отточенными стрелками на брюках, выдал Василий Иванович, стараясь не глядеть распухшими красными глазами.
-Зайди завтра, я подпишу согласие на 4-х дневный поход для твоего отряда – сказал гуру клистерных грелок, маэстро клизматрона  доктор Пилюлькин.
-Пойду, рвану валерьяночки граммов двести! - уже удаляясь в темноту, пробурчал он про себя…
А в пионерских корпусах не спалось.
-Ну что? Ну как? Не облажались? Как шипящие, не шипели? – сыпались вопросы с коек, с трудом удерживающих своих эмоциональных хозяев.
Ну как в 15 лет угомониться после такого эмоционального  взрыва, стресса, да, возьмите выше – извержения! Казалось, что черная копна Азазелло окаменела, да и сам он стоял, прислонившись к окну и, глядя  в белую дверь пионерской палаты немигающими черными глазами, в которых демонический отблеск стал еще отчетливей и контрастней.
Красно-черный свитер  веселенького орнамента с петухами, с прорезом  от плеча до плеча вместо вязаного  горла,   нахохлился,   как воробьиные перья перед дождем. Фирменные французские джинсы с карманами, по которым разлетались металлическими молнии, сбились у колен, обнажив голые лодыжки босых ног в сандалиях.
-Все хорошо, все нормально! – тяжелым шепотом сказал он, ловя себя на мысли, что в этот вечер чуть не умер от перевозбуждения.

Над футбольным полем повис криворогий месяц. Художник в клубе восстанавливал свой статус-кво, вытаскивая на сцену стол для изготовления очередного изобразительного шедевра. А за хоздвором,  как обычно, лихо рассыпала свои рулады гитара, однако привередливым коням Высоцкого был предоставлен выходной.
-Под окошком месяц, за окошком вечер… – выводил певец, изо всех сил силясь удержаться и не рвануть в привычной манере:
-Э-э-э-эх!!!

Открытие смены
Еще не успели стихнуть выхлопы возвращающихся в Москву автобусов. Еще с футбольного поля не все пионеры растащили по корпусам свои чемоданы с белыми наклеенными этикетками с надписью: « Коршак Саша 2 отряд». Еще не надоели комары, вонзающие свои тоненькие жальца в белую кожицу московских сорванцов.
Фигура Однорукого – в недалеком прошлом монумент покорителям космоса, после того как его ковшом зацепил экскаватор и оторвал руку, молчаливо являла собой центр вселенной ребячьей республики. Она стояла прямо перед футбольным полем, за которым хлопал своими встроенными в окна вентиляторами сарай с пафосным названием  «Кино-концертный зал «Лесная тишина».
Андрэ де Ля Топор, руководитель театра «Ритм», решил однажды, что не дал Бог палат каменных, так хоть названье пусть будет громким и пафосным. А посему вывеска с надписью больше подходящей для казино - «Клуб «ФОРТУНА»», -  была уничтожена самым безжалостным образом. 
Когда на пионерском костре готовились жечь в прошлой смене старые стулья, вывеска клуба нашла там свое последнее пристанище.
И вот с ближайшей к футбольному полю березы по натянутой проволоке заскользил подгоняемый двигателями от моделей ракет  фанерный самолетик. Пламя под его фюзеляжем горело как-то неровно и совершенно незлобно, поэтому, когда он врезался в нагромождение клубной рухляди только банка солярки, заботливо припасенная заранее, спасла положение. Костер разгорелся, но не было в нем уюта лесной поляны и нужного профиля пионерского костра. Детишки не захотели петь песни, и как-то быстро все перешло в бесшабашное раздолье бегающей и прыгающей ребятни, отчего младшие отряды быстренько развели по корпусам, а старших в клуб на танцы (как тогда назывались дискотеки). И поскольку на помощь старенькому  усилителю в тот год подоспело оборудование вокально-инструментального ансамбля с новыми усилками и колонками, рев мелодий и ритмов зарубежной эстрады из клуба доносился далеко окрест, смущая жителей соседних пионерских лагерей «Дружба» и «Щербаковец», а также ни в чем не повинной деревни Анашкино.
«Лесная тишина» - а как еще можно было назвать это ревущее уборище? И только вожатый второго отряда, а точнее «эскадры», привыкший к надсадному звуку корабельной сирены глумливо улыбался в усы, пряча за оправой очков хитрые глаза и потирая большие волосатые руки.
Совмещая свое вожатство с должностью главного режиссера театра «Ритм» он понимал, что мюзикл на стихи Агнии Барто без тяжелого рока ему не вытянуть! Ну как тут без мощи? Да что б басы отдавались в животе, а в голове голосом Алиса Купера, восставшего из гроба на сцене, неслось: «Значит, совесть у Ивана оказалась выходной…. Чинить, паять!» 
Уютное расположение ККЗ, почти у забора в навалившемся на лагерь лесу, делало его особенно любимым среди старших пионеров, бегавших за его деревянные стены, в тень ивняка покурить. Корабельные сосны подчеркивали красоту и торжественность момента, унося свои золотистые флагштоки с зелеными вымпелами прямо  в голубую просинь  летнего неба. Еще несколько часов назад монументальность композиции дополнял лишь шум деревьев, заполучивших в свои кроны неумеху-ветерка, словно девчонки старшеотрядницы поймали пацаненка-малолетку и начали его тискать и щипать за розовые щечки, гоняя по кругу, веселясь и хихикая.
Вот и теперь из отрядных корпусов неслись ребячьи голоса, смех и гвалт, как будто площадь трех вокзалов перенесли из центра Москвы за 85 километров на Запад.
На центральной линейке деловито похаживал старший вожатый, примеряя флаг лагеря на флагшток и размечая места для построения пионерских и октябрятских отрядов. Понятное дело – надо готовить открытие лагеря, а это дело непростое, ответственное и, значит, требующее вдумчивой предварительной подготовки. Только что он отпустил радиста, проверившего микрофонные гнезда и работу  «колокольчиков», вносивших элемент чужеродности и непонятности в живую атмосферу лагеря. Колокольчики хрипели надсадным голосом потерявшего понятие об элементарных правилах декламации радиста.
-Раз-раз-раз… - неслось из них.
На вопросительный взгляд старшего вожатого он мог только пожать плечами и сослаться, что, мол, усилитель старенький, акустика ни к черту, хорошо, что еще удалось дополнительно колонки в клуб выбить, а то бы и там гоняли музыку через эти модифицированные раритеты, помнившие голос Левитана и слова: «Внимание, внимание! Говорит Москва!»
Радист, раскорячившись, пытался одновременно чинить розетку, разматывать изоленту и говорить в микрофон. Проходивший мимо художник участливо заметил:
-Да, на многорукого Шиву ты не очень похож!
-Сереж, ради Бога, поговори в микрофон, мне проверить надо! - взмолился радист, надеясь, что хоть две дополнительных руки ему удастся заполучить хотя бы на 5 минут.
-А что говорить-то? Я не умею ничего такого… - ответил художник просто.
- Да и мне в трюм пора, там Дэнис один, сейчас проснется… - добавил он без энтузиазма, лениво и протяжно, пытаясь поскорее соскочить от внезапно навалившегося задания.
-Как что?, - вспылил радист.
-Говори: «раз-раз!»
-Это не интересно, творчества ноль! - разочаровано сказал художник.
-Ну, когда говорить-то? Можно? - взглянув на радиста, спросил он, и,  не дожидаясь ответа, заголосил в микрофон:
-Энэ-бене рабэн, интер-квинтер-жабен, шкворкин-поркин-закупоркин…Закупоркин… Рабэн…рабэн - неслось с задержкой по всему лагерю из серебристых колокольчиков.
Пробегавшая малышня и вожатые первого призыва останавливались и, вслушиваясь в неведомое послание в эфире, супили брови, пытаясь определиться -  и что теперь надо делать? И только вожатые и старшие пионЭры, прожившие в этом лагере по 5-7 лет, спокойно реагировали на будничные приколы старших товарищей, воспринимая  удивительное сообщение как само собой разумеющееся начало новой смены, обещавшей нешуточный оттопыр и приколистский дух последующим 23 дням в ребячьей республике.

В тот год моя крестная подарила мне на день рожденья самый модный в то время спортивный шерстяной костюм синего цвета. Лампасы на брюках, белые полосы на воротнике и манжетах быстро полюбились народу, который быстренько окрестил «олимпийкой» удобную и универсальную в смысле употребления курточку. Все газеты обошел портрет генсека Леонида Брежнева в спортивном костюме.
Ее можно было надевать как свитер, вместо пиджака с брюками, в ней можно было гонять в футбол и лазить по  стройке. Вшитая молния позволяла менять фасон с отложного воротничка на водолазку. Короче, мечта поэта! И у меня появился такой костюмчик!
На правах сторожила, как и многие мои товарищи, открывшие свою «лагерную» историю одновременно с началом обучения в школе, я уже давно оттащил чемодан в кладовку, забил себе койку у окошка, переоделся в новенький спортивный костюмчик и пошел в авиа-ракетный кружок, выяснить, когда уже начнем запускать модели.
-А! Привет! - на ходу привычно отбил мое приветствие, словно мяч пинг-понга  знакомый кружковод - Пойдем, поможешь!
Нагрузившись какими-то трубами, проводами и еще невесть чем, мы потянулись мимо Однорукого, кажется уже уставшего от суеты первого дня, прямиком на центральную линейку.
Центральная линейка! Прямоугольник, разбитый крестом бетонных плиток на четыре равных прямоугольника, в центре каждого из которых находилась клумба с ненавязчивыми цветочками, именуемыми дачниками «Веселые ребята».
Подстриженные кусты какого-то чрезвычайно колючего кустарника, плодоносившего черными ягодами, несмываемый сок которых мгновенно выдавал храбрецов, пытавшихся на себе провести  смертельный эксперимент на выживание. Трибуна – выложенный метлахской плиткой постамент высотой в лестничную ступеньку, за которым располагалась некое бетонное подобие красного знамени. Из центра трибуны, словно серебряный гвоздь антенны космического аппарата, уходил в небо флагшток с вечно скрипящим роликом, напоминавший хрипловатый голос  Утесова, монотонную песнь  которого мы слушали два раза в день при подъеме или опускании флага. В отдалении справа и слева за линейкой стояли как старшие братья громоотводы – такие же серебряные конструкции на раскинутых как стабилизаторы ракетных кораблей бетонных основаниях. Иностранным агентам даже не надо было напрягаться, чтобы сделать вывод – это место в лесу всеми своими постройками кричало: «Нас сделали на ракетном заводе!»
Но смену еще не открыли, и флаг, ясное дело, пока только примерял старший вожатый. А могучие елки, помнившие, по всей видимости, не только оборону Москвы 1941-1942 годов, но и обозы французской наполеоновской армии, с трех сторон окружали линейку, придавая некую камерность происходящему здесь.
Деловито кивнув старшему вожатому, кружковод направился прямехонько к одной из клумб. Вонзив в самый ее центр бур типа рыбацкого, он начал методично вращать его, периодически вытряхивая землю.  Занятие не из самых увлекательных, поэтому уже через пять минут в дело вступили руки подрастающего поколения, то есть мои.
-Ровней, ровней держи! Ракета должна прямо в небо уйти, а не в сторону «Дружбы» - наставлял он меня, примеряя к образовавшейся  дырке в земле круглую нержавеющую болванку, к которой с помощью современных технологических достижений была приварена тонкая трубка, выполняющая роль направляющей, по которой ракета и должна была сверять направление своего полета.
Чувство гордости за предприятие моих родителей, где так запросто можно найти на свалке секретный металл - титан, использовать аргоновую сварку и еще черте что!  Проклятые империалисты сдохли бы от зависти, если б узнали, что все это не только идет на изготовление секретных двигателей, но даже простые мальчиши в пионерском лагере тачают из них свои,  пока маленькие, но уже летающие ракеты.
«Textiglass» - отсвечивала черным глянцем по желтому корпусу красивая иностранная надпись.
-Сереж, а что это значит? – спрашивали пацаны в кружке.
-Что-что, название такое! - отвечало светило конструкторской мысли, хлюпая носом и заводя глаза куда-то вверх и вправо, от чего казалось, что название это очень секретное и простым смертным совершенно необязательно знать об его истинном содержании.
Если б мы знали, что трафарет с этим названием случайно оказался под рукою и просто подошел по размеру. Что некогда было рисовать да выписывать другие слова, когда вот он, готовенький, и буквицы не русские! И вот теперь эту ракету кружковод прицепил круглыми кронштейнами к направляющей и медленно опустил всю конструкцию в центр клумбы. Кроме цветов не было видно ни чего!
Вот это класс! На открытии, когда весь лагерь замрет при подъеме флага, из-под земли, шипя и брызгая снопом искр, вылетит ракета и уйдет  в небо, оставляя остатки едкого дыма и запах сгоревшей селитры. Только представив это, я уже без всяких указаний пошел ковырять такие же шахты еще в трех клумбах.
Шутка ли, я причастен к тайне, которую еще не знает ни кто в лагере! Растащить провода электрозапала от аккумуляторной батареи -  было делом пяти минут,  и подземная секретная ракетная установка была готова.
-Ну что,- серьезно произнес кружковод – дело  сделано, надо бы и рвануть для порядка!
 Да как же не рвануть! Авиаракетный кружок тем и отличался, что помимо моделей ракет, различных катапульт, гонявших баяниста по футбольному полю, кордовых моделей для пилотажа и воздушного боя, частенько его питомцы пилили большим драчевым напильником слиток магния – «летающего металла», который был не только легким, но и составлял замечательный  тандем с марганцовкой в самодельных бомбочках и зарядах для самопалов.
Вот и сейчас кружковод достал из кармана тренировочных штанов два-три подобных изделия и стал вставлять в них бикфордов шнур – небольшие, сантиметров десять, жгутики ткани, пропитанные специальным составом и запанированные то ли порохом, то ли селитрой с углем. Каждый жгутик состоял из нескольких, свитых в единый запал, который вставлялся в нужное отверстие и давал несколько секунд времени, чтобы метнуть опасный снаряд подальше от себя после того, как спичка или зажигалка своим острым язычком заставит его кончик зашипеть, разбрасывая искры.
-Давай спички! – произнес кружковод обыденным тоном, как будто у рядового пионера можно было спросить не только спички, но и найти в его карманах много любопытного.
Это отчасти соответствовало действительности. Карманы моих новых олимпийских штанов оттягивали ключи от чемодана, лампочка для фонаря, медиаторы для игры на гитаре и внушительный ключ для регулировки грифа. Там же лежал ворох записок от девчонок с адресами и телефонами, огрызок карандаша и две шоколадные конфеты. Спичек не было.
В этот момент я почувствовал, как мир вокруг меня рухнул. Мне оказали высокое доверие, допустили к тайне -  открыли место, где будут спрятаны ракеты…. А я! Я даже спичек не удосужился достать! «Эх, ты!» – казнил я себя!
Вопросительный взгляд кружковода слишком долго остановился на моем, испытывающем море чувств лице, но не найдя на нем нужного ответа, по привычной траектории ушел вверх и вправо, в сторону старшего вожатого. Мы вылезли из цветов на выметенные плиты главной линейки, и пошли к нему.
Как нечто самое обычное, старший вожатый окинул взором предъявленные ему бомбочки и достал зажигалку.  Ребристое колесико сделало свое дело, искры запалили фитиль бензиновой зажигалки, а он в свою очередь передал огонек пламени бикфордову шнуру. Еще мгновение и улетевший в синь пионерского неба черный комочек в изоляционной ленте громко бумкнул, разрывая свою сущность на части. Оставив вместо себя небольшое вонючее облачко, останки   бомбочки упали в кусты.
-Ну, Ляля, горазд ты тешиться! - одобрительно сказал старший вожатый - Дай я тоже попробую! - засуетился старший вожатый, забирая последнее, внушительных размеров изделие авиа-ракетного кружка.
-У тебя не кружок авиамоделистов, а школа террористов просто какая-то! - продолжал он весело.
Кружковод расценивал слова в свой адрес как комплимент, и потому все мы как-то совсем близко собрались в кружок и запалили очередной запал.
В нашем лагере художник очень уважал рассказы про бравого солдата Швейка и любил цитировать то фразы, то  песни. Многие ребята неоднократно перечитали с его подачи это нетленное произведение, и песню про канонира Яборку, которую распевал Швейк, начиняя торпеды пироксилином (взрывчаткой), знали наизусть. Не буду  приводить весь текст этой немудреной солдатской песни, но последние строки: «Снаряд тут понесло – Ой, лада-гей-люли! Башку оторвало – Ой, лада-гей-люли!» - несомненно, относятся к моему рассказу.
В широкой морской ладони  старшего вожатого располагался предмет, замотанный черной изолентой. Форма его была неопределенна. В основе была толи батарейка от электрического фонарика, то ли коробочка  из-под зубного порошка, но главным было не это. Главным был запал, который от долгого пребывания в кармане тренировочных штанов кружковода, залохматился и разделился на три самостоятельных жгутика. И,  если два из них еще как-то сохраняли видимость единого целого, переплетаясь и цепляясь друг за друга, то  третий объявил о своей незалежности и оттопырился в сторону. Однако в месте поджига, где отдающий бензином фитиль зажигалки пытался засмолить бикфордов шнур, тоненький отщепенец возвращался на место, соединяясь в полноценный запал.
Наконец пламя побежало, тоненький жгутик даже не пытался сопротивляться огню и сгорел почти мгновенно, не дав старшему вожатому времени на замах и бросок. Бомба ахнула, едва отделившись от ладони.
Надрессированный на нештатные ситуации со своими подопечными кружковод свернулся в штопор, тем самым прикрыв меня от взрыва, и уйдя по-пластунски в четвертое  измеренье, вынырнул где-то за бетонным образом трибуны. Меня же, как не такого прыткого, просто завернуло винтом, как будто скользячкой осадив здоровенным дрыном по спине, ударило ярким по глазам. В ушах воцарился звон, словно после набата бить перестали, но послевкусие его не уходило из головы, пытаясь разнести ее как ореховую скорлупу.
«Ой-лада-гей-люли…!!!» - гудело в голове. В глазах резало от невесть откуда взявшегося песка.
-Жив? Жив? - откуда-то издалека доносился голос кружковода.
-М-мы-м-м-м!!! - отвечал я, крутя головой и садясь на корточки.
Какие-то руки приподняли меня, повели к уличному умывальнику промывать глаза, а потом положили на мою койку.
«Он пушку заряжал, и в небо направлял…» - не оставлял мою голову героический канонир Яборка. Голос у него был хриплый, противный, а изо рта пахло пироксилином, плохим табаком и жженой селитрой.
Часа через три меня отпустило. Глаза все еще чесались, но последствий удара по нижней части спины благодаря спасшему меня кружководу я не ощущал.
Ребята сообщили, что старшего вожатого увезли в Рузу в больницу и ему там придется пробыть какое-то время, поэтому открытие лагеря несколько задержится.
Физиология неотвратимо гнала меня к зеленому пионерскому домику, и я стал шарить вокруг себя, в надежде найти одежду. К счастью мой олимпийский костюмчик лежал рядом и я, надев свою гордость, побрел продувать кингстоны. Чувство, что новый олимпийский костюм будет правильно воспринят моими товарищами, а главное, девчонками, доставляло приятное послевкусие к тому, что произошло, грело и помогало забыть происшедшее.
Пробежавшая навстречу мне стайка «чебурашек» дружно рассыпалась, оглашая задорным смехом чистый воздух первого дня очередной смены пионерского лагеря.
«Салаги!» - подумал я, заходя в умывальник помыть руки и еще раз сполоснуть не успокоившиеся от рези глаза.
Поднявшись на веранду деревянного корпуса, я увидел готовившуюся к открытию лагеря  Маринку Евсееву. Обладая хорошей фигуркой и природными пшеничными волосами,  девчонка вертелась перед зеркалом, пытаясь изобразить из своих роскошных волос какую-то немыслимую прическу. Вот ведь, стандартная синяя юбочка, пионерская рубашка с погончиками согласно уставу пионерской организации, галстук красный на шее….  Но все одето как-то не так, как–то напоказ! С каким-то вызовом к окружающим: «Смотрите, вот я какая!»   
Правда, характер у нее был прямо противоположным ее внешности, что привело мои с ней отношения в состояние войны. Не холодной войны соцлагеря с каплагерем, а конкретной войны в Африке с известным тогда диктатором Чомбой!
Ну не мог я пройти просто так мимо! 
-Маринк, чегой-то ты так вырядилась как пугало? - между прочим бросил я, протирая глаза.
-Пугало? На себя посмотри, хам! - утерла меня Маринка.
Как раз в это время я оказался на ее месте перед зеркалом. Глаза мои несколько отпустило, и я уставился на свое отражение в зеркале. Зеркало занимало пространство от пола до потолка, и хоть и было ровесником первых пионерских отрядов, в коричневом багете смотрелось неплохо и достоверно отражало заглядывающих в него персонажей. За это его не любили некоторые девочки в отряде и пионервожатые с утра. И вот в него посмотрелся я.
Бедная моя крестная! Бедная моя мама! Они так хотели, что бы я выглядел красиво. Они все для этого сделали! А я, бездушный, неблагодарный, дебил!!!
В зеркале на меня смотрел гуманоид с распухшими красными глазами-щелочками под вихрастой кудрявой шевелюрой. Это был не конец. Одет он был в синий спортивный костюм в мелкую сеточку. Можно сказать, что это был дуршлаг, марля, сачок для бабочек! Боже мой, это был мой НОВЫЙ олимпийский костюм!!! Вот это был конец!
Опилки магния честно сделали свое дело, проделав в шерстяной ткани множество ровненьких мелких дырочек. Теперь он годился для ловли гольцов в речке Капаньке, но не что бы ходить в нем! Он не годился даже для комического футбола, костюма Лешего, спецодежды ассенизатора Василия Ивановича!
Тряпка для мытья полов – вот на что он годился!
Из моего тела вынули позвоночник, спесь и наглость испарились, и я остался наедине со своим отражением. Уж не знаю, что выражало мое лицо, но сзади на мое плечо легла девчоночья рука.
-Снимай, я в кружке «Мягкая игрушка» заштопаю! - сказала Маринка.

Открытие смены прошло на следующий день. После вноса знамя дружины и подъема флага, из клумб, с фонтаном искр и торжественным шипеньем, ввысь унеслись ракеты, наделав много визга среди малышни.
Старшему вожатому врачи промыли глаза, а коллеги  сняли стресс  спиртом с секретного предприятия.
Я сдавал рапорт с уже нормальными глазами. Радист все также мучился с микрофонами.
Мой костюмчик штопали две смены. По началу,  у девчонок было искреннее желание мне помочь, потом, когда стало очевидно, что штопать рыбацкие сети занятие неблагодарное, его стали отдавать в наказание за провинности. Но я его все же одел однажды, когда играл богатыря в детской игре «Кругосветка».
В шлеме со щитом и мечом я сидел в орешнике в лесу и ждал, когда отряд «чебурашек» пройдет мимо, чтобы выйти из засады и задать им свои вопросы. Когда же я вышел из своего куста, детишки начали так смеяться, что мне не оставалось ни чего другого, как засмеяться вместе с ними, устроить потасовку, кашу-малу, что было воспринято с большим воодушевлением.
-Я завагил этого монстга в дганой шкуге! - вопил ненормальный октябренок, прыгая у меня на спине и молотя ручонками по пластмассовому шлему. Остальные просто висели на моих членах и пальцами старались защекотать до икоты через многочисленные дырки в моем новом олимпийском костюме.




Вожатая Женя

Каких только людей не забрасывало в наш лагерь волею судьбы.  Многие из них прошли обочиной жизни, не нашли себя в пионерском лагере или не хотели этого. Так, занесло приливом,  надо отсидеться, перетерпеть и плыть дальше…. Такие персонажи долго  не выдюживали. 
Практически весь персонал проходил как хорошая водка «тройную очистку». Сначала  начальник лагеря и его команда хоздвора проверяла на вшивость новенького – как работает, как контачит, сколько пьет, держит ли удар и хорош ли в компании. 
Затем, хочешь ни хочешь, приходилось общаться с вожатским коллективом и его лидером – старшим пионервожатым. В этот коллектив входили не только пионервожатые и педагоги, но и руководители кружков, физрук, начальник клуба, заведующий зооуголком.
Процедура была не из простых,  и с кондачка, так вот запросто, не проходила ни у кого. Лишь многолетние отношения давали позитивный результат, прочее же безжалостно отметалось.
Худшим вариантом было быть поднятым на смех. При этом форма исполнения могла быть различной – от сатирических куплетов до пародии в вожатском спектакле. После этого объект мгновенно приобретал неслыханную популярность, которая докатывалась аж до профкома НИИ ТП, после чего следовало оставление лагеря и возвращение на постоянное место работы.
Последним фильтром были дети. Они знали всех – от сестры–хозяйки Тамары Прокофьевны, строгой и молчаливой, до ассенизатора и водовоза Василия Ивановича – немного суетливого, со смешной дикцией, невысокого человечка в кирзовых сапогах, но принципиально беззлобного.
Если к  Тамаре Прокофьевне в банный день тянулись вереницы пионеров с тюками постельного белья, то больше всего доставалось вожатым, которых сестра-хозяйка совсем не по-сестрински  отчитывала за рваные наволочки, пропавшие простыни, уподобляясь фельдфебелю с усами и голосом лагерного «колокольчика» на центральной линейке. Зато на отрядные дни рожденья та же Тамара Прокофьевна щедро отсыпала в чистые наволочки шоколадные конфеты, печенье и прочие яства, которых и так хватало в ребячьих чемоданах. Дети ее уважали, но не боялись. Вожатые наоборот  побаивались.
На водителях санитарных машин  дети просто ездили верхом, играли с ними в футбол и гоняли в горелки.
Василий Иванович, любил поиграть с пионерами в пинг-понг. Его манера игры веселила ребят старшего отряда. Маленький, с короткими ручками, он не мог дотянуться до шарика у сетки, чем  пользовались длиннорукие пионеры старших отрядов.
Во втором отряде дети также не хотели поддаваться взрослому и безжалостно громили его на теннисном столе. Короткая прическа жестких волос его вставала дыбом, но немного выпученные круглые глаза его все равно оставались добрыми и смеющимися.
Зато в третьем отряде он играл на равных и даже иногда выигрывал. Проходящий мимо вожатый подначивал водителя:
-Пора тебя, Василий Иванович, в сборную отряда по теннису включать!
-Тренером, тренером! – отшучивался тот, округляя слова сложенными в дудочку губами,  - Ну, на крайний случай, играющим!
Но если кто пришелся не по вкусу, то берегись! 
Разномастная обезьянья стая малышей могла стоя в отдалении показывать на него пальцем и, кривляясь, дразниться всем своим видом показывая, что ему тут не место. Степень неприятия могла и повышаться, и тогда в предмет насмешек летели шишки  больно, не по-детски, ударяя без разбору то в бок, а то и по голове.
Надо признаться, что начальники у нас были люди приличные, солидные и, главное, не лезли по большому счету в дела пионерской дружины.  Каждый из них был сугубо индивидуален. Я помню скромного седого дедушку, который всегда ходил в костюме и напоминал доброго Деда Мороза. Ему на смену пришел крепкий коренастый  мужик в белом халате, так лихо закручивающий подачу с прогибом на волейбольной площадке, что мог один выиграть всю игру только на них.
-Что, мягкие игрушки! Легли на землю, отобрали подачу? Шишок под носок не хотите! - бросал он вожатым, нервно суетящимся у сетки. Его сгубила диета – три дня кряду он питался только свежим коровьим молоком, а следующие три «горючим топливом ракетчика». Но ни кто не видел его на территории детского городка в недостойном виде. Он просто исчезал в своем домике, и лишь приближенные к нему лица могли достучаться  или дозвониться по неотложным вопросам. Что мудро, ибо телефонные провода запахи не пропускают.
Несколько лет  лагерем руководил человек, прошедший огонь и воду пионерского лагеря. Он работал и вожатым, и кружководом, и физруком, и вот, дослужился до начальника. Я знавал его в былое время, рос вместе с его детьми, а однажды даже держал ответ за бойкот, объявленный мною вожатой, которая считала, что отдыхают в лагере, прежде всего вожатые, ну, и немножко дети, а «тихий час» - это для нее. Могу признать, что был он начальником справедливым, но любил окружать себя прихвостнями и немножечко заступал за черту в отношениях с вожатским коллективом. Тем не менее, на спортивных площадках его рослая фигура с лысым черепом всегда держала оборону и наступала мощно, уверенно, не оставляя шансов на случайный результат.
Были и другие начальники, но все они очень скрупулезно подбирали коллектив, заботясь о его сплоченности и работоспособности, ограждая его от излишних контактов с вожатыми и детьми, скрашивая его досуг талантами лагерного баяниста или залетной гитарой падкого до запретных  напитков вожатого.
  Поэтому  «сливки» хоздвора, хотя и держались  несколько обособленно от вожатых, но были вполне дружелюбны.
Ну,  а как не будешь дружелюбным, если почти у каждого родное дитя было в отряде. Каждому родителю хочется, чтобы его ребенка в тихий час отпустили к мамочке погулять по лесу или покупаться на бассейн.
  - Светочка, солнышко, - кричала такая мамаша своей восьмилетней дочке, резвящейся на мелководье - Выходи, ты уже целый час купаешься!
На что  дочка недовольно фыркала и, не переставая окружать себя фонтаном из брызг, продолжала весело приседать и размахивать руками, превращая воды бассейна «Бучило» в водяную пыль.
-Светочка, радость моя - не успокаивалась мамаша –  У тебя уже губки синенькие …. Выходи из воды!
На что дитятко разворачивалось к родительнице  спиной, весело бежало по кромке бассейна, высоко подбрасывая тощие  воробьиные коленки и шлепая маленькими ступнями по зеленовато-голубой глади  нашего лагерного моря.
-Светочка, сердце мое! -  начинала нервничать и закипать мамаша – Да ты уже дрожишь вся и цыпками покрылась….  Выходи из воды!
-Не-а! – безапелляционно  бросало через спину ангельское создание, продолжая взбивать водяную стихию всем своим тельцем, барахтаясь и визжа от восторга.
-Светка, ну-ка марш на берег, собака безобразная! А то выпорю! Пришедшая в ярость мать, потеряв терпенье, решительно направлялась к воде и, зацепив за руку-веточку, тащила свое чадо на берег. Чадо выкручивалось, отбивалось, кричало:
-Не хочу! Я еще!
Сочный шлепок по заднице, слышный каждому отдыхавшему на бассейне в тихий час, разом решил все пререкания молодого поколения и родителя. Как – будто в торшере  нажали на выключатель и свет погас.
Короче, большая семья пионерского лагеря жила единым организмом.
В наш первый отряд приехала вожатая Женя. Если честно, то по нашему мнению, она была старовата для гремучей смеси первого отряда. Жгучая темного оттенка крашеная шатенка с ярко красными губами явно не советской косметики и глубокими подведенными глазами Анидаг  из «Королевства кривых зеркал». Узкие бриджи  до середины икр и блузка «мэйд ин оттуда» поначалу напрягали не испытанный буржуазными изысками незатуманенный взор пионеров. Особенно настороженно смотрели девчонки, инстинктивно разминая и разглаживая свои синие юбочки. Пионерский телеграф быстро донес, что Женя преподаватель музыки в консерватории, педагог по фортепьяно. И, кажется, что ее ребенок в самом младшем отряде, и она бегает его проведать.
Да мало ли кого в лагерь присылают! Это обстоятельство ни сколько нас не тревожило, тем более, вела себя вожатая смирно, особо не зарывалась, а  интеллигентность и воспитанность, проявленные в общении с нами, позволяли даже несколько ослабить уровень дисциплины в отряде. В общем, нас все устраивало.
Особенно меня, поскольку в тихий час я обычно бежал в авиа-ракетный кружок, руководитель которого Ляля, частенько отпрашивал меня то уголок оформить перед приездом комиссии, то модели подготовить к выступлению, а то, как он предложил, строить одинаковые модели и получить на них разряд по авиамоделизму. Короче, я работаю, он выступает продюсером, промоутером, про….  Как это в мультике про Вовку в Тридевятом царстве: «А что, вы и есть за меня будете?»
Другой страстью была музыка. Уж коли привезли в лагерь оборудование для вокально-инструментального ансамбля с настоящими барабанами, гитарами, органолой «Юность», то надо было оторваться в этом направлении на полную катушку. Я выбрал для себя бас-гитару в форме скрипки. Толстые струны на молчащем оборудовании вообще не звучали, дергай их хоть пальцем, хоть медиатором – целлулоидной пластинкой в виде сердечка. Зато, когда по усилку пробегала зеленая полоска, свидетельствующая, что напруга пошла,  самое легкое касание струн тотчас отзывалось  тяжелой вибрацией между позвоночником и пупком формирующегося детского тела. Музыка  при этом ощущалась не только через уши, но и всем организмом, в котором физически дрожали и пытались сорваться с мест внутренние органы, так хорошо знакомые по плакатам гражданской обороны о последствиях радиоактивного облучения при ядерном взрыве.
На шестиструнной гитаре «Торнадо» с множеством кнопок и переключателей я играть не любил. Во-первых, играл плохо, т.е. совсем не играл, только пробовал. А во-вторых, четыре струны – это  все же полегче. А потом, интересно смотреть, как какой-нибудь пострел неосторожно приблизится к колонке вплотную, а тут ты и дернешь струну. Безумные глазенки октябренка разлетаются в разные стороны, уши прижимаются к щекам, а цыплячьи коленки повисают в воздухе, в попытке не оторваться от отброшенного взрывной волной тщедушного тельца. Пролетев метр или два, ошалевший чебурашка встряхивался как китайская хохлатая собачка и с видом глушенного окуня решительно двигался на прежнее место, закрепить ощущения невиданного аттракциона. Наблюдать за этим постоянно не было никакой возможности, поскольку надо было еще надсадно голосить в хрипящий микрофон: «Мы к вам приехали на час! Привет! Бонжур! Хэллоу!»   
Танечка Коронцвит старательно давила на клавиши органолы, которая привыкла выдавать свои электрические звуки только после того, как в оркестровке НИИ ТП на нее проливали дешевый портвейн, отчего где-то что-то перемыкало и уже, представив себя органом Хаммонд, раздолбаный музыкальный инструмент  радовал окружающих синтезированными звуками. Понятно, что в пионерском лагере с портвейном была засада, поэтому инструмент артачился, категорически не хотел держать строй, а если и играл, то норовил так садануть педалью в ответственный момент, что самое тихое «пьяно» превращалось в громоподобное «крещендо».
Сначала наш джаз-банд разучил две-три песенки для пионерского концерта, а потом дело пошло и мы доросли до того, что бы играть  вечером на танцах. Свою лепту внес вожатый второго отряда Володя, который был по тогдашним меркам крут! Модная стрижка под «шведского мальчика», голос с хрипотцой под Высоцкого, батничек и джинсы вдогонку… Володя помнил еще монстров российского рока  - группу «Сокол», а нам между делом помог разучить несколько песен модных в то время ансамбля «Червоны гитары» Северина Краевского из Польши и Карела Гота из Чехии.  Конечно, это была еще та музыка!
«Лес горит, пылают горы…!» - однако старожилы говорят, что от нее ни кто не умер, что тоже неплохой показатель.
Моим басовым образованием занялся заехавший в лагерь отец Катюши Бариновой, показавший рок-н-ролльный ход, с которого начинают все гитаристы. Кожа на моих пальцах сначала дубела, потом надувались пузыри, потом все рвалось, обнажая розовую основу, потом рвалась и она. Но я неумолимо отодвигал костяную пластинку медиатора,  и продолжал бубухать на своей бас-гитаре. Теперь бубуханье практически не прекращалось, чему несказанно радовались чебурашки, подталкивая к моей колонке все новых и новых ценителей аттракциона встряски ливера посредством акустического удара.
Женя, долгое время обходила клуб стороной, избегая слушать рев и скрежет кузнечного цеха, который мы развернули в ККЗ «Лесная тишина». На моей памяти это  было одно из немногих лет, когда люди, занимавшие грим-уборные в качестве постоянного места жительства в пионерском лагере – художник и плаврук, в один момент собрали вещи, съехали и растворились где-то в октябрятских корпусах. В храме искусства царил шабаш! Мальчишка из детского дома, сидевший за барабанами, выкладывал в своих пассажах такие антраша палочками, такие дроби с переходами, что барабаны в замешательстве не успевали выдать один звук, когда от них требовали уже два других. Тарелки с искромсанными краями перешли от звона к дребезжанью, хэт  шлепал своими губами не успевая глотнуть воздуха, а в бочку с неумолимой монотонностью пулемета «Максим» молотила колотушка расхлябаной педали.
Женя внесла в наш  анархичный необузданный стиль свою  интеллигентную ноту. 
-Мальчики – сказала она – А вы можете играть без электричества? 
Вопрос был неуместным и провокационным. Как это на электрических музыкальных инструментах играть без электричества? 
-Вам надо послушать себя со стороны. Вы же себя не слышите! - продолжала вожатая. Если честно, то нам этого и не надо было вообще! Но она как-то так умело продолжила  наш разговор, что мы убрали звук до минимума, перестали хрипеть в микрофон, и даже обнаружилось, что поем в терцию. Не скажу, что наш ансамбль  после одного разговора с Женей стал другим, но то, что в нас что-то принципиально переломилось – это совершенно точно. Поэтому на  очередном «Огоньке» с пионерским лагерем «Дружба», когда дело дошло до танцев, Женя, блистая вечерним платьем словно в консерватории, вышла на сцену и объявила:
-Джон ЛенОн и Поль Маккартини – Естердейз! Исполняет ансамбль пионерского лагеря «Звездочка».
И тут мы заиграли. Конечно, в консерватории нас не ждали, но это был уже и не кузнечный цех. Цех был позже, когда раздухарившиеся пионеры кричали: «Давай «Мы к вам приехали на час». «Зайчиков» давай!!!»
Извини, Женя, но эти песни сыграть без скрежета металла и перестука колес бронепоезда невозможно!
Когда в конце смены Женя подошла ко мне  и совершенно по-взрослому спросила, не хотел бы я заняться серьезной музыкой. Вопрос требовал немедленного ответа, но, пойманный на бегу между подготовкой к встрече рассвета и  празднованием Дня авиации, я был морально не готов. Объяснений не было.  Мое сознание, сформированное  на болотных лежанках вокруг Головинских прудов, где по выходным дням тренировалась команда мотоциклистов с колясками, где пролегал Великий путь через болота от дорогого  района кооперативных домов  в наши заводские дебри фабрики им. Петра Алексеева и Лихачевки, где постоянно проходили пацанские стычки и разборки,  мое  сознание было не готово воспринять, что такое серьезная музыка. Для меня серьезней Битлз, Криденс и Роллингов ни чего не было. Да и откуда я мог знать, что мне предложили изучать игру на фортепиано -  Чайковского и Стравинского, Гайдна и Моцарта…  Извините, этих ребят я тогда просто не знал. Нет, я про них слышал, но отличить одного от другого - это было нереально! Да и пианино в нашу однокомнатную квартиру поставить было некуда.
-Спасибо, Женя, - ответил я, собрав всю обнаружившуюся во мне вежливость – Но я, наверное, к этому не готов. Извини.
В моем доме до сих пор на почетном месте в боевом строю четыре гитары, одна укулеле, два синтезатора, губная гармошка, бубен и еще куча усилителей, педалей эффектов и комбики с микрофонами. Но иногда под ложечкой засосет, и давнее предложение заняться серьезной музыкой всплывает как облачко  возможностей, предоставленных в детстве небом, которое  не смог разглядеть или оценить. И легкое сомнение возникает в душе. Спасибо тебе, вожатая Женя!



Фестиваль сказок

Вожатский коллектив пионерского лагеря «Звездочка» отличался какой-то неуемной преданностью своему делу – работе с пионерами.  «Ты не человек, ты – вожатый!» - говорил старший вожатый на планерках.
«Если пионеЭр залез на баскетбольное кольцо и повис на нем вниз головой, имея все шансы упасть на землю, а ты находишься на другом конце лагеря, то в момент, когда ребенок оторвется от щита и полетит вниз, ты обязан быть под щитом!» - под этим девизом и работала педагогическая машина.
Поразительно, но даже  по ночам, когда  на сцене ККЗ «Лесная тишина» собирались  укатанные за день призванные для работы с детьми молодые и не очень люди, отвлечься, расслабиться, поделиться мыслями, да просто отдохнуть, даже в это время все разговоры были только о пионерах.
-Мамонт! Ты – исчадие! - страшно вращая зрачками давил старший вожатый, бросаясь вперед всем сухим, жилистым телом, примеряясь, как бы сдвинуть глыбу  внешне безразличного и даже несколько флегматичного молодого человека, закусывающего  холодной котлетой с ужина.
-Да ты кроме своей эскадры, да военной игры ни чего и придумать не можешь! Ну, кого ты воспитал, кроме Бабошкина? - продолжал он наседать, не замечая хитрой улыбки, спрятанной за такой популярной маской как очки с усами. Маска тщательно пережевывала «пятое питание», смачно хрустя огурцом с пионерского сада-огорода. Жирные листья зеленого салата исчезли в энергетической топке вслед за огурцом почти мгновенно. На усах остались висеть крошки хлеба, которые видимо совсем решились начать вить себе гнездо под носом вожатого, но тот  одним движением руки отряхнул свое  богатство, восстановив соответствие усов гигиеническим нормам доктора Пилюлькина.
-Вот ты разошелся, Типа! Словно сказочный герой… - вяло парировал друг и защитник детей. Было очевидно, что делать два дела сразу он не любил, причем свято следовал традиции: «Когда я ем, я глух и нем».  Запахнув плащ-палатку цвета хаки и проверив фонарик дважды щелкнув выключателем, он провел лучом по дальнему углу клуба, где наставленные друг на друга стояли ряды кресел, сдвинутые сюда его пионерами с прошлого «Огонька».
-Да уж, не «Огонек» получился – сказка! Кстати, вот тебе и тема – надо в театре сказку поставить! Про Шишигу какого–нибудь. А что, Бабошкин потянет. Он талантливый! - уже совсем собираясь уходить, бросил вожатый -  А то еще, пусть каждый отряд свою сказку поставит.
-Ну, Мамонт, ты дудак! Это ж целая неделя понадобится только, что бы показать! - медленно приближаясь к состоянию паровозного свистка, прошипел старший вожатый, подбирая очередную фразу, чтобы вкатить сполна за безумную идею.
-Григорьич! А задники ты успеешь нарисовать для спектаклей? Восемь отрядов, восемь задников!
-Типа, я что полоумный? Восемь задников размером три  на четыре метра… Мне всю смену рисовать! – раздался голос из зрительного зала, где на коленях по полотнищу очередной декорации ползал могучий человек.
-Один малохольный прибежал в плащ-палатке – уголок отрядный сделай ему. Был бы нормальный, а то инопланетянин какой-то с Альдебарана. Ты знаешь, что Мамонт -  это бурдюк с пчелами на колесах? Они ими думает. И сигналы посылает в космос  симпатии своей  - Географине Викторической - эмоционально отреагировал обычно немногословный художник, не расстающийся со своими видавшими виды тренировочными штанами с отвислыми коленками. В них он обычно передвигался  по склеенным полотнам миллиметровки, ваяя то лесную поляну с расщепленным  стволом упавшего от удара молнии дерева, то стойку бара ковбойского салуна.   Благо,  в ракетном институте, где основная профессия – конструктор, чертежной бумаги было предостаточно. Подумаешь, вместо очередного чертежа какой-нибудь управляемой форсунки двигателя, на ней изобразят декорации для пионерского спектакля! Оборона не пострадает, а детишкам радость!
Заслуженные кеды художника со смятыми пятками  - так удобнее было для работы -  обычно стояли у размеченного будущего шедевра с раскинутыми язычками, поскольку шнурки давно были использованы для какой-нибудь очередной поделки. Вот и теперь, поднявшись с колен, как некое ракообразное, он прошел по свеженамалеванному шедевру босыми ногами и вдвинул их в кеды.  Могучее тело, словно трехголовое чудище Змея Горыныча, тяжело выдыхая почти раскалившийся до состояния искр воздух, вползло по ступенькам на сцену, где находились основные действующие лица, восседая за столом художника, уставленного тазиком  с котлетами и тазиком с зеленью пионерского сада-огорода. Водки не было. Ее не было уже три дня и потому настроение было не то, в разговоре присутствовала нервозность,  и  шутки были резкие и колючие. Придвинув вплотную к лицу  давнего товарища свои песнярские усы, художник приподнял очки и заглянул в глаза старшему вожатому.
-Ты это серьезно? Да ты умом тронулся! Я не подписываюсь! Нашли мыша и гоняют не спеша! - распаляясь,  запричитал он.

Еще с утра было такое хорошее настроение. Его малолетний сынишка  Дэнис научился плавать и проплыл почти весь  бассейн вдоль берега. В тихий час удалось сходить за грибами в лес,     и   результаты охоты составляли его гордость. Желтый обогреватель в его «трюме», старательно увешанный проволочками и решеточками, на которых сушились обработанные и нарезанные грибы, работал на всю катушку, пополняя закрома родины  снедью на зиму. Запах сушеного гриба витал повсюду, внося свой оттенок в общий вкус свежайшего лесного воздуха пионерского лагеря, смешиваясь с ароматами разнотравья, смолой елки и сосны, влажной ноткой реки Капаньки и вечернего бриза с бассейна «Бучило».
-Типа, скажи, что ты пошутил! - умоляюще заглядывая в глаза старшему вожатому, продолжал художник.

Вожатая Женя, хоть и впервые примерила на себя вожатский галстук, была профессиональным педагогом, да еще и творческим работником – преподавала по классу фортепьяно, поэтому  решение об участии всех отрядов в фестивале сказок приняла стоически и даже с некоторой радостью. Днем она пыталась договориться с отрядом о выполнении «обязательной программы» - дежурство по лагерю, уборка территории, участие в спортивных мероприятиях, - что ее мало волновало. Зато после отбоя, она мучила старенький проигрыватель «Аккорд», напрягаясь, чтобы разобрать слова на детской пластинке. Через две бессонные ночи был готов сценарий сказки «Новое платье короля».
Уж неведомо простым пионерам, каким образом, но в костюмерной Большого театра были заказаны костюмы к спектаклям – камзолы со стразами, кринолины с шитьем, чулки с подвязками, шляпы с перьями и перчатки с дырами. Вот так, роли расписаны, костюмы доставлены, оставалось самое главное – определить актерский состав. И тут началось.
В то золотое время многие вопросы рассматривались иначе. Например, ботинки с намеком на иные цвета,  кроме черного или коричневого,  могли быть истолкованы как девчачьи. Это влекло за собой не просто разборки, но и совершенно конкретную драку с синяками и шишками. Какие уж тут туфли на каблуках с пряжками, да гольфы с подвязками? Раз надел, потом не отбрешешься! А эти смешные штаны, короткие как шорты, с резинками как на девчачьих трусах, да еще в форме «фонариков», расфуфыренные золотой и серебряной вышивкой? Не то что бы одеть, просто прикоснуться к этому, уже было кощунством перед зарождающимся мужским эго!
-Что, быть министром? Да хоть папой Римским, но не в этих нарядах! - отбиваясь от вручавшей сценический костюм вожатой, кричал паренек, смешно уворачиваясь и, отступая  за теннисный стол на веранде.
- Да меня мамка не признает и домой не пустит! А был бы жив отец – вообще бы убил! Пацаны, ну посочувствуйте! Я ж не вру!
-Ничего, если я в кедах? Не приучен как-то на каблуках-то! - гундосил другой, пытаясь отвязать туфли размера на три большего, чем надо. Атласная лента замоталась вокруг  золотого цвета пряжки и решительно не хотела отпускать ногу мальчишки.
И только девчонки с интересом и удовольствием наряжались в корсеты, кринолины и всю эту галантерейную чушь, соглашаясь на любую роль, лишь бы в костюме.
Признанной красавице отряда Ленке Глазовой, известной кривляке, предложили главную роль, и вот она уже вертится перед зеркалом на веранде, подтягивая перчатки до локтя, оправляя корсет и взбивая модную прическу светлых волос.

Вожатая Женя вынесла на веранду набор иностранной косметики, что привело девочек в состояние экстаза. Они облепили ее словно пчелы королеву. Еще немного и начнут отсекать нектар!
Но не так проста была вожатая Женя!
-Вот, девочки, для каждой слова, - сказала она как бы, между прочим, рассовывая по две – три страницы мелкого текста в девчоночьи руки в шелковых перчатках.
Ай, молодца! Ай, умница! Кто ж теперь откажется?

Наша волейбольная команда гоняла мяч на площадке у дуба. В последние два года мы все как то вытянулись и подсели на волейбол. Одержимый вожатый заронил в нас  свое безумное семя, и вот теперь оно взошло и распушило свои соцветья в виде воздетых к небу  рук, где кувыркаясь и вертясь, летал галовский мяч. Рубилово стояло нешуточное.
Два Андрея, Макаров и Зориков, скакали у сетки, пытаясь заблокировать атаку сборной команды вожатых и хоздвора. Уже разобрались с крученой с прогибом подачей начальника лагеря. Она шла по дуге с угла на угол площадки, была подкручена и сильна, но ни чего сверхестественного в ней не было. Поначалу первобытные движения крепкого начальника, изрядно приправленные вздохами, рыками и криками: «Лови, «мягкие игрушки»!» - вгоняли подростков в ступор, но, бывало в жизни и пострашнее, так что пообвыкли, приноровились и начали принимать. Да как!
Коренастый Полковник, сложенными вниз руками вынимал мяч почти с земли и точнехонько отдавал его  на третий номер Андрею Макарову, а тот мягким пасом выкладывал «конфетку» почти над сеткой Андрею Зорикову. Бей, не хочу!
Высокий и сухой Зориков, с руками – веточками, брал разбег, взмывал в небо аки архангел, делал замах для удара….  В этот момент с его ног слетали кеды, принципиально лишенные шнурков, с болтающимися языками и разлетающимися в разные стороны тряпочными аксессуарами с набитыми в них люверсами для шнурков и резиновыми кругляшками с надписью   «Голден стар», производства Китайской народной республики.
Мгновенная заминка, пробежавшая по лицу Андрея, лишила его счастья вогнать кол в первую линию неприятеля. Грандиозный замах превратился в помахивание веером в жаркий полдень или отпугивание комаров и слепней. Мяч обидно опустился на голову недотепы и без сожаления перекатился на другую сторону площадки.
-Пятнадцать–пятнадцать! - бесстрастным голосом произнес судья – Мяч налево, сборной вожатых и хоздвора!
И в этот момент! В этот решающий момент!! В этот наиважнейший в жизни момент!!! Колокольчик с клуба прохрипел: «Внимание! Андрей Макаров, Андрей Зориков, Сергей Панченко, Игорь Исаев, Женя Урлов– вас ожидают на веранде отряда для участия в фестивале сказок. Повторяю…»
Ну, не шуты мы гороховые! Нам с «Дружбой» играть! Да без нас кто будет честь лагеря отстаивать? Кто это придумал, фестиваль сказок? Нет у нас талантов, нет желания! Вычеркните нас из списка отряда!
Неуверенно посмотрев в сторону начальника лагеря, мы увидели в его глазах сомнение и уж подумали, что доиграем партию, но со стороны корпуса к площадке  приближалась вожатая Женя, ломая как ледокол своим модным прикидом только начавшую затягиваться первым ледком надежды мечту доиграть эту встречу.
-Вот вы где! А я вас ищу повсюду… Мальчики, у нас нет главного героя…. Пойдемте на веранду! - сказала вожатая Женя и, не снижая скорости, развернулась на 180 градусов в сторону корпуса.
Последним взглядом, полным мольбы и надежды мы посмотрели на начальника лагеря. Взгляд его уже был тверд и непреклонен и не допускал невыполнения приказа.
Как были, в трусах и майках с натрафареченными синими звездами, мы нехотя поплелись в корпус. Последним волочился Зориков, кляня на чем свет стоит свои кеды без шнурков. Но нам уже было не до этого.
Такого шабаша в корпусе мы себе представить не могли.
-Приплыли» - пробасил Зориков с высоты своего роста.
А шустрый Панченко сорвал с кого-то шляпу с пером и запрыгнул на теннисный стол:
-Господа мушкетеры! Вас вызывает кардинал!
-Мальчики - прозвучал голос вожатой Жени из-за чьей-то спины –  У нас нет главного героя – голого короля.
-Нормально, главный герой – голый! Спектакль что, про баню? Других героев нет уже? - нарываясь на скандал сквозь зубы начал я.
-Вот, я же говорила, что с ними невозможно договориться! - заверещала Ленка Глазова, закатывая свои голубые подведенные глаза под челкой пшеничных волос.
-Они же кроме волейбола и своего авиа-ракетного кружка ни чем заниматься не желают. Им честь отряда до фонаря! Вот! - почему–то притопнув ножкой в ажурных чулках, с подвязкой, в туфельке с пряжкой, капризно бросила она.
В расшитом платье с корсетом и кринолином, в туфлях на каблуках, перчатках до локтей, с веером, она выглядела сногсшибательно. Если честно, то и узнать ее можно было только по писклявому голосу и нервному смешку. Уж лучше б ей не говорить ни чего.
Андрюха Макаров, моргнув ресницами, вынес наш общий приговор:   
-Это не для нас.
Мы согласно закивали и, развернувшись, собрались уходить.
-Что, слабо вам за честь отряда на сцене выступить? А еще актив с командиром во главе! - прокудахтали две курицы в темных бархатных камзолах и широкополых шляпах с перьями.
Башмаки их громко процокали по деревянным полам веранды, и скрылись в палате девочек, так что определить, кто это сказал, было нереально.
-А ведь они правы, - послышался над ухом голос вожатой Жени – Но брать на «слабо» я вас не хочу, я предлагаю сделку!
В те восьмидесятые годы слова «коммерция», «сделка», «бизнес» в повседневной жизни нашим поколением не употреблялись. Просто не были востребованы. Этим ни кто не занимался, и это мало кого интересовало. Люди строили  ракеты, перед каждой проходной висели объявления с длинным списком профессий, которые требуются. Профессионально-технические училища не вмещали всех желающих освоить рабочие профессии. Зарплата по некоторым из них была существенно выше, чем у инженера или служащего. Продавцы и товароведы были самой низкооплачиваемой категорией, но обладали некоторыми возможностями доставать «дефицит» - то, что было модным, но в магазинах почему-то не продавалось.
И вот нам предлагают СДЕЛКУ! Что это такое, мы не очень-то понимали.
-Я предлагаю заключить соглашение - продолжала вожатая Женя, –Один из вас играет роль «Голого короля», а другой его «Министра-Советника». Остальные могут быть заняты на технических ролях – в массовке или, например, балдахин нести. А за это я больше не буду вас просить ни о чем. Можете проводить, сколько хотите времени, хоть в своем кружке, хоть на волейбольной площадке.
В наших рядах началось смятение.
-Ладно», - сказал Серега – На Голого короля я не похож, но его министра сыграть смогу. Уж, извините, МХАТовской практики у нас не много, но что могу! Где тут мой костюм? - и  удалился разгребать реквизит.
Посмотрев на двух одинаковых как минареты Тадж-Махала нападающих нашей волейбольной команды, я понял, что шансов у меня нет, поскольку Андрюхи – это точно не то, что можно себе представить в этой роли. Пусть эти громоотводы берегут себя для встречи с п/л «Дружба» решил я и вышел вперед.
Понимая, что игра в спектакле – это что-то очень постыдное, граничащее с отречением от всего, требующее от человека невозможного. Ну, как на амбразуру лечь, или горящий самолет направить в колонну вражеских танков. Я был готов к этому. Но это подвиг, а тут!
Сначала на меня напялили шарообразные штаны с вышивкой золотом. Потом натянули чулки с подвязками и туфли на каблуках. Это на мой-то 42 размер! Камзол одевали всем отрядом. Я конечно подросток 14-ти лет, но совсем не субтильной внешности!
По ходу оказалось, что одевание – не самое страшное. На сцене меня должны еще и раздевать! Вот это уже было совсем тяжело. Крючочки, кнопочки и прочие портняжьи бирюльки еле удавалось застегнуть, а уж проделать процедуру наоборот можно было,  лишь вырвав их с корнем!
Вид обнаженной натуры меня почему-то не пугал.
-А в чем я останусь? - спросил я апатично.
-Анна сошьет тебе трусы из шелковых флажков, что понатырили в «Щербаковце» - бросил кто-то сквозь губу, прижимавшую булавки.
Надо сказать, что еще пару недель назад, во время похода в этот замечательный лагерь шелкового комбината им. Щербакова, наша компания решила, что негоже чемпионам играть в хлопчатобумажных трусах, когда отстойная команда блещет шелковой формой. В НИИ ТП даже парашютного шелка не было, не то что разноцветного, по волнам которого играло солнце, скользя и искрясь на развевающихся полотнищах обильно расставленных по территории флагов. Отсутствие каких-то 10-12 флажков, потыренных с центральной линейки, не испортило внешнего вида завернутого в шелка лагеря. Девчонки в кружке «Мягкая игрушка» обещали выполнить заказ, но весь материал был конфискован вожатыми как криминальный.
Эти нечеловеческие страдания, свалившиеся на мою голову, оказались жалкой иронией, когда выяснилось, что партнершей по сцене будет Ленка Глазова! Намажьте меня зубной пастой! Зашейте мне карманы штанов! Прибейте мои кеды к полу гвоздями! Но только не заставляйте играть с этой…
Пусть она самая красивая в отряде, пусть мальчишки обписались ей записки с предложениями погулять по аллее любви, пусть у нее блат в изоляторе…
  По роли она была королевой, т.е. моей супругой. Наверное, с этого момента я стал интересоваться, как монархи избавлялись от своих жен - отравить, сослать в монастырь, отдать на съедение диким животным!

Фестиваль сказок шел уже несколько дней. Каждый день  лагерю предстояло посмотреть два спектакля. Уже отыграла свою «Репку» сборная команда младших отрядов. Уже Андрэ де ля Топор представил на суд публики свое нетленное творение с Александром Бабошкиным    в роли Шишиги.
Который день работники хоздвора ходили под впечатлением. Меню стало разнообразней и вкусней. Выпечку – вкусные, ни с чем несравнимые булочки, давали через день. А порции второго блюда у старших отрядов стали значительнее.
-Мне, пожалуйста, одно мясо, без гарнира, - просунув голову в окно раздачи, несколько лениво и совершенно индифферентно произнес вожатый второго отряда – Я, знаете ли, на диете!
Повариха в накрахмаленном до состояния кровельного железа  белоснежном колпаке посмотрела на габаритные очертания вожатого с обильной растительностью на лице, заглянула в его бездонные и совершенно бескорыстные глаза, сопоставила все это с ложкой азу в пустой тарелке и, женское сердце не выдержало. Зачерпнув полный половник подливки с мясом, одним широким жестом, она заполнила до краев суповую тарелку.
-Спасибо, - прошептал ошарашенный вожатый, он же главный режиссер театра «Ритм».
-И мне тоже! Я тоже диЭтчик! - в один голос заверещали стоявшие в очереди вожатые. Однако, лицо поварихи с глубокими темными  глазами, и совестью, такой же незапятнанной, как и ее колпак, уже выражало милую улыбку, а рука профессиональным движением отмеряла установленную бухгалтером лагеря порцию мяса с подливкой.
-Старайтесь, мальчики, старайтесь! Вот поставьте спектакли как Андрюша, может быть,  и вас примут в диЭтчики!

Фестиваль подходил к своему финалу. Лагерь ждал выступленье первого отряда. На главное выступленье смены приехали представители профсоюзного комитета НИИ ТП и литературная элита из институтской библиотеки. После ужина отряды построились у корпусов, что бы организованно пройти в клуб и занять отведенные им места. Хоздвор во главе с начальником стайкой держались на танцплощадке в непосредственной близости от входа в клуб.
Со стороны гримерных  у клуба, происходило непонятное движение. Из дверей кружка «Мягкая игрушка»  выходило нечто завернутое в покрывало в сопровождении двух–трех сопровождающих. Процессия быстрыми перебежками направлялось к клубу, где взбежав по ступенькам растворялась в дверном проеме. Гримерки, набитые под завязку наряженными в пух и перья в буквальном смысле, людьми не могли предоставить каждому необходимое количество кислорода. Было жарко, тесно, неуютно от потных лиц и ладоней, дрожащих коленей и шуршащих бумажек с текстами. Лишь вожатая Женя, деловито лавируя между всеми, отдавала последние команды.
Практически в последний день  выяснилось, что в спектакле есть несколько песен, которые надо исполнить. Приглашенные фотограф с баяном и радист с гитарой больше часа разбирали партитуры, а затем, обратившись к пионерам, спросили:
-А ну-ка, попробуйте сыграть… - дальше шли названия аккордов со смешными названиями «доминанта», «уменьшенный», «септаккорд». Картина напоминала вавилонское столпотворение, когда народы перестали понимать единый язык.
-Лесенка, звездочка, нижний блатной, верхний блатной… - пытались подстроиться пионеры.
Вконец замученные кружководы потеряли надежду быть понятыми.
-Короче,  играете два аккорда – «соль» и «до». И ни каких отступлений! А все слова споете между ними! – решительно сказал радист.
И это всех устроило. Вожатая Женя попыталась было вставить свое слово, но обе стороны так тяжело посмотрели в ее сторону, что она собрала листочки с текстами и быстро ретировалась.
Приближалось время начала спектакля. В зале погас свет. Из окошечка кинобудки застрочил яркий свет проекционного аппарата, а из акустических колонок под потолком раздались первые аккорды музыкального вступления, перемежающиеся с мерными щелчками потертой пластинки, которые не могла устранить заезженная иголка старенького «Аккорда»…

Зал ревел и стонал. С моего тела стаскивали панталоны, камзол… Корону один из пройдох-портных водрузил на свою макушку, но не рассчитал, и она сползла ему на уши. Застежки, булавки, крючки – все разлеталось в разные стороны, а в дергающемся свете кинопроектора на сцене перед зеркалом во весь рост стоял я - Голый король, в трусах из полинялого розового флажка с нашей линейки. Передо мной рассыпались в реверансах портные, держась за животы. Мой «министр» отпускал фразы не по тексту, но по ситуации, от чего чебурашки в первых рядах сползали со стульев, громко ржа высокими голосками. Остальное наполнение зала, невидимое мной, гудело ровной массой, периодически разрываемое выкриками  и одобрительным свистом.
Моя королева, спрятавшись за веер, хихикала как заведенная, игриво поглядывая на стриптиз, устроенный ее «супругом» посреди сцены.
И вот, с короной на голове, под руку с королевой, под балдахином и совершенно нагой я со своей свитой спустился в зрительный зал и величаво прошествовал к выходу.
Гогочущая и визжащая разномастная публика превратилась в одно месиво без возраста, без пола. Все ржали взахлеб, свистели и пытались дотронуться до голого короля. Мальчишку в первом ряду, крикнувшего: «А король то голый» - чебурашки просто разорвали на сувениры.
А я шел, высоко подняв голову и соображая, не слишком ли дорогую цену пришлось заплатить за право посещать кружок и играть в волейбол. Но эту мысль быстро вытеснила другая – а народу-то нравится! Значит, не даром все старания,  терзания и смущения. А следом за ней появилось чувство того, что мне самому все это нравится.
Выскользнувший из потной руки  одного из Андреев тяжелый дрын, составлявший основу балдахина, быстро преодолел невеликое расстояние до моей головы, и треснул меня поперек темя. В глазах потемнело, голова закружилась, и заботливые руки товарищей вынесли меня на воздух, на крыльцо ККЗ «Лесная тишина».
Очухался я быстро, сидя на лавочке танцплощадки, завернутый в постельное покрывало. Из клуба выводили детей, строили, но самые отчаянные из них все равно подбегали ко мне, норовя ущипнуть или хотя бы дотронуться. Залитый светом клуб дрожал от смеха и восторгов, которые вывалились наружу неорганизованной, разудалой гурьбой, с участием главных персонажей, не успевших разоблачиться от сценических костюмов. Дружная компания хоздвора, одобрительно цокая и переговариваясь между собой, продефилировала в направлении столовой, кивая в мою сторону головами и отпуская шуточки, отчего поварихи заливались чистым, звонким смехом.
Лагерь растекался на ночевку. Из деревянного сооружения с загадочными буквами ДТТ на фронтоне  вышел вожатый в красных шелковых трусах, о которых мечтал я, и, махнув мне одобрительно рукой, прошлепал в направлении бассейна. Становилось холодно и, закутавшись посильнее в покрывало, я побрел в свой корпус.
На веранде стояла вожатая Женя, выслушивая слова кого-то из администрации НИИ ТП.
-Послушайте, это же триумф! Вы знаете, что такое триумф? - восклицала ужасно заслуженная дама, представитель продвинутой интеллигенции - Это надо по телевидению показывать! Ни чего подобного я не видела!
Вежливо извинившись, Женя подошла ко мне:
-Молодец, здорово отыграл!
Впервые мне стало стыдно своей наготы. Я запахнул покрывало и сказал:
-Спасибо, Женя! Спокойной ночи.
-Спокойной ночи! - ответила вожатая Женя.


Старшие вожатые
Если вы когда-нибудь  достаете свои детские фотографии времен пионерского лагеря, то непременно на коллективном фото отряда в центре безошибочно угадываются вожатые, порой немногим старше своих подопечных. Так оно обычно и было. Но иногда вожатых на снимке трое, причем в центре обычно располагается старший вожатый.
В истории «Звездочки» было много разных старших вожатых, но рассказать хочу только о троих. О тех, кто формировал традиции, дух и образ «Звездочки».

Юрий Булашкин
В толчее в день отъезда в пионерский лагерь трудно было понять куда идти и что делать. Моя мама хорошо знала вожатую моего отряда и поэтому успокаивала меня, в первый раз отправлявшегося в самостоятельный отдых. Мне первокласснику нетрудно было запомнить имя Зоя Юхманова, но вот запомнить имя старшего вожатого почему-то не получалось. Какая-то у него была незапоминающаяся и смешная фамилия – то ли Букашкин, то ли Бумажкин.
Обычным местом для отправления был стадион, брошенный и забытый строителями, навалившими вокруг горы земли, щебня и даже построившие стены кирпичного туалета. Но на этом как-то все и закончилось. Это было место наших каждодневных футбольных баталий. В укромных закутках между горами насыпанной земли горели наши костры, и свинец из отслуживших автомобильных аккумуляторов частенько разливался из жестяной консервной банки на палке по формочкам. Отливали все, что приходило в голову – пистолеты, черепа, битки, свинчатки, кастеты.
Сотрудники НИИ ТП тоже жаловали это место – здесь тренировалась их футбольная команда «Титан», здесь же проигравшая команда расплачивалась «красненьким» за свое поражение. Лавочки за бровкой поля  были насиженными и практически родными.
И вот теперь на поле вывели восемь отрядов детишек, чтобы рассадив по автобусам увезти на отдых за город.
Из кучки взрослых отделился высокий молодой мужчина в защитного цвета брюках  с офицерским ремнем и такой же рубашке. На шее его был повязан красный галстук, а на груди висела металлическая коробка серого цвета с ручкой и раструбом.
-Внимание! - сказал он в свою непонятную штуковину, и металлический голос, усиленный неведомой машиной, разнесся над стадионом -  Лагерь, на линейку становись!
Наша вожатая засуетилась, стала нас подталкивать и расставлять по росту, стремясь вписать в большой квадрат восьми отрядов.
Я с интересом разглядывал мужчину в защитном костюме. Высокий. Темный волос гладко зачесан с пробором набок. Прическу дополняли щеголеватые баки. Шея по-армейски чисто выбрита. Глаза проницательные и почти немигающие. Лицо прямоугольное, если б не выдающиеся  косточки над втянутыми щеками. Что особо удивило, так это огромного размера плечи и узкая талия, усиливающая общее впечатление. Он был похож на молотобойца или бойца без правил на отдыхе. Однако узкие губы его почти не меняли своей позиции, и создавалось впечатление, что понятие «улыбка» им незнакомо. Вожатые отрядов, подбегая к нему, быстро рапортовали о готовности, на что он небрежно реагировал, давая понять своим видом, что еще немало работы предстоит, так что не стоит вам тут задерживаться. В то же время перед линейкой старшие ребята практически не отходили от него, засыпая вопросами, делясь какими-то эмоциями. Он же при этом реагировал на все быстро, кратко, при этом ни один мускул на его лице даже не помышлял о том, что бы напрячься.
При этом старшем вожатом меня в первый раз вызвали на линейку поднимать флаг, уж не вспомню за какие достижения. С этим вожатым я стал «Командиром командиров», что означало высшую ступень в лагерной иерархии для смертных пионеров. Полномочия были предоставлены небывалые.
Помнится, за несколько дней перед отъездом из лагеря некоторые дети решили обзавестись сувенирами и без спросу через окошко залезли в кружки. Рассованные по чемоданам и сумкам мохнатые зайчики и лисята, чебурашки и ослики, обиженно вопрошали: «Почему нас забрали не те, которые шили?» Модели самолетов на подставках упирались консолями  и стабилизаторами в картонные стенки чемоданов, протестуя своим видом против несправедливого решения об их приватизации неведомыми ранее владельцами.
Проблема не стояла в том, кто это сделал, проблема стояла в том, что с ними делать? Вариантов было немного  - выгнать из лагеря, сообщив на работу родителям, Понятное дело, в  НИИТП об этом узнали бы все. Путь в «Звездочку» на последующие смены тоже был бы заказан, что для многих родителей превращалось в немалую проблему.
Родители же по тем временам не обременяли себя нынешними условностями в части защиты прав ребенка. Ремень, как средство воспитания недорослей, оставался наиболее востребованным и популярным.
И вот построив лагерь по тревоге, Юра представил всем  этих ценителей достижений кружковской деятельности. Рядом с ним стоял начальник лагеря, который уже принял решение – дежурный водитель прогревал двигатель санитарной машины, готовясь транспортировать криминальных героев в Москву.
-Вопрос в принципе решен, - сказал Юра - Но это ваш лагерь и вы в нем хозяева, Принимайте решение сами. Как решите, так и будет. Воровать у товарищей позорно и недостойно. Важно не только наказать проступок, гораздо важнее предотвратить его в будущем.
Все мы - командиры стояли во главе своих отрядов. Тринадцати - пятнадцатилетние мальчишки и девчонки, которым дали два часа времени на принятие решения. На наши плечи Юра возложил право казнить и миловать, рассчитывая, что в его лагере, в его дружине ребята воспитаны правильно, знают, что такое честь и совесть, но не забыли, что такое сострадание.
Одного из «залетчиков» я хорошо знал. Мы учились в одной школе, только он классом старше. Его кучерявая шевелюра вечно маячила в школьном коридоре, когда начиналась какая-нибудь потасовка или заварушка. Его мама, маленькая коренастая женщина, работала в НИИ ТП, а также подрабатывала, где только можно – мыла полы в школе. Растила сына без отца, моля Бога, что бы наследник не пошел по его стопам, не пристрастился к «беленькой» и не кончил свой путь где-нибудь в подъезде фабричных домов. Судьба частенько сталкивала нас в разухабистых потасовках то на одной стороне, а то и на разных. И вот теперь предстояло сделать выбор.
Я собрал всех командиров на ступеньках гримерной у клуба, где жил Юра.
-А что вы меня ждете? Время пошло! - сказал он, включив электрокофейник - Вы командиры, я вам верю!
Мой взгляд, в котором были и просьба, и мольба Юра отрекошетил куда-то в сторону, и вкусно пахнув свежесваренным кофе, удалился за клуб.
На меня смотрело семь пар ребячьих глаз. Видно было, что единого решения нет. Неподалеку на футбольном поле ожидали своей участи два вихрастых пацана.
-Почему? - был единственный вопрос, который требовал ответа.
Всем, кто занимался в кружке, обычно разрешали взять сделанные ими игрушки домой. Конечно, что-то оставляли для выставки, но основную часть раздавали. Сами раздавали, не скаредничали!
В нашей школе поймали двух пацанов, промышлявших в раздевалке по карманам. Их не успели довести до кабинета директора, то есть довели, но уже разукрашенных фиолетовыми фонарями  и разбитыми бровями, с мокнувшими свежими следами крови на раздутых губах и оттопыренными в разные стороны ушами. Был такой приемчик, назывался «за ушко, да на солнышко»! Так директор, даже милицию вызывать не стал, посчитал, что достаточно для понимания «что такое хорошо, и что такое плохо»!
А в моем доме, Вовка Гостев, душа компании, балагур, рассказчик…. Вместе гоняли в футбол, вместе строили горку…. Играл на гитаре и пел, прислонившись к калориферу на втором этаже в подъезде, нам мелким, отогреваясь от промозглой осени…. Спалился на том же, и ушел в специнтернат по малолетке!
-А дайте ходу пароходу! А разверните паруса! А дайте мальчику свободу за красивые глаза! - звучала в ушах его любимая песня.
-Короче, почему украли? - спросил я пацана, не поднимавшего глаза, теребившего велосипедную кепочку с пластиковым козырьком.
-Вот кружковод сказала…, что можно всем взять… - уныло и неискренне завел он свой псалом -  Я думал…
Дальше совсем было не интересно.
-А ты что скажешь? - обратился я к знакомому мне вихрастому мальчишке, чьи волосы точно баранья шерсть круглыми завитками покрывали крепкую голову, не оставляя шансов даже самому прочному гребню их расчесать. Мыло банное и ножницы – единственные предметы, которые могли влиять на его шевелюру.
Он никогда не просил пощады, не убегал от драки. Невысокий, крепко сбитый как его мать, он всегда махался до последнего, но горько плакал над разорванной рубашкой или штанами, потому что знал, что починить их он не сможет, а денег на новую одежду у матери нет.
-Я матери хотел подарок сделать. Она мягкие игрушки любит, - хлюпая носом, ответил он, и было понятно, что в этот момент он жалеет не себя, а мать, которой придется вынести очередной удар, причиной которого опять стал он.
В это время Юра сидел с кем-то из взрослых на лавочке возле футбольного поля и, попивая кофе, редко поглядывал в нашу сторону.
-Кто хочет высказаться? - спросил я на правах старшего у своих товарищей.
Мнения были разные - от «казнить, нельзя помиловать», до прямо противоположного, но в основном было понятно, что брать окончательное решение на себя ни кто не хочет.
-Хорошо, тогда предлагаю… - начал я – Совершенный проступок  осудить, виновных наказать отправкой из пионерского лагеря…
В этот момент я увидел, что плечи моего знакомца как-то вдруг резко опустились и вся его детская душа, словно вышла из сжавшегося тела одним глубоким и тяжелым выдохом. 
-… с отсрочкой выполнения решения на два дня, до официального возвращения в Москву всего лагеря – закончил я начатую фразу.
Товарищи мои, не смотревшие в глаза, одновременно повернулись в мою сторону. Но я уже продолжал:
-Наказание считать решением пионерской дружины и Совета Командиров. На работу родителям о происшедшем не сообщать.
Совет командиров проголосовал единогласно.
Подошедшему Юре я рассказал о принятом решении.
-Ну, что ж,  - сказал Юра, теребя в руках электрокофейник, - В общем, я не сомневался, что вы найдете верное решение. С начальником я сам поговорю, - и добавил - Свои же ребята.
С этих пор я не люблю судей.
В нашей местности лето стояло жаркое, а мелководная речушка Капанька была мало пригодна для культурного отдыха отдыхающих, наезжавших особенно в выходные дни в наши лесные кущи. Работники соседних пионерских лагерей и дачных участков с завистью взирали на наш бассейн и резвящуюся в его водах детвору. Частенько  к нам наведывались гости, желающие охладить разгоряченные тела в прохладной неге бассейна. С пониманием относясь  к имеющейся у нас привилегии, наша администрация  частенько разрешала вожатым и  работникам «Дружбы» и «Щербаковца» в тихий час искупаться и позагорать на лежаках.
Другое дело, когда через забор на территорию бассейна перелезло человек пять молодых людей и девушка, вносивших диссонанс в ароматы лесных просторов явными нотками дешевого портвейна. Очевидность их помыслов уронить свои тела вместе с одеждой в бассейн, где купаются дети, как и их агрессия,  были столь очевидны, что находившиеся здесь плаврук и вожатые-девушки даже не стали ни чего  объяснять разудалой компании, а побежали за Юрой, который жил в клубе рядом с бассейном. Других мужчин в ближайшем обозрении не наблюдалось.
Старший вожатый появился как раз в тот момент, когда один из молодых людей уже готов был прыгнуть в пучину. Однако, одинокая фигура, направляющаяся к ним с намерениями, явно не философствовать, заставила их рассмотреть еще и возможность развлечься народной забавой «Пятеро против одного». Похоже, что эта перспектива их порадовала даже больше, чем возможность искупаться. Конечно, сейчас мы привыкли к фильмам со Стивеном Сигалом, который лихо молотит всем, чем придется нескончаемые банды Нью-Йорка и Чикаго. Но в те 70-е годы этих фильмов нам еще не показывали, поэтому, когда глазеющие из-за забора бассейна пионеры увидели, как сложился пополам самый громкоговорящий молодчик, а следом рухнул самый размахивающий руками – это впечатлило  молодые сердца пионеров. Еще двое как-то быстро сникли, оказавшись на коленях, а последний, стал подсаживать на забор размалеванную девицу. Еще через минуту на территории бассейна ни кого постороннего не было.
Юра, в свое время служивший на флоте, возвращался с места битвы, не торопясь, как линкор, высоким носом разрезающий набегающие волны. Даже Гойко Митич, югославский актер, игравший в фильмах про индейцев заглавные роли, мог бы позавидовать фигуре старшего вожатого. Одно в них было несомненно схожим: «Это земля моего племени, бледнолицый! И я не позволю чужакам безнаказанно ее топтать. Хау – я все сказал!»
Юра всегда был перфекционистом. Его белая рубашка была всегда исключительной белизны, а брюки идеально отутюжены. Даже пионерский галстук, несколько раз на дню подвергающийся процедуре  перевязывания, и тот был отутюжен при каждой новой процедуре. В комнате его пахло свежесвареным кофе и мужским лосьоном. Даже не стоит вспоминать, что туфли всегда были начищены, и по глянцу их носков можно было судить о тщательности произведенной в лагере уборке территории.
Когда случилась удивительная история, и в его руках взорвался самодельный заряд, Юра, вернувшись из больницы, некоторое время носил черную повязку на один глаз. Каждый вечер в его окне мы видели, как она сушилась после стирки в умывальнике. Потом он стал чередовать, какой глаз должен быть закрыт повязкой, а потом и вовсе убрал ее подальше.
Не удивительно, что выбрать себе женщину Юра мог только самую-самую.  Такая женщина нашлась. Ее звали Изольда, и она была вожатая первого отряда, то есть моего. В отличие от остальных вожатых Изольда выделялась тем, что всегда была как бы чуть в стороне, чуть выше всего происходящего. Она отлично ладила с пионерами, при этом все прекрасно понимали, что она, ну как бы сказать, немножечко с другой планеты, немного инопланетянка.
В лагерь она приехала на собственных Жигулях, что тогда было в диковинку даже для большинства мужчин. Причем гоняла так, что неробкие мужики отказывались садиться к ней в машину во второй раз.
Она приехала с дочкой (пионеркой первого отряда) и пуделем.
Особыми талантами Изольда не отличалась, но вот когда назревал лагерный концерт, КВН или межлагерное мероприятие, ни у кого не было вопроса, кто это мероприятие будет вести. Как Светлана Жильцова была непременной спутницей Александра Маслякова в КВН, так Изольда была абсолютной королевой на сцене ККЗ «Лесная Тишина».
Однажды во время КВН с п/л «Щербаковец» ее попросили выполнить роль ведущей. Она вышла в брючном трикотажном костюме зеленого цвета, сразив всех мужчин обоих лагерей наповал. Мальчики видели ее во сне, а девчонки заламывали руки в желании хотя бы чуть-чуть быть на нее похожими.
Блондинка с короткой стрижкой, изящная, она была чрезвычайно эмоциональна на людях, но что скрывало ее сердце, не знал ни кто. Про таких женщин говорят, что в них есть шарм. Мы такого слова тогда не знали, но в пустом коридоре корпуса могли запросто определить, сколько минут назад здесь прошла Изольда.
Одним словом, лидер вожатского коллектива нашел общий язык с лидером женской половины. И пусть все в этой истории закончилось печально, нам пионерам причины того неведомы. Может характер женщины, может взрослая дочь, а может постоянно теряющийся пудель, которого предприимчивые кружководы приносили Юре из леса и обменивали на спирт. Важно другое – Юра был перфекционист и женщину он выбрал лучшую. Любить, так королеву!
В районном пионерском штабе  начальство ценило Юру, сравнивая разве что с самим Макаренко. Ему сулили блестящее педагогическое будущее, ну а он, закончил техникум, и руководство НИИ ТП назначило его начальником испытательного стенда, взяв обещание больше не ездить в п/л «Звездочка», не отвлекаться от серьезной народнохозяйственной задачи повышения обороноспособности нашей страны.
Изредка мы видели его на нашем стадионе в компании начальника лагеря с сумкой шампанского под скамейкой, накрытой газеткой с нехитрой снедью. Но, Юра, ты был первым в нашем лагере, с кого брали пример мальчишки и на кого равнялись, и я в том числе. С Юрой в лагерь пришло немало людей, многие из которых уже отошли в лучший мир.  С ним Юра создал коллектив, который нас воспитал, научил самостоятельности, и много еще чему хорошему. С этим миром в моем сознании ассоциируется п/л «Звездочка», понятие «вожатый» и понятие «мужчина». Не случайно на страничке электронной почты anashkino@mail.ru  в качестве владельца указан Юрий Булашкин, старший вожатый, заложивший основы в воспитании многих, таких как я сорванцов с улицы.


Александр  Юрзин

В самом конце семидесятых к нам в лагерь приехало два новеньких вожатых – Геня и Саня. Попали они в один корпус, где голопузая малышня души не чаяла в своих лидерах.  Совсем недавно распрощавшись  с портянками и  дембельскими альбомами,  новоиспеченные вожатые  привнесли в лагерь  колорит и дисциплину родимых армейских кубриков. Располагаясь на  выселках, там, где  раньше проходил забор, отделявший пионерский лагерь от детского сада, ребята жили своей собственной жизнью, изредка пытаясь вписываться в общелагерные мероприятия. К отрядам были приписаны еще и девочки вожатые, но они в этом мире имели слово, только если в корпусе не было  мужчин.
Быстро ориентирующаяся мелюзга, четко расставила все по своим местам. Если вожатая, чтобы построить отряд, должна была бегать полчаса, хватая каждого октябренка за руку, то  сурового мужского взгляда  было достаточно, чтобы разогнавшийся до первой космической скорости  головастик окаменел на лету и приземлился в то же мгновенье на свое место в почесывающейся и вертящейся шеренге.
Специально для девочек-вожатых был изобретен следующий способ построения. Вожатая хватала кого-нибудь из пробегавших  на расстоянии руки и говорила: «Построение». 
Остановленный на полном скаку, хватал близ расположенного товарища и они в два горла начинали что есть силы кричать: «Р-р-р-раз! Два-а-а-а! Три-и-и!»
 Толпа собиралась быстро, и ее горловые проявления быстро усиливались, как-будто к усилителю подключали новые и новые колонки. К счету  «десять» весь отряд уже стоял перед корпусом, ловя взглядом настроение вожатых – «Быстро мы, правда?»
Особенно зрелищно это смотрелось когда два отряда, перекрикивая друг друга,  осуществляли образцовое построение  наперегонки. И тут было главным, для летящих со всех ног  малявок,  не оступиться, не упасть, не поскользнуться, пролетая лужи, кусты и клумбы. С шумом и хохотом старшие отряды взирали на это зрелище, опасливо отходя в сторону, освобождая  путь расхристанным мальчишкам и растрепанным девчонкам, для которых в этот момент ни чего не было главнее, как вернуться в шеренгу своего отряда до того, как  прозвучит  число «десять».
Проходя кавалерийским шагом вдоль шеренги вожатые, как и положено заслуженному сержанту, бросали своим подопечным:
-Нодельман, заправься! Смени рубашку. Антипчик, смени шорты и помой ноги – меньше по лужам бегай!
Я как-то забрел в их медвежий угол после отбоя. В корпусе стояла идеальная тишина, и только мячик  пинг-понга отмечал звонким чпоканьем свои метания по разным половинам теннисного стола. Два угрюмых вожатых, молотя ракетками целлулоидный мяч,  сопровождали свои действия отборной бранью, компенсируя невозможность проделать это при детях. Зато теперь, когда лагерь спит, они не сдерживали себя, припоминая все те моменты, когда наступали себе на горло, гася эмоции и подбирая слова, которые не отражали и сотой части того, что они хотели в этот момент произнести. Эти слова были особые, и для пионерского лагеря не подходили абсолютно, поэтому фразы:
-Ну что, исчадия! Все вам в лоб сермяжную правду! - или:  Рота! Спокуха на лице. Впереди мины и родители! - имели постоянное хождение, частично компенсируя невозможность высказаться погорячее.
Несмотря на  одинаковый подход к проблеме воспитания молодого поколения (за эталон был взят армейский опыт – другого они не знали), это были совершенно непохожие личности.
Первый, Геннадий, достаточно грузный, с косой челкой прямых волос над носом, свисавшим как отмороженная морковь,  и рыжими тараканьими  усами, любил побренчать на гитарке что-нибудь из репертуара Аркаши Северного, мнил себя интеллектуалом, и как многие представители этой прослойки общества был невоздержан в части горячительных напитков. Сказывалась профессия «испытатель» и опыт протирки спиртом стенда после очередного запуска. Зато профессиональный навык выручал, когда требовалось протереть висевшие на носу очки. Гена проделывал это мастерски, дыхнув вчерашним выхлопом на захватанное пальцами стекло линз и словно автомойка натирая их огромных размеров несвежим платком, взятым откуда-то из недр заднего кармана тренировочных штанов. Но о нем разговор в другом рассказе, а мы вернемся к его товарищу.
Товарища звали Александр Юрзин. Был он родом из города Химки, имел гимнастическое телосложение и развлекал пионеров и обитателей бассейна «Бучилло» тем, что выйдя в стойку на прямых руках на желобе горки для спуска в бассейн, делал отжимание и, резко оттолкнувшись, нырял головой в  воду. Или, забравшись на четырехметровую высоту горки, съезжал по изогнутому желобу стоя на ногах, умудрившись при этом в последний момент оттолкнуться и, ласточкой взмыв вверх, войти в пучину почти без брызг.
Дети безошибочно узнавали его по красным тренировочным брюкам, которые язык не поворачивается назвать штанами, поскольку был Александр человеком хозяйственным, аккуратным, несколько замкнутым. Он во многом не разделял пристрастия своего собрата по корпусу, но проявлял лояльность и терпение.
К пионерской жизни он присматривался издалека, пытаясь найти закоулки, куда можно было вписать свое собственное видение этого процесса, но делал это осторожно, проверяя на себе все ее водовороты и подводные течения.
Будучи человеком дисциплинированным, он вставал по будильнику за полчаса до подъема и шел на планерку. Штудировал методики по работе с пионерами и тщательно выполнял обязанности дежурного по лагерю. Наконец, Александр переступил через себя и сыграл лешего в концерте вожатых. Вобщем, все круги пионерского ада он прошел, испытав их прелести на своей шкуре, и к концу второй летней оздоровительной компании стал вполне себе матерым пионервожатым. Отряд его превратился в космический корабль, где на каждой двери была табличка об обитателях, скрывающихся за ней.
Больше  всего хлопот ему доставляла каюта, в которой по ночам вечно что-то скрипело, грохотало, передвигалось с места на место. В иллюминаторе начинались какие-то шорохи, лишь солнце садилось за горизонт, а под утро приходилось в нее стучать, поскольку обитатели, не слишком–то любившие будильник,  ни то разломали его на шестеренки, ни то демонстративно  игнорировали его хрипатые трели. Надпись на сумасшедшей двери гласила: «Каюта второго пилота Омега». Логин  «Омега» был присвоен обитателю каюты за доминирующую кривую ее тела, конгруэнтную с изображением этой самой буквицы греческого алфавита.
  Проблема была в том, что его собственная каюта как раз имела с ней общую фанерную стенку.  Иногда, осатанев от явного бесстыдства и недружеского к себе отношения, он, огрызаясь, стучал в деревянную переборку кулаком и требовал хорошо поставленным мужским басом:
-Наталья, ты хоть чаю завари!
На этот приказ, просьбу, негодование из-за стены доносилось мурлыкающе женское:
-Конечно, Санечка! Подожди минутку!
Минутка могла продолжаться и полчаса,  и час. Иногда и в его каюте появлялись инопланетяне, безобразничая и пугая обитателей потаенными шорохами, заунывными вздохами и плачем болотных кикимор. Все было на порядок тише и кулуарней, но в этот момент из-за стенки доносился голос соседей:
-Юрзин! Чайник давай, а то вконец охрипли уж! Холод космический, легко и простудиться!
Полночный электрический чай, с баранками и кармельками. Сколько минут наслажденья он доставлял вожатым, особенно темными августовскими ночами! Ни сигаретка в ночи, ни бутылка вина так не согревали, как безыскусный кипяток с невесть каким чаем, заваренным в стеклянной банке. Бывали тут и чай  «Бодрость», и индийский «Три слона», и грузинский черный байховый. 
Обжигающий граненый стакан без подстаканника,  с коричневой  херостойкой, подчас без сахара, на фоне пузатого графина с рыжей, переполненной железом подмосковной артезианской водой, от которой горели кипятильники и нагревательные элементы чайника, был доступным чудом,  которое не всегда ценили.   
Мало в коллективе стать умелым вожатым, важно найти свое место в коллективе! А для этого надо соответствовать! Саня и это сумел.
Освоившись с пионерской работой и неказистым бытом вожатого, Александр был приглашен пред ясные очи профсоюзного комитета и комитета комсомола НИИ ТП, где ему было предъявлено решение – поедешь старшим! Мол, время пришло, ты уже созрел, альтернативы не видим и все такое…
И началось! Районный пионерский штаб, городской пионерский штаб, инструктивный лагерь! Сколько еще было инстанций, чтобы выпустить мозги наружу нормальному  вожатому-производственнику!
Надо сказать, что в районном пионерском штабе свое дело знали туго, парня просто так не бросили в океан с надувным лебедем на шее. Поскольку энциклопедии ему читать было некогда, энциклопедию с методическими инструкциями послали в лагерь вместе с ним. Ее звали Марина.
Эта девушка, миловидная пышка, обладала стальным характером и строила пионерскую работу в лагере четко по прямой, как – будто запускала ракету по направляющей в одну ей известную точку горизонта.
Эполеты старшего вожатого обязывали, и Саня стал официальней, сдержанней в отношениях с товарищами, и только немногие видели, каких трудов ему стоило прятать лукавство и озорство, присущие ему за темными стеклами   солнцезащитных очков. А если они и проявлялись, то рядом оказывалась Марина, которая в пионерской комнате доходчиво объясняла, в чем был неправ Макаренко. Короче, наступил момент, когда встал вопрос: «Ты с кем - с коллективом или с Мариной?»
Может это и жестоко, но ситуация сложилась не из завидных. Можно было потерять и уважение, и способность вести за собой. Надо отдать должное Александру, он сумел примирить всех со всеми. И Марина стала ближе к народу, и народ перестал ершиться при ее появлении.
Вообще оказалась нормальная девчонка, притащившая в лагерь свою подругу – хореографа, свою сестру – инструктора бальных танцев, несколько пионеров из РПШ, тоже танцевавших на паркете.
Таких бальных танцев «Звездочка» не видела! Танцевали все - от мала до велика! Вальс сменяла румба, дальше шла самба, а уж вальс с пасодоблем приходились на закуску. До сих пор на фотографиях тех времен вижу серьезные лица пионеров, фланирующих по паркету со своими партнершами как в лучших танцевальных залах. И ведь до сих пор народ вспоминает тот фестиваль танцев. Вот только год был 30-летия «Звездочки», или я что-то попутал.
Жаль, что Марина рано ушла из жизни. Прощаться с ней приехало много вожатых разных лет – те, кто дружил с ней, и те,  кто просто уважал. Бывший секретарь комитета комсомола Никита привез полковой духовой оркестр, и постоянно нервно поправлял жидкие волосы на молодой лысеющей голове, не зная, куда деть руки. Много было пролито слез, много сказано слов благодарности, а у меня перед  глазами были лишь танцующие пионеры, а в голове слышалось: «Раз-два-три! Раз-два-три!»
Но как зарубка на сосне затягивается смолой и зарастает, так и в нашем лагере жизнь продолжала накручивать свои годовые кольца, а Юрзин следил, чтобы они ложились ровно.
В то лето мы начали крепить дружбу с «Дружбой», т.е. завалившийся Юрзин объявил, что сегодня в 23.00 на поляне возле  п/л «Дружба» у нас будет дружеское мероприятие с целью установления приятных контактов с вожатыми соседнего лагеря.
Сказано-сделано! К указанному сроку на опушку стали подтягиваться  молодые люди и девушки с двух разных направлений. Разожгли костер, раскинули скатерть-самобранку, откупорили бутылку-непроливайку! Бренчала ненавязчивая гитарка, слышался смех, тосты, наш вожатый Саша Федотов врубил свой переносной магнитофон «Электроника» и как заправский диск – жокей объявил танцы.
Группа «Смоки» заиграла композицию, где струнный оркестр делает много сольных запилов. На первых нотах мужская часть «Звездочки» как-то встрепенулась, построилась в ряды и начала имитировать игру на щипковых инструментах, закатывая глаза, разводя руками с мнимыми смычками и тряся в такт музыке головами, имитируя тонкое понимание и знание почти классической музыки. Короче, девушки остались без кавалеров. С трудом дождавшись конца композиции, девушки дружно похлопали и предложили очередной тост…
Как-то ненавязчиво пошел дождь. Не то что бы он сильно мешал, но сидеть на траве уже было неудобно, до рассвета было еще далеко, и народ как-то стал мало по малу рассасываться по кустам, тропинкам, освобождая место у костра, который медленно угасал.
Разбудил меня стук в дверь и приказ начальника лагеря всем вожатым срочно собраться на линейке. Требование было настойчивое, вставать не хотелось. Тело, разомлевшее в неге, сладко гудело. Мысли отказывались выстраивать калейдоскоп происшедшего ночью, но организм двадцатилетнего парня быстро победил  утреннюю хандру и, соскочив со своего лежбища, я быстро натянул треники, футболку и, засунув босые ноги в модные кроссовки, резво направился через футбольное поле к центральной линейке. На линейке уже топталось несколько вожатых. Часы на руке показывали без четверти шесть.
Мягко говоря, глядя на народ, складывалось впечатление, что с этими людьми что-то не так. За исключением  вожатых, коим вчера было отказано в участии, остальные вожатые имели вид не только странный, но и комический.
Герой в трусах и гетрах с голым торсом, человек в черном костюме на голое тело и шлепках, апаш в махровом халате и сеточке для волос… Последним на линейку добрел Саша Федотов, нежно прижимая к груди свой магнитофон, почему-то разделенный на несколько частей. Одет он был в розовые женские брючки, которые лишь прикрывали коленки его длинных волосатых ног, яркую футболочку шитую люрексом с надписью «LOVE», а на ногах его были шлепки 36 размера с цветочками. Складывалось впечатление, что Саша ходил на гоп-стоп и ограбил девочку 3 отряда, а что бы поглумиться над ребенком, он напялил ее одежду на свое почти двухметровое тело.
-Где Юрзин? - сурово спросил начальник лагеря, осматривая нашу разномастную толпу.
Не пираты, не паяцы  - мы представляли труппу театра абсурда. Старшего вожатого не было. Любые попытки отыскать его к положительному результату   не привели. Над толпой незримо висел легкий шлейф вчерашнего амбрэ, как воспоминания о встрече с вожатыми п/л «Дружба».
-Пошли все вон!- в сердцах рявкнул начальник лагеря и, развернувшись,  пошел на свой хоздвор.
Ну и правильно! Долгое лицезрение подобного коллективчика могло попортить не только нервы, но и разум любого, пусть даже самого крепкого начальника лагеря.
Чуть позже нам рассказали причину столь ранней утренней побудки.
У начальника п/л «Дружба» за домом был целый комбинат по выращиванию промысловой птицы – кур, гусей, уток. Все это чрезвычайно положительно влияло на закрытие летней оздоровительной кампании, в части разнообразия меню на прощальном банкете. И вот два наших замечательных вожатых, проводив девушек из «Дружбы» до мест их обитания, решили, что раз мы теперь друзья, то значит и в доле тоже. Вот они и залезли на ферму начальника, свою долю забрать. Понятно, что потерянные в лесу у костра координация  и твердая поступь, не помешала  друзьям открыть клетки и устроить отлов диких промысловых птиц. Просто это действо сопровождалось громким кудахтаньем, шумом падающих ящиков и тележек, и магическими заклинаниями ловцов, в каждом из которых они поминали своих матерей. Отобрав из пятидесяти экземпляров тех, что удалось поймать, счастливые охотники со своей долей пошли лесной дорогой домой, крепко держа добычу подмышкой и ненавязчиво начав щипать ее в целях экономии времени на разделку.
Проснувшийся начальник застал только финал – разоренную фермы, разбежавшуюся птицу, разваленные ящики и инвентарь. Собрав бригаду спасателей из добровольцев хоздвора, они стали размышлять, кто мог наделать подобный разгром. На лису было не похоже – мелковата, на медведя тоже – вроде не водится в здешних местах. Размышляя, они вышли за забор и увидели перышки, по которым дошли аккурат до пионерского лагеря «Звездочка», где в корыте умывальника и обнаружили одного из бедолаг со всеми следами преступления налицо, спящего с младенческой улыбкой на устах.
Разбудив нашего начальника, они предъявили свои доказательства и претензии, что было немедленно компенсировано из «капитанского» запаса первосортного спирта. Отправив начальника и его команду на машине обратно в «Дружбу», начальник решил, вопреки своему зароку не влезать в вожатские дела, спросить у старшего вожатого, а заодно и всех остальных, что сподвигло молодых людей на сей славный подвиг. Однако, его дерзновенный порыв разбился о сермяжный быт вожатского коллектива.
Юрзина искали  до обеда. После обеда он объявился живым и здоровым. На любые вопросы отвечал односложно : «Без комментариев!» Прошло несколько дней, прежде чем по лагерю пополз слух, что Сашка, покинув лесную поляну, пошел в ночи по другой дороге и вышел из леса, когда вовсю светило солнце в районе деревни Ляхово, что за 4,5 км от нашего поворота на Минской трассе. Спортивный парень, весь ночной кайф улетучился в момент, и он с энтузиазмом марафонца легкой трусцой двинулся в сторону родных пенатов. Спортивная форма и железный характер помогли ему совершить этот незабываемый марш-бросок. А мы, каждый раз проезжая деревню Ляхово, вспоминаем, что и здесь побывали люди из нашего лагеря, расширив ареал влияния  «Звездочки» на неохваченные культурой народы Подмосковья.
Зато в лагере его встретили как героя. Все моментально забыли его излишний официоз, попытки вести нас по прямой, начертанной Мариной. Это снова был наш Леший, наш Сашка, наш Юрзин! Но ни кто и ни когда не упрекнул его в ошибке по топографии, но каждый знал, что Сашка – такой же, как мы, со всеми заворотами, чудинкой и оголтелой любовью к детям, просто он на должности. А должность обязывает!


Как шутят пионеры

Если вспоминать пионерский лагерь, то  каждый  найдет несколько историй, связанных с розыгрышами, приколами и просто шалостями. Конечно, кто из нас не ходил ночью к девочкам в палату, не мазал зубной пастой, тщательно согретой подмышкой. Всего уж и не упомнишь – тут и зашитые карманы брюк, и висельник на люстре в палате, и прибитые к полу  кеды. Да мало ли, чего могли  измыслить воспаленные пионерские извилины! Это, так сказать, дежурные забавы. Я же хочу рассказать про забавы…. Ну , скажем, другого уровня. Итак…
На веранде первого отряда, как впрочем, и других, стоял теннисный стол, за которым шло извечное рубилово.  Уж, как только не играли – и персонально, и парами, и вкруговую на вылет! Ракетки в лагере были откровенно фиговенькие, поэтому некоторые   привозили  с собой мягкие вьетнамские или китайские ракетки  с протертыми одеколоном поверхностями в чехольчике. Прочие же играли  чем было – простыми жесткими или ободранными полумягкими. Но битвы были действительно нешуточные. Наш Алик Шершнев на олимпиаде семи лагерей взял первое место и этим гордился каждый пионер в нашем лагере. Но я не про это!
Как обычно, у стола шла очередная баталия, и, несмотря на неумолимо надвигающийся  «тихий час» расходиться ни кто не собирался. Напрасно вожатая уже трижды призывала всех занять свои кроватки  и утихомириться. Не помогало. Видя безрезультатность ее попыток, на передовую выдвинулся вожатый. В рубахе свободного покроя, полосатый словно матрас, он стоял  на крыльце, крутил черный ус  и соображал, как бы  утихомирить весь этот бардак.
-А слабо со мной сыграть? - спросил он с неприкрытой провокационной ноткой в голосе. 
-А мы на «просто так» не играем! - пробегая мимо, бросил патлатый малец, пытаясь дотянуться ракеткой до заветного шарика.
Ему это удалось, и кто-то следующий, растянувшись на деревянном полу, безуспешно  пытался вытащить  закрученный удар. Подобрав шарик, патлатый подошел к вожатому:
-Так что будете ставить на кон, сэр? - спросил он, глядя снизу вверх, прямо через  офицерские усики вожатого.
-Ты, Панченко, выбирай сам! А вот, если проиграешь, то острижешь свою шевелюру наголо… - и вожатый стал долго объяснять, как  придется делать пионЭру, так неосторожно рискнувшему сразиться с вожатым.
-Идет! - как-то без особого беспокойства  ответил пионер, чеканя шарик ракеткой, на которой внешняя резиновая поверхность была приклеена пупырышками внутрь. Шарик, подкрученный движением кисти руки, крутился в разные стороны,  как очумелый, стараясь спрыгнуть с ненавистной красной площадки, но каждый раз по дуге возвращался обратно.
-А если выиграю я, - сказал патлатый, отбросив длинные прямые светлые волосы со лба – тогда… тогда,  ты отстрижешь себе один ус и проходишь так целый день!
На лице вожатого на мгновение появилось сомнение – а равноценная ли сделка? Но отступать было некуда и, собравшись с духом, вожатый ударил с пионером по рукам.
Матч века был назначен  после полдника из пяти партий.
-Ничего, - успокаивал себя вожатый – Цель достигнута – народ разошелся по палатам и угомонился. А вечером разберемся, кто из нас круче за теннисным столом!
Показателем дружбы коллектива можно считать скорость, с которой в нем распространяются новости. В «Звездочке» в столовой на полднике кипяченое молоко с печеньем ни кого не интересовало. Все  разговоры были лишь о предстоящем состязании вожатого и пионера. Вожатые улыбались, тихонечко похохатывали и делали ставки. Мнения были разные, хотя чувство солидарности объединило большую часть коллектива. Пионеры же не скрывали своих пристрастий к патлатому мальчишке и готовились болеть за него изо всех сил.
Короче, главным участникам пари пришлось изрядно попотеть, чтобы протиснуться к столу через набившуюся толпу, желающих лицезреть столь знаковый матч. Зрители не только набились на веранду, но и стояли на приступке за окнами, вытягивая шеи и цепляясь пальцами за оконный переплет, чтобы не упасть.
И вот состязание началось! Болельщики они всегда и везде болельщики – хоть в России, хоть в Англии, хоть в пионерском лагере, хоть в Академии волшебства и магии Гарри Потера! Даже мелюзга из младших отрядов, пролезая меж ногами, устраивалась на коленях, на руках, на плечах зрителей, заглядывая в глаза распахнутыми глазами, которые говорили:
- Ну, потерпи немножечко. Мне же тоже хочется посмотреть!
Судить взялся кто-то из вожатых. Разыграли подачу. И понеслось!
Вы когда-нибудь наблюдали за пропеллером вентилятора? Сначала медленно раскручиваясь, лопасти переходили в режим легкого гудения. Затем звук становился равномернее и наглее, а пропеллер сливался в одно пятно с неясными очертаниями. За столом происходило почти тоже самое. Вожатый, смешно поднимая правую ногу и подбрасывая шарик, дожидался, пока он почти упадет ниже уровня стола, и в этот момент, ловко подкрутив, резко посылал его по диагонали, точно на угол стола, точнехонько туда, где белые линии, обозначающие кромку, пересекались под прямым углом. И вместо того, что бы подпрыгнуть вверх, где его уже ожидала ракетка пионера, шарик предательски соскальзывал  вниз, вертясь как пушечное ядро! Лишь одну из пяти подач удалось поднять пионеру почти с пола, но и ту не дал ему отыграть распалившийся вожатый, вогнав сильным резаным ударом в противоположный угол.
Неудачные подачи патлатого, то и дело отбрасывающего назад свою свисающую на глаза челку, лишь усугубили ситуацию. А две  отданные партии вообще грозили крахом и неминуемой расплатой за пижонство, граничащее с наглостью.
-Ага! - торжествовал вожатый, размахивая руками  - Ручоночки–то, шаловливые, я тебе пообломаю!
И голос его грохотал над столом, отдаваясь в перепонках всех наблюдавших разгром. А вожатый все так же смешно задирал ногу при подаче, все также крутил и размашисто плющил целлулоидный мячик о стол на стороне пионера.
Народ у окон приуныл. Даже неугомонные чебурашки и те сидели тихо, и только поворачивая чумазое лицо в сторону своих покровителей, переминавших затекшие ноги, взглядом спрашивали:
-Ну, как же так? Ну, неужели проиграем?
И не дождавшись ответа, снова устремляли свой острый октябрятский взор на место ристалища.
В очередной раз поменялись местами. Судья предупредил, что очередная партия может стать последней, и передал шарик подающему.
В этот раз подавал пионер. Взмах его руки был каким-то неуверенным, шарик полетел как незаправленный самолетик. Было очевидно, что сил ему не хватит дотянуть до середины стола, а уж тем более перевалиться на сторону вожатого. Одним словом, неказистая подача явно приходилась в сетку. Это видели все, в том числе и вожатый, который расслабился, предвидя результат. Однако, снижаясь у сетки, мячик  на последнем издыхании взмыл на пару сантиметров вверх и, миновав зеленое полотнище, рухнул без сил, практически не подпрыгнув, а раскатившись мелкой дробью.
-Что, Серега, силы покидают? Надо молоко на полдник пить! - пошутил вожатый и приготовился к новой подаче.
Но история повторилась, и как-то так горбатенько, вяловатенько, но партия осталась за пионером.
Деревянная веранда ходила ходуном! Октябрята подпрыгивали на коленях у старших, крутили головами, хихикали и подначивали вожатого. Старшие улыбались, но эмоциям своим разгуляться не давали. Уже повеселей, поуверенней, но и четвертую партию  патлатый сумел выиграть. Трибуны ревели! Уже ни кто не скрывал своих чувств. Свист, подначки на грани фола, улюлюканье, едкое хихиканье малышни.
Группа вожатых выступила было в поддержку своего претендента, но быстро ретировалась перед обрушившимся на них шквалом гогочущей разноголосой пионерии, конечно же, при участии октябрят.
Пятую партию можно назвать Курской дугою или Сталинградской битвой. Оба сравнения будут уместны. Вожатый скакал и дрыгал ногою, пионер летал под столом и мочил гасы с разворота. Толпа неистовствовала.
-Семнадцать-пятнадцать в пользу пионера! - вынес свой вердикт судья, и толпа выдала такую мощь восторга, что децибелы Боинга 707 показались бы журчаньем речки Капаньки у нашего лагеря. 
Участники пожали друг другу руки и разошлись без сил, уводя за собой толпы своих почитателей.
К построению на ужин вожатый вышел с одним усом. Второй, согласно договоренности был сбрит, и вместо него на смуглом загорелом лице светилась нетронутая солнцем кожа, подчеркивая недавнее наличие волос.
В столовой все делали вид, что ни чего не произошло, но спина вожатого просто дымилась от взглядов любопытных обитателей лагеря. Рядом сидящие вожатые отворачивали головы и предательски хмыкали. Девушки и женщины участливо улыбались. Малышня, дружно вышагивая, держась за руки, не стеснялась показывать в его сторону пальцем.
-Ничего, понимаю! - похлопав по спине сидящего за столом вожатого, участливо обронил начальник лагеря.
А на следующий день в столовую вошел герой-победитель, подстриженный  почти под бокс, отливая розовой кожей лысой головы. А на вопрос:
- Ты, Серега, это чего? - отвечал просто:
- Я из-за этой длинной челки чуть матч не проиграл. Теперь уж дудки!


Шутка вторая – Обворовали!

В то лето стояла страшная жара. И не только в созвездии Альдебаран, но и в пионерском лагере «Звездочка». Дети и вожатые разделись до предела, сохраняя приличия лишь наличием плавок, купальников и шлепок на ногах. После случая на линейке, когда ребенок упал от теплового удара, было введено обязательное ношение головных уборов.
Бассейн работал целый день, и отряды поочередно входили в железные ворота «Бучиллы», как  в дверь доброго доктора Айболита за пилюлями от солнца. Доктор Пилюлькин  с медсестрой стояли на защите октябрятско-пионерского здоровья, загорая на лежаках, подложив под голову зеленую сумку с большим красным крестом, но каждый вновь прибывший на бассейн отряд, подвергался строгому инструктажу, последние слова которого тонули в команде плаврука: «В воду!» - и дружном ребячьем визге и хохоте, смешанном с брызгами разрываемой детскими руками прохладой водной глади.
В то лето я еще не мог причислить себя к сливкам вожатского коллектива, хотя мне исполнилось 18 или 19 и, написав заявление, я был принят в пи/эль на должность руководителя авиа-ракетного кружка, т.е. кружковода. Разница в возрасте между мной и девчонками первого и второго отряда была невелика, мы даже как-то пионерили в одном отряде или тусовались  в ККЗ «Лесная тишина» на дискотеках, поэтому в мой кружок сразу же записалось 36 человек, их которых около 30 были девочки старших отрядов. Понятно, у меня музыка, гитара, отдельная жилплощадь!
ДТТ или Дворец Технического Творчества представлял из себя деревянное строение, похожее на летнюю веранду, с такими же ажурными рамами с набранными треугольно-квадратными стеклышками, в которой дощечками из тарных ящиков были выгорожены несколько помещений, в которых разместились несколько кружков.
Фото - с настоящей фотолабораторией для проявки пленки  и печати фотографий. Радио – с паяльниками, коробками сопротивлений, переключателей, диодов и еще бог весть чего, из которого вечно пахло горелой сосновой смолой и слышались звуки настраиваемого транзисторного приемника, спаянного в пластмассовой мыльнице. Умелые руки – где стояли станки, верстаки, пахло авиационным клеем «эмалит» и свежей стружкой, где тусовались все, кому надо было что-то сделать – хоть туфлю заклеить, хоть картину на фанерке выжечь или, пуще того, собрать картину из кусочков столярного шпона деревьев разных пород.
Последним в этой череде размещался авиа-ракетный кружок, где клеились самолетики, модели свободнолетающих планеров и таймерных моделей, перебирались  двигатели для кордовых моделей воздушного боя. Под верстаком валялись круглые заготовки для изготовления корпусов ракет, рейки и нервюры для фюзеляжей и крыльев моделей. Под потолком была подвешена лопасть заднего винта вертолета, а на полках стоял настоящий прибор, определяющий линию горизонта при полете.
Как и полагается в доброй сказке, была в этом скворешнике, продуваемом ветрами, потаенная дверца, только замаскированная не изображением очага, а уголком активистов кружка, с графиками дежурств, планами работы, награждением передовиков. Такой уголок был в каждом кружке и подвергался тщательному контролю со стороны многочисленных комиссий разного профиля, стоящих на защите здоровья детей и спокойствия начальства. Вот за этой дверцей стояли две панцирные кровати и стол, под которым лежала моя сумка с вещами и  чехол от гитары.
Вторая кровать предназначалась для киномеханика, который на моей памяти ни разу на ней не спал, был лицом ответственным, приезжавшим два раза в неделю.  Поскольку человеком он был пьющим, до «базы» обычно не дотягивал, упав в кинобудке на устроенную для этих целей такую же кровать, или  потерявшись где-то в безграничных просторах хоздвора. Не единожды его спасала наша машина скорой помощи, тормознув, где  на обочине валялись разбросанные металлические банки с кинолентами. По ним находили спящего неподалеку киномеханика. Короче, мы с ним дружили, поскольку практически не общались. Но свой бритвенный прибор на полку он все же поставил.
Поскольку лагерь наш был, прямо скажем, не большой, то работали в нем не по часам, а сколько было надо, что бы было интересно, или пока не свалишься. Я лично раз в смену уезжал домой в Москву рано утром с продуктовой машиной, чтобы помыться, побриться, покушать домашнего и уснуть часов на пять. После чего оставалось еще час-полтора пробежаться по магазинам, купить согласно полученным заказам курева, молотого кофе, горячительных напитков, решить вопросы с новыми записями для дискотеки, струнами для гитары и, запыхавшись, успеть на паровоз в сторону Дорохова с Белорусского вокзала.
Бедная мама! Она не знала, что сказать своему сыну, который и поцеловать-то ее мог разве что на бегу.
Вывалившись на станции «Садовая», за одну остановку до «Дорохова», пружинистым походным шагом по знакомым тропам мы бодро бежали  в сторону лагеря по опушке леса, через поле, мимо деревни Капань и дома нашей сестры хозяйки Тамары Прокофьевны, через Минку,  по гравийной дороге с приветом п/л «Дружба», минуя одинокую сосну у Капаньки до родного поворота и мостка через журчащие потоки  нашей неукротимой речушки. Поспеть к ужину – это было не только правилом, но и нормой приличия. Именно за ужином решался вопрос: «А что сегодня намечается на «вольную программу» после 12.00?» - и информация о прибытии антабуса (или «огненной воды») стоял ребром! Последнее слово всегда было за старшим вожатым, а уж подводить его, оставляя в неведении по сакраментальному вопросу, было непорядочно. Молодые ноги бежали резво и не давали осечек, внося посильный вклад в общее дело.
Сразу после ужина ко мне в кружок заваливался кто-нибудь из вожатых, и начинались разговоры о ночном костре для отряда, встрече рассвета, всякой лабуде, которую ни пропустить, ни проигнорировать нельзя. Не только рабочий день, но и время отдыха, были расписаны буквально по минутам, так что спать было некогда – нас звали великие свершения, неведомые дали и недостигнутые горизонты.
За какие-нибудь два-три часа рождались сценарии, поэмы, планы военной игры или перевороты вселенского масштаба. После чего надо было бежать в клуб, озвучить, выслушать критику и сарказм, чтобы забыть о своих бреднях на вовсе или пусть идею в оперативную разработку с последующим включением в планы работы дружины.
Существенно, что все это происходило параллельно с дебошами пионеров, бесконечными шмыганьями из палаты в палату, разборками как среди мальчиков, так и среди девочек, причем ржанье и хохот нарушеньем не считались, а полночные визиты пионеров на кухню за «пятым питанием», стали нормой жизни – надо кормить растущий организм! А вместо сказки на ночь, вожатые общались с подростками, рассказывая им о взрослой жизни, прочитанных книгах, пройденных походах, службе в армии. Вот такой темп был в п/л «Звездочка» - круглосуточный!!!
Был в нашем лагере еще театр-студия «Ритм», руководил которым вожатый второго отряда Андрюша. Габаритный, с обильной растительностью на голове и лице, он был одержим желанием сделать из своего отряда «Эскадру» и воспитать Отелло среди пионеров отряда.
Возмужав в семье кадрового военного, закончив Московский авиационный институт, он нашел себя в качестве вожатого производственника и был помешан на театре. Суровый вид, военная выправка, офицерские портупея и плащ-палатка сводили с ума его подопечных, которые верили ему безоглядно и шли, словно крысы за Нильсом.
Мы частенько устраивали с ним импровизированные концерты, когда, возвращаясь с гитарой из младшего отряда,  я вдруг пересекался с ним где-то в районе футбольного поля.  Усевшись на лавочку перевести дух, мы, незаметно для себя, начинали импровизировать. Гитара начинала вибрировать своими обертонами, и вот уже два отмороженных вожатых, собрав толпу разномастной детворы, надсадно выводили рулады на тему: «Мой дедушка разбойник!»
Толпа обрастала новыми зрителями, интересующимися: «Кто в этот раз к нам приехал?» - но, обнаружив знакомые лица, не торопились уходить, притопывая и прихлопывая в ритм, завернувшего всех в единый водоворот песенного действа.
Легкий на подъем Андрэ (он же де ля Топор, он же Адмирал, он же Мамонт) постоянно открывался с какой-то новой стороны – то,  как  строитель моделей ракет, то, как испытатель самодельных плавсредств, то, как игрок в бадминтон. Да мало ли еще в чем он был силен и умел блеснуть в изысканном вожатском обществе. Чего уж говорить о пионерах, которые от его начитанности просто падали ниц перед своим гуру.
Уж не знаю,  каким образом, но сложилось мнение, что Андрэ не очень ловок в отношении с женщинами, хотя его напарницы по отряду всегда были девушками привлекательными, а он для них всегда авторитетом. Одним словом, он оброс слухами и легендами, которые сам тщательно поддерживал, что, в общем-то, он не здешний, а с планеты Альдебаран, а здесь на разведке, осматривается. Что на планете этой принято размножаться почкованием, а любовь тоже есть, и его, конкретная, прозывается «Географина Викторическая» (или Викторина Географическая) – сейчас подробностей уже не отыскать.
Внеземным происхождением Андрэ объяснял и свое нежелание подвергать бренное тело водным процедурам в виде купания в бассейне, посещения душа и даже бритья усов и бороды. Частенько выглядело комичным, когда после непродолжительного дождика, лужи от которого высыхали за три минуты, Андрэ еще дня два ходил в резиновых сапогах и плащ-палатке.
Но, ближе к теме, в то лето с дождями была полная засада, солнце пекло макушки, закручивало завитки сгоревшей кожи на носах, ночь не приносила долгожданного отдыха, остывая медленно, словно русская печь, как раз годная для того, чтобы поставить в нее пироги. В лесу запретили жечь костры и даже заезжать на машинах на пикники. В «Бучило» постоянно доливали воду из артезианской скважины, чтобы компенсировать испарения, но даже ледяная вода с глубины более ста метров лишь на короткое время придавала ей оттенок парного молока, вобравшего прохладу летнего утра.
К полудню бассейн набирал свои 28 градусов, превращая процедуру закаливания в формальное полоскание в домашней ванне.
Вернувшись в очередной раз из Москвы, и раздав привезенные заказы, после ужина я заскочил в свою «голубятню» сменить одежду и оглядеться перед ночной «произвольной»  программой.
Громыхая тяжелым шагом в сандалетах на босу ногу и сопя как перегретый паровоз, сверкая стеклышками перекошенной оправы на носу, в коморку вошел вожатый младшего отряда Геня.
-Выпить есть? - не теряя времени на политес спросил он. Ко мне с просьбами чего-нибудь привезти он не обращался, особой дружбы с ним я не водил, да и бесцеремонная манера общения не сильно способствовала вежливому разговору.
-Если ты про водку, то все раздал согласно сделанным заказам. А если про меня, то я пью только сухое, - ответил я с некоторым вызовом.
-Дело дрянь! - резюмировал Геня, но отыгрывая свой более солидный, хоть и не на много, чем у меня возраст, добавил:
-Ничего, скоро начнешь и водку пить, и спирт…
По его лицу было видно, что в его голове в клочья бьются две мысли: «Оставить этого желторотика и искать водку у других или  раскрутить его на сушняк, а потом идти искать антабус по лагерю?»
Не найдя приемлемого ответа он присел на одну из кроватей и взял в руки гитару.
-А я один сидю на плинтуаре, темной ночькой… - потекла под его пальцами приблатненная песенка Аркаши Северного. 
-Пронесло! - подумал про себя я, но в это время в дверь кружка стали колотить, я выглянул и увидел своего старшего брата с товарищем.
-Не ждал? - радостно воскликнул брат – А мы к тебе в гости!
Вот тут я начал понимать значения терминов «третий глаз», «интуиция», «почувствовать пятой точкой» и других аналогичных, отражающих способность человека не только предугадывать будущее, но и притягивать к себе определенные события, предметы и, как в данном случае, напитки.
Дело в том, что брат с приятелем держали в руках целлофановые сумки, из которых во все стороны торчали  и выпячивались формы, так вожделенные определенными людьми с начальной стадией зависимости от напитков, качество которых определяется горением.
-Как брата встречаешь! - мгновенно преобразившись, откинув гитару, воскликнул Геня. -Давай, веди их в столовую, пока еще ужин не кончился. Я в отряд, а потом сюда. Без меня не начинайте! - сказал он строго, вскрывая первую бутылку:
-Ну, по чуть-чуть, за знакомство, и разбежались!
Возвращаясь из столовой, мы увидели Геню, сидящего на ступенях ДДТ.  Курить на территории не разрешалось, поэтому он по пацански прятал окурок в кулаке, изредка затягиваясь и выпуская дым в ближайший куст, заполнивший пространство от красного пожарного щита с кулечками ведер и огромным крючковатым багром, до самого крыльца.
В сумерках наступившего вечера казалось, что седой туман выбрал этот ракитник себе на ночь в качестве ложа и пристраивается, чтобы опочить на его ветвях до того момента, когда новые утренние лучи не прогонят его до следующего заката.
-Быстро ты! - восхитились мы, подходя ближе, -Нормально поужинали, вот теперь бы еще придумать, где заночевать!
-А и думать нечего! У меня в отряде! Третьего дня двоих родители забрали в Москву, так кровати стоят пустые! - лихо вошел в разговор Геня.
-Так я предлагаю за разрешение всех проблем! Давай, впускай уже… - недобро посмотрев на меня, ковыряющего из связки ключей нужный, добавил он.
-Нет, у детей спать это неправильно. А как же поговорить, а как же выпить? - рассудительно заметил брат.
Решение пришло само – решили принести матрацы со спальными принадлежностями из отряда ко мне в кружок, здесь и заночевать на полу. А пока народ сходит  за постелями, я накрою на стол.
-Годится! - воскликнул Геня – За произнесенный тост, надо бы выпить!
Мы выпили по-быстрому и разбежались согласно принятому решению.

Не успел отзвучать горн вечерней линейки, а подзаржавевший ролик на флагштоке не спел еще свою колыбельную, а в нашей шарашке на выселках, именуемой ДТТ, уже звенела гитара и Высоцкий сменял Северного, а Костя Беляев раскладывал как пасьянс: «Заплутали мишки, заплутали…».
Геня блистал всеми гранями своего таланта, буквально раскрывшись как душа компании, нежный друг, заботливый товарищ и непревзойденный виночерпий, положивший свою печень на алтарь всеобщего настроения.
В соответствии с регламентом заглянул старший вожатый, и, предупредив о соблюдении порядка, растворился в темноте футбольного поля.   
Только круглый диск луны цвета купавы светил  вслед удаляющегося в сторону третьего корпуса силуэта. Вой голодных койотов тоже был, только мы были не голодные, а слегка подшофе, что придавало ему не только оттенок ужаса, но и чего-то пока еще неопределенного. Мы и сами не знали, что это будет.
Незаметно пролетела ночь, и еще незаметней исчез запас «топлива» заготовленный на три дня. Попивая сушнячок, я не отслеживал «смену блюд», тем более, на раздаче стоял такой мастер, душа общества, балагур и каламбур…. Нет, камамбер и балабол…. Или чего-то в этом роде, но совершенно генЯальный и непревзойденный!

Звезды поблекли, задымился туман над Бучилом, выпивка кончилась, а душа просила праздника! Лагерь спал, и нарушить эту тишину означало ни много ни мало как святотатство.
Раздевшись, нетвердой поступью мы пошли окунуться, что бы привести себя в порядок, и, воздав хвалу случаю и нашему виночерпию, отойти в мир Морфея. Но, проходя мимо клуба, один из нас наткнулся на стоящие у ступеней резиновые сапоги, потерял равновесие и чуть не расквасил нос.
-И кто же у вас в лагере в такую жару в резиновых сапогах расхаживает? - спросил брат -  У вас что, лагерь химзащиты?
-Это Мамонт! - сказал Геня, сопя носом, бредя с закрытыми глазами. Казалось, что даже перекошенные очки на нем, и те закрыли веки, не в силах бороться со сном и сдерживать расплескивающийся из глаз выпитый антабус. Посчитав свою миссию выполненной, он лег на курс в направлении корпуса и, включив автопилот, предоставил возможность своему телу продемонстрировать галсирующую походку типичного «деклассированного одесского элемента» заезжим фраерам, чьи полиэтиленовые сумки, как лопнутые шарики ослика Иа, валялись под верстаками в авиа-ракетном кружке. Входит - выходит…
Но, выходило, что выпивка кончилась, а покуражиться еще ой, как хотелось!
И тут взгляд упал на резиновые сапоги Мамонта.
-Посидите здесь на лавочке, - сказал я и быстро удалился в кружок.
Через несколько минут я уже вытаскивал гвоздики из штапиков, державших стекла в окне комнаты, в которой мирным пионерским сном храпел Андрэ.
Забравшись внутрь, я задохнулся от амбрэ давно непроветренного помещения, вобравшего полутона запахов высохшей гуаши, вчерашних носков, соуса к гуляшу на ужине и еще много чего удивительного, что должно быть услаждает обоняние представителя иной цивилизации.
Мало того, этим запахом можно было питаться – настолько  он был концентрирован и густ по консистенции. Отворив дверь наружу, я сделал несколько глубоких вздохов и вернулся обратно. Очень быстро мы вынесли всю одежду  Андрэ, оставив только пилотку, плащ-палатку и резиновые сапоги. Замкнув дверь на крюк, привычным путем я убрался восвояси, поставив на место стекла окна и штапики. Гвоздики привычно вошли в свои дырочки, завершив устранение следов свершенного злодеяния. Утро грозило порадовать очередной жарой и отсутствием даже призрачного намека на осадки. С чувством выполненного долга и пойманного за хвост, почти убежавшего куража, мы удалились на покой.
Активист кружка, Димка Доброквашин, полностью оправдывал свою фамилию. Для меня он был не только кружковцем, но и будильником, нянькой, кормильцем…. Да мало ли кем! Товарищ, нянька, - думайте как угодно. Небольшой разрыв в возрасте ни чего не менял. Но было строгое табу, определенное нашим различным положением, - ни курить, ни выпивать при мне не полагалось. Это был закон, и мы его не преступали.
Пройдя по карнизу ДТТ, заглянув в окна и увидев на полу «братскую постель», Димка вежливо постучал в дверь и голосом ангела небесного сообщил о наступлении утра, окончании завтрака и о том, что обворовали Мамонта.
Умывшись под брандспойтом у пожарного щита, мы бодро сбегали в столовую, где надеялись хоть чем-нибудь подкрепить обезвоженный и обескровленный организм. Громкий, но осипший голос вожатого, гнавшего своих орлов убирать территорию, прозвучал смутным отголоском из прошлой жизни, напомнил о чем-то вчерашнем, но, не сумев зацепить хоть одну мало-мальски ценную мысль, растворился в накаляющемся утре как туман над бассейном. «Ах, Одесса – жемчужина у моря!» - прострелило в головной коробке и рикошетом ушло в ватное содержимое мозгов.
Перл? Конечно перл! Точнее, перл двигался прямо на нас.
Среди выбегающих и выпрыгивающих из столовой мальчишек в трусах и  пилоточках, девчонок в футболочках и шортиках под обрез, вожатых, прикрывавших плоть по минимальным нормам приличия, работников столовой, одевавших белые халаты на голое тело (понятно, с нижним бельем), на нас двигалось нечто глыбообразное - матерый человечище, завернутый в плащ-палатку и в резиновых черных сапогах на босу ногу. Брезент цвета хаки оттенял красную звезду на пилотке, и ее отблеск в роговой оправе очков, под которой дыбом ощетинились усы и вчерашняя легкая небритость. Словно ледокол Андрэ раздвигал мелькающие волны мелюзги и редкие айсберги вожатых, которые тоже не испытывали желания  оказаться у него на пути. Устремленный в одну точку, он рулил прямо к своей комнате в ККЗ «Лесная тишина», и лишь легкий ветерок, заблудившийся в надвигающейся полуденной жаре, испуганно колыхнул полог брезента, обнажив голые ноги в сапогах.
Покончив с завтраком, мы вернулись в кружок, убраться и издали понаблюдать за эффектом наших ночных шалостей. Словно тень отца Гамлета ходил Андрэ под окнами своей комнаты, тщательно разглядывая и пожарный ящик, и окна, и помятую траву. Весть о происшествии быстро расползлась по лагерю и у ККЗ стали собираться вожатые и народ с хоздвора.
Одежда была найдена почти сразу – ее просто засунули в пожарный ящик, и версия злостного хищения мгновенно обесценилась. Больше у него брать было нечего, и стал неясен замысел злодеев. Вычислить, кто дерзнул на такое – самого Мамонта заставить гулять в трусах, плащ-палатке и резиновых сапогах в тридцатиградусную жару, - также не представлялось возможным. Ни следов, ни улик.
-Ни чего, ни чего, Мамонта еще ни кто не смог изжарить в брезенте! Я еще и веник березовый с собой прихвачу! - хорохорился «пострадавший».
-А я вот и думаю, что это Андрей так вырядился – вроде по плану ни комического футбола нет, ни «банного дня»? - размышлял вслух начальник лагеря.
-Это его так Географина! - хохотнул кто-то из вожатых.
И народ начал рассасываться по отрядным планам. Одинокая фигура Мамонта еще долго маячила под окнами кино-концертного зала..
Проснувшись к обеду, Геня почувствовал, что как-то поразбежался вверенный ему отряд, и с удивлением обнаружил, что отряд мирно работает по плану во главе с вожатой. Хлебнув из горлышка граненого графина желтоватой минерализованной железом подмосковной водицы, он встал с помятой, сползшей набок постели и пошел прогуляться.
Усевшись на скамейку у футбольного поля, Геня долго наблюдал, как Мамонт присматривался, принюхивался, приглядывался ко всему, что находилось под окнами его комнаты и вокруг. Крутя в кулаке сигарету и не найдя спичек он обратился:
-Андрэ, огонь есть?
Не поворачивая головы, тот протянул зажигалку. Очередная веточка, провокационно торчащая из земли, привлекла его внимание, и он надеялся, что она выведет его на нужный след.
-И ведь что примечательно, - сказал он, теребя ус – ни каких следов! Ну не с Альдебарана же они?
-Ты, Мамонт, про кого? Ты, часом, того, не телепортировался? - стараясь передвигать пересохшие губы и сдвинуть с места отсохший язык, произнес Геня.
-Ходишь тут уже минут тридцать как оглашенный, бормочешь невнятное…. Ты не бредишь? - продолжил он флегматично, закурив сигарету и озираясь, что бы не быть пойманным начальством.
-Я-то не брежу! А вот ты, с какого сучка сорвался? Я тут с подъема хожу! Не знаешь что ли,  что меня обворовали, да не обворовали? - выдохнул Мамонт.
-Ну, точно, бредишь! Да еще заговариваешься! Может еще и милицию вызовешь? - борясь с пересохшим ртом, словно пустынный странник или его гордый друг – верблюд, недокручивая губы до стопроцентной  дикции, вставил Геня.
Ну, не сознаваться же, что он проспал до обеда, а с отрядом возилась вожатая. Так на то она и дана, что бы, как говорится, подставить плечо в трудную минуту. Трудную минуту…. Трудную минуту….
Да выпили вчера немало!
-А где Женька с братом? Не знаешь? Мы вчера классно накатили! - сказал он в сердцах.
-Пошли купаться, а тут твои туфли резиновые  сорокпоследнего размера, растоптанные! Чуть ноги себе не переломали! Вот ребята и оттянулись – нечего вещи разбрасывать, где ни попадя, где приличные люди «выпимши ходють»! - закончил свой манифест Геня.
Нет, все-таки версия с пришельцами с Альдебарана выглядела убедительнее и фундаментальней, что ли!
Жизнь, она всегда проще. А шутки…. Главное, что бы шутки не были злыми!



Ассенизаторская машина «Пиво-Воды»

Теплые туалеты для пионерского лагеря были неосуществимой мечтой, передаваемой из поколения в поколение начальниками лагеря под одобрительные кивки и покашливание ответственных работников Института. Каждый год эта тема поднималась на высоких собраниях руководителей. Каждый раз очередной начальник лагеря размахивал заключениями санэпидстанций и многочисленных комиссий из района, города и даже ВЦСПС (профсоюзов). И каждое новое лето нас встречали вечно зеленые пахнущие хлоркой и карболкой «пионерские домики» со свежевыкрашенными деревянными полами и намалеванными буквами «М» и «Ж».
Сколько можно вспомнить историй про эти легендарные строения, ставшие неотъемлемой частью образа  пионерского лагеря 70-80 годов. Тут и хоровые песнопения в положении «сидя над бездной», и спасение деревянной скульптуры коня, похищенного из кружка «Умелые руки» при попытке утопить «улику» в «бездне мирозданья», и героическое обрушение «берлинской стены» - стены между отделениями мальчиков и девочек при попытке обладания дыркой для визуального контроля посетителей. Только испытания «миномета», прострелившего навылет три стены из трех возможных, чего стоят! Много чего было, но этот рассказ про иное.
Водитель Василий Иванович был человеком тихим, интеллигентным, не скандальным. Ниже среднего роста, с крупной головой и темными чуть на выкате глазами, он олицетворял собой любовь к детям в лице работника хоздвора, раздаривающего ее ежесекундно, положившего свой труд на служение детям. Его можно было бы назвать молодым, но следы постоянного недосыпа и дешевого питья на лице не позволяли определить его возраст  более точно – может 30, а может и под 50!
Вечно в синем комбинезоне и подембельски  загармоненых кирзовых сапогах, он работал в круглосуточном режиме, окучивая, казалось, все автомашины пионерского лагеря. И пусть его автопарк был не особо новым, но стиль «ретро» здесь был даже более гармоничен. Особенно выделялись две машины – красный газик пожарной машины, со свистяще-хрипящим намеком на сирену, и автоцистерна ассенизаторской машины – серая, с вставленными по бокам гофрами соединительных шлангов.
Последняя была не только его любовью, но и кормилицей, поскольку хоть пионер и не скотина, но и его фекалии раскупали дачники для своих огородов. И поскольку Василий Иванович был человеком команды, то и доходами в виде «жидкого золота» выменянного на пионерский аромат, он охотно делился с коллегами по хоздвору.
Для пионеров строгим табу было заходить на хоздвор без вожатых, но получить конфеты на складе, белье или туристические принадлежности можно было только там, и голые пионерские коленки часто мелькали среди чинных белых халатов работников кухни и  прачечной. Девственные носы подрастающего поколения, ограниченно распознающие  запахи алкоголя, безошибочно распознавали источники запахов, но зачастую давали сбой в определении предмета анализа. Вариации с компонентной базой кустарного питейного продукта из деревни Хомяки с использованием куриного помета или ароматы польской яблочной водки, заполонившие на два сезона полки магазина в Дорохово, вводили экспертов в галстуках в ступор.
Василий Иванович мог позволить себе любой напиток, поскольку ароматы от его спецодежды, безусловно, доминировали в радиусе пяти метров, напоминая о нелегкой и ответственной работе ее хозяина. Работы в его жизни было много, поэтому чередование с отдыхом было хаотичным, выбивающимся из системы координат «день-ночь». Только запарковав автоцистерну, он прыгал в санитарку или пожарку, и летел, точно голубь сизокрылый  то с продуктами к пионерам в поход на поляну, то за молоком в Можайск или Рузу. Урвав час другой, он мог упасть в общежитии на постель, накатив «с устатку», а потом, подергав «гусака за горло» на висевшем на дереве умывальнике, ополоснуть лицо и снова пылить по разбитой проселочной дороге в сторону Минки (трасса Москва-Минск). Будучи человеком контактным, он обладал немного сбивчивой речью, ограненной дефектами дикции и манерой проглатывать окончания, а работа с детьми приучила его воздерживаться от крепких ругательств, заменяя их на нейтральные: «ексель-моксель» или «елки-моталки».
Авиа-ракетный кружок пионерского лагеря Института, где была создана первая «Катюша», именно та, легендарная, наводившая ужас своим ракетным залпом, знакомым нам по кадрам военной хроники, не мог быть тривиальным сборищем моделистов и им сочувствующих. Как и в королёвской «шарашке» здесь собрался коллектив единомышленников, объединенных одной мыслью: «Что бы отчубучить?»
Вектор приложения силы был неважен. Строить модели самолетов и ракет, запускать катапульты – это было «обязательной программой». Гнуть подсвечники для вечера поэзии, делать фейерверки из магниевой стружки или готовить команду диверсантов для военной игры – это входило в программу «произвольную» и  составляло лишь тысячную часть того, на что эта банда была способна.
Как и положено,  во главе ее стоял кружковод – милый молодой человек, без вредных привычек. Звали его Ляля. То есть не просто  Ляля, а Ляля Черная! Не потому, что у него был черный глаз, а потому, что в одном из концертов вожатых ему предстояло сыграть роль цыганки, и он так вжился в роль, так талантливо исполнил цыганочку, что этого прозвища ему было просто не избежать.
Фото  в цыганском костюме с шалью на плечах и волосатыми ногами в женских панталонах обошло все стенные газеты и мирно упокоилось где-то в профсоюзном комитете Института. Его отличала редкая способность мгновенной реакции на любой кипиш, заваривающийся в пионерлагере. Будучи человеком незлобным, он обладал прекрасной физической подготовкой, практиковал САМБО, и нередко тыркая указательным пальцем, похожим на мускулистую сосиску в пропеллер кордовой модели, умудрялся гнуть шатун двигателя.
В мирской жизни звали его  Сергей, и он любил почудить. Иногда его чудачества носили меркантильный характер, но  чаще его притягивал процесс сам по себе. Для него было запросто, увидев в лесу убежавшего пуделя жены старшего вожатого, организовать его отлов, а потом за умеренное вознаграждение в «стойкой валюте» (чистым спиртом) вернуть его хозяевам, украсив торжественный миг воссоединения счастливой семьи красочной картиной ужасов и переживаний, выпавших на долю бедного животного. Не забывал он упомянуть и скромное мужество спасителя, его обаяние и благородство.
На пятый раз героический поступок как-то потерял в красках, история начала повторяться и защитнику животных рекомендовали переключиться на зооуголок, в котором индоутки и бройлеры  с натрафареченными на крыльях знаком  «Адидас» и порядковым номером являлись общественной собственностью и предназначались для торжественного закрытия летней оздоровительной кампании.
Сергей был человеком увлекающимся, и это качество быстро передавалось другим.  Его кружковцы не чурались  вместо занятий сходить в лес за грибами, а потом вдыхать запах сушеных грибов, струящийся из-за фанерной перегородки, за которой стоял желтый обогреватель, над которым на сеточках и проволочках  благоухали   трофеи грибной охоты. Мзду за работу сушильного аппарата он брал божескую, но к концу второй смены количество сушеных грибов измерялось заполненной наволочкой.  Пацаны в кружке его обожали, и готовы были с ним хоть в пасть к Кракену! И вот однажды в пахнущий авиационным клеем кружок Ляля вошел с рулонами ватманской бумаги.
-Возьми краску и поролон! - бросил он небрежно, удалившись на мгновение за фанерную дверь своей каморки.
Отсвечивая желтыми шортами, он появился в рабочей футболке и показал жестом, чтобы двое кружковцев следовали за ним.
Дворец технического творчества (ДТТ) находился у самой границы лагеря у ворот на хоздвор, за которыми  мирно стояла заполненная по горлышко ассенизаторная машина. И без объяснений было видно, что цистерна не отличалась особой чистотой в силу своего назначения. Да и мыли ее в последний раз дня два тому назад.
-Пацаны! Тащите воду! - деловито отдал распоряжение Ляля, и с ближайшего пожарного щита тут же раскатали пожарный шланг. Красные кулечки пожарных ведер стали наполняться бурлящей струей холодной артезианской воды.
Вопросов ни кто не задавал, но мыть машину "золотарика" по своей воле было как-то  неловко. Однако все молча сопели и выполняли заданный урок. Жаркое июльское солнце доделывало нашу работу, мгновенно осушая вымытый серый металл цистерны, и через 10 минут  на авто сияли даже государственные номера и стойки зеркал заднего вида.
Шмыгая носом и подергивая подбородком, как штабс-капитан Овечкин в «Неуловимых мстителях», Ляля залез на бочку и развернул ватман.
Изумленье и восторг одновременно заполнили нашу грудь, оставляя возможность для единственного выдоха: «Ну, Ляля, ты даешь!»
Шикарный рак…. Нет -  Омар. Нет -  ЛОБСТЕР раскинув клешни держал в них пивную кружку с убегающим через край напитком.
«ПИВО-ВОДЫ» - гласила надпись, разбегавшаяся в разные стороны от высокохудожественной композиции, которую нам предстояло воссоздать в цвете.
Согласовав цвета, мы дружно застучали губкой, набивая трафарет. Через двадцать минут  шедевр был готов!
-Убираемся и валим! - исчерпывающе скомандовал Ляля, и следы творившегося здесь бардака были быстро смотаны, повешены, убраны и заметены под автомобиль.
-Отмыть руки растворителем и в отряд! - соревнуясь с самим собой в краткости,  поставил он точку и, закрыв кружок, растворился на территории лагеря.

  Разбуженный после сна с лицом марсианина с вытаращенными на мир глазами Василий Иванович на автомате стал собираться в дорогу. Очередное поручение начальника гнало его в Дорохово. Вроде и езды-то на полчаса, но сон испорчен безвозвратно.
Засупонивая комбинезон, Василий Иванович нехотя брел к своей кормилице, отряхивая остатки сна и прикидывая, завезти удобрения к дачникам в Дорохово или опростать цистерну на поле за лагерем. Мысли эти показались ему чересчур длинными, он просто залез в машину и завел мотор. Держа фасон, машина почихала для порядка, но затем звук выровнялся, и старенький газон не торопясь  выехал за ворота лагеря.
Дорога в Дорохово была  недлинной. Километра три с половиной до минской трассы по раздолбаной гравийной дороге, которую каждые три-четыре года засыпают новым гравием, но он как-то растворяется за сезон, и водителям приходится каждый раз вспоминать «дорогу жизни», распаханную воронками от взрывов и провалами в мутную жижу многочисленных луж.
Все было как обычно – и то же подскакивание на водительском сиденье, и те же скрипы и скрежеты старенькой машины. Но что-то было не так – это он явно почувствовал, когда посмотрел в зеркало заднего вида – оно было чистым. Привычные тени на дороге почти не отвлекали, хотя и разбегались как стадо зебр по саванне. Нет, тут было что-то другое, но что? Проехал  п/л «Дружба», вот и Минка.
-Ладно - решил Василий Иванович, - Додумаю после, начинается движение.
Пропустив пару-тройку машин слева, он газанул что есть мочи и, проскочив три ряда движения машин, резко ушел налево, прибавляя скорости и перестраиваясь в правый ряд.
Дорохово было не за горами. Всего–то поворот с Минки, круговое движение, переезд и еще километр после поворота. Центральная площадь! Тут есть все – ж/д вокзал, почта-телеграф, администрация, пивняк и магазин с напитками «Смерть индейцам!» Автопилот в голове водилы выстраивал маршрут: проехать круговое движение и перед переездом свернуть на дачные участки – разгрузиться и обналичить товар – на станцию забрать почту и поменять дензнаки на «звенящее золото» польского разлива – домой!
В это время автомобиль выезжал на круговое движение.
-Но все - таки, что же не так? - пронеслось в голове и засело пронзительной трелью милицейского свистка.
-Этих мне только не хватало, ексель - моксель! - сворачивая на обочину к посту ДПС, подумал он, глуша двигатель и вытаскивая папку с документами для проверки.
Пост ДПС Дорохово стоял на пересечении всех главных дорог. С одной стороны дорога шла от Минской трассы на Рузу. С другой стороны перпендикулярно ей шло Можайское шоссе. Разнообразило  простоту  перекрестка круговое движение, позволявшее внимательнее рассмотреть автомашины, снижавшие скорость. На посту все друг друга знали – еще бы, столько лет одни проявляли бдительность и заботу - проверяли документы. А другие проявляли уважение и внимание, расставаясь с кровными рублями и трешками. Мир да согласие – залюбуешься!
-Василь Иваныч! Поздравляем с повышением! Машина новая? Чего это у тебя там? - приветствовал знакомый лейтенант, направляясь навстречу водителю, суетливо протягивающему документы.
-Да ладно ты с бумажками-то! Налей-ка лучше нам свеженького! Сержант, тащи ведра! - крикнул он напарнику в будке.
Немедленно послышался грохот цинкового металла,  и перед машиной вырос здоровенный детина в форме. В его руках с кулаками как пивные кружки новые ведра отражали радугу полуденного солнца и резали своим светом Василия Ивановича по глазам.
-Чего это? Ексель - моксель! Документы вот! - пытаясь справиться с речью,  сбивчиво начал,  было, водитель. И видя, как продолжая улыбаться, на него надвигаются два инспектора с ведрами, он продолжил:
-Фекалии мы возим. Да! Елки-моталки! Говно, то есть.
Улыбка лейтенанта стала еще шире и, подмигивая напарнику, он кивком указал на бочку, одновременно показывая, что не все инспектора ДПС дебилы – есть и понимающие шутки юмора!
-Вот ты нам этого «говна» и налей-ка!» - добавил он тоном, исключающим дискуссию.
Новые блестящие цинковые ведра, поймавшие искрящиеся лучи солнца, и расплескивающие их как зеркальный шар в дискотеке были торжественно установлены под сливное отверстие.
По спине Василия Ивановича предательски пробежал холодок, пересчитав каждый позвонок и застыв сосулькой в районе копчика.
На отмытой со стиральным порошком бочке красовался рак, нет – омар, нет – лобстер с пивной кружкой в клешнях и убегающей пеной. Надпись: «Пиво-Воды» - отпечаталась как слова приговора: «Казнить, нельзя помиловать!»
Лицо мгновенно обдало жаром и капли холодного пота потекли со лба по вискам, вдоль носа и осели солоноватым вкусом на языке и губах. Теперь стало понятно, что было не так, но пути назад не было. Он подошел и открыл вентиль до отказа!

Старожилы лагеря рассказывали, что водительских прав, в которых было бы столько дырок, они в жизни не видели. Документы на машину изъяли и не возвращали три года  даже в обмен на полную цистерну спирта. Василия Ивановича сначала отправили в Москву, но что там делать водителю без прав? И его вернули обратно. Он продолжал выполнять свою нужную для всех работу, только теперь дальше минской трассы не совался, осваивая перспективный рынок дачников в деревне Хомяки.
Стереть нитрокраску с бочки растворителем оказалось нереально. Провозившись с ней неделю, Василий Иванович плюнул на эту затею, и, выезжая на своей кормилице на хоздвор,  бойко кричал поварам с кухни:
-Ну, кому пиво-воды, ексель-моксель, свеженького!
Разговор руководителя авиа-ракетного кружка с начальником лагеря не заладился с самого начала. Это была игра в одни ворота, то есть воротами был кружковод, куда начальник без устали загонял мячи, шары и плюхи, подбадривая  себя на излюбленном в народе наречии доставшимся от матери.
Острое пионерское ухо из-за окна не могло уловить красоту всех обертонов речи начальника, но когда паровозный гудок перешел в харкающее хрюканье и окончательно спекся, отчетливо прозвучал единственный вопрос, произнесенный Лялей Черной:
-Анатолий Георгиевич, а как же почудить?
-Почудить – это святое! - откликнулся устало начальник - Иди уже отсюда, чудило!
Когда на пороге дома начальника лагеря появился кружковод в своих желтых шортах, из-за забора у столовой на него смотрело четыре пары ребячьих глаз. А как же иначе, ведь это авиамоделисты, шарашка, а проще – банда!





Игрища графа Толмаччини

Что и говорить, пошутить в нашем пионерском лагере любили и умели. Вообще, жизнь под ярким летним солнцем в благодатных анашкинских лесах  была построена так, что в любой момент ты мог нарваться на шутку, розыгрыш, и это состояние – постоянной готовности отреагировать – воспитывалось в нас из года в год.  Пошутить  или «приколоться» мог кто угодно –  малолетка-октябренок, начальник лагеря, кружковод или повариха на раздаче.
Причем шутки моги быть многослойными, т.е. имеющими своей высшей точкой не только однократный смех и улыбки окружающих. Частенько шутка порождала неожиданную реакцию, другую шутку, а та, в свою очередь, летела как снег с макушки елки, рассыпаясь по веткам и образуя снежную лавину, накрывающую с головой всех, кто в эту минуту оказался рядом.
Вожатые с пионерами находились в состоянии непрекращающейся игры. То это была «Молчанка», то «Сижу!», а то, как бы это сказать поблагозвучней, «Прикрой попу!».
Кстати о «Сижу!». Незамысловатость правил этой игры породила ее почти фатальную популярность. Договаривающиеся об участии принимали обязательство каждый раз, опуская любимые ягодицы на лавочку, стул или иную, используемую для отдыха плоскость, должны были громко сказать: «Сижу!» - и только после этого предаваться ощущениям расслабленности и лени.
Если же кто-то из участников фиксировал забывчивость своего оппонента, то немедленно поднимал большой палец руки и начинал считать до тысячи. Застигнутый врасплох, проклиная свою забывчивость и вредного визави, сломя голову бросался к нему и своей ладошкой накрывал торчащий палец, точь в точь как пионер-герой Марат Казей или Зина Портнова в отчаянье бросавшиеся на  фашистов в Великую Отечественную.
Собрав тысячу штрафных очков,  победитель получал право на желание, а пожелать можно было много чего! Неуемная пионерская фантазия  могла поспорить  с амбициозностью полета Юрия Гагарина и даже стыковкой  Союз-Апполон!
Любимец пионеров вожатый третьего отряда Сергей Толмачев, он же граф Толмаччини, умудрялся играть со своими пионерами в несколько игр одновременно. Изощренные пионеры подговорили ребят другого отряда сыграть с ним еще и в молчанку, надеясь, что удастся обеспечить проигрыш вожатого по-любому – либо скажет: «Сижу»,- и проиграет одним, либо промолчит, и тогда радостные голоса начнут  бодро отсчитывать штрафные очки у него за спиной.
Выждав для соблюдения приличий некоторое время – до ужина, народ отправился в столовую. Толмаччини не было. Справедливости ради надо сказать, что ждали судьбоносного появления не только пионеры, но и некоторые вожатые, также участвующие в заговоре.
И вот, в галдящую и звенящую алюминиевыми приборами (гнутыми вилками и завитыми ложками) столовую вошел Граф! Он шел, как подобает королевскому дредноуту, не рыская по курсу и не озираясь орудиями главного калибра по сторонам. Треники с лампасами и просторная футболка на его крепком теле сидели ладно и также свободно, как и их хозяин. Родинка на щеке всем своим независимым видом демонстрировала полную индифферентность к окружающим.
Малышня,  как прожорливые чайки, вылетали из-под его ног,  и  вместе с опадающей пеной раскатившейся волны  стихали за его спиной.
К вожатскому столу потихоньку стали подтягиваться пионеры. Отужинавшие вожатые не торопились вставать из-за стола и поэтому вертели в руках уже остывшие чашки с чаем. Атмосфера сгущалась до появления в воздухе первых электрических разрядов.
Проследовав к окну раздачи, Сергей получил вожатскую пайку и не торопясь поставил ее на стол. Также неспешно он прошелся до раздачи и стал выцеживать через гнутый алюминиевый носик чай. Чайник при этом вертелся как старый гусак, которого ни как не может удержать в повиновении скоба с деревянной круглой ручкой.
Делать вид, что народ собрался здесь случайно, дальше было невозможно. Нетерпенье масс зудело, чесалось, сучило ножками в сандалетах и кедах, шмыгало носами и окружало вожатский стол плотной толпой.
Толмаччини подошел к столу и отодвинул металлический стул. Еще одно движенье – и керамический бокал с покоцанными краями оказался на столе.

Уже. Уже развернуты ладони, и большой палец задран вверх. Уже легкие заполнены  и не выпускают воздух до вожделенного момента начала отсчета. Уже рты полураскрыты и упертые в небо языки замерли в преддверии томительного звука: «Р-р-р-а…»
Кто, кто окажется в выигрыше – те, кто заключились с ним на «сижу», или те,  кто на «молчанку»?
Положив руку на спинку, Сергей скользнул на стул, но, видимо передумав, проделал своей пятой точкой глиссирующее движение по причудливой траектории, не коснувшись поверхности сиденья, и обратившись к народу, задрал полог футболки на животе вверх, вытащил фанерную табличку на веревочке, на которой красной гуашевой краской было выведено: «СИЖУ!» Повесив фанерку на спинку стула, вожатый принялся за ужин.
Позабыв выдохнуть, с отвисшей челюстью, выставив вперед руку с торчащим большим пальцем, народ стал медленно ретироваться к выходу. Операция века! Иезуитская ловушка для вожатого захлопнулась, но вожделенного трофея в ней не оказалось! Но, что значит послевкусие!
На следующее утро, когда милый граф Толмаччини, попробовал проделать тот же трюк, повесив фанерку у себя за спиной, толпы пионеров и вожатых со скоростью электронного табло «адской машины» начали громогласно отсчитывать штрафные очки. Напрасно он показывал жестами на фанерку за спиной – ее там не было! И ни кто не обратил внимания на выбегающего из дверей столовой октябренка, прижимающего ручонками грязную майку к груди.
-Да вы все тут исчадия! - вскричал Толмаччини, и ринулся сворачивать пальцы ликующей толпе. Столы и стулья разлетались в разные стороны, вожатые и пионеры слились в единую гогочущую и ржущую толпу, на физиономии которой было написано:
-Это «Звездочка», приятель, здесь расслабляться нельзя!
Что ж, другого выхода у него не было. Что поделать, игра – дело шуточное, но расплачиваться приходится по-настоящему!



Пендикулятор

Отношения в тот год с санэпидстанцией не заладились. Ну, что-то им  там не нравилось в артезианской воде, которой наполняли бассейн «Бучилло». А, может, для скорости наполнения использовали воду речки «Капанька», где фотограф хоронил остатки своей «химии» после каждого очередного оздоровительного сезона. Налимам было все равно, а санэпидстанции видимо нет.
И лето выпало в тот год как на заказ, жаркое и солнечное. Что бы хоть как-то освежить разгоряченные детские тела, вожатые иногда раскатывали рукава пожарного брандспойта и устраивали «поливалки» - массовый полив всех желающих, переходящий в игрища всего лагеря, отловом любимых вожатых, их торжественным выносом под струю, визгом и барахтаньем малышни в лужах. Однако даже это не спасало. Солнышко решило побить все рекорды по температуре, и это становилось проблемой. На линейке случались тепловые удары и их сократили до минимума. Всех обязали носить головные уборы, а в столовой поставили баки с кипяченой водой для всех желающих.
Уставшая от солнышка малышня, увидев плаврука, бросалась к нему стайкой наперебой горланя:
-А когда уже будем купаться в бассейне? А почему не разрешают купаться?
 Эти «почему» становились не просто частыми, они начинали бесить, нагнетая и так непростую ситуацию с приемом в эксплуатацию бассейна. Ну, не давала санэпидстанция «добро» на купание! Время шло, а на воротах бассейна «Бучилло» все также висел замок, и вездесущие октябрята висели на них гроздьями, просовывая между прутьев окрашенных серебрянкой свои руки-веточки, и пытаясь хоть глазами дотронуться до ласковой прохлады голубого прямоугольника воды.

Плаврук Виктор Сысоев был человеком строгим, неторопливым  и ответственным. Спортивное прошлое и чемпионские награды по плаванью составляли железобетонное основание его авторитета. Песнярские усы-подковы и смеющиеся глаза дополняли атлетическое тело, слегка подернувшееся жирком. Сам он плавал редко, но когда входил в воду, желающих посмотреть на это действо набиралось изрядно. Могучее тело вырывалось из пучины, разрывая дремлющую поверхность голубой лагуны.
Сильные руки делали взмах…. Казалось, вот-вот из воды выскочит все тело, обнажая самые крупные мышцы этого монстра, и не задерживаясь на поверхности, без перерыва, уйдет по касательной над изгородью бассейна в сторону корабельных сосен, в голубую просинь летнего неба. Но тело, сделав рывок, обрушивалось, обнажив только спину, скрывалось под водой, и над поверхностью вновь появлялись ладони, рвущие зеленую  гладь. Чередование рывков и обрушений, сливающихся в единый процесс, завораживало, но быстро заканчивалось, поскольку на 50 метров плавруку требовалось не более десятка этих повторений.
Выходя из ворот бассейна с перекинутым через плечо полотенцем, он в очередной раз подвергся домогательствам малышни, в этот раз усиленным пионерами старших отрядов.
-Почему, да почему? - неслось с разных сторон, словно надоедливые слепни, кусающие за ноги, вонзающие свои чесучие волдыри при каждом удобном случае.
-Почему, почему… - передразнивая,  ответил Виктор, - Да потому что перпендикуляр!

Ребячий гвалт стих, как отрезало. Неведомое слово произвело на октябрят магическое действие и требовало немедленных пояснений, но плаврук вошел в свою комнату, в качестве которой выступала одна из гримерных клуба, и закрыл за собой дверь.
Через пару-тройку дней плаврук с удивленьем для себя отметил, что ребятня продолжает висеть на воротах бассейна, но с вопросами не пристает, лишь внимательно вглядывается в рябь водной глади, наброшенной неугомонным летним ветерком. Подойдя к воротам, он тихо спросил из-за спин, мол, чего высматриваем?
Даже не обернувшись на его вопрос, кто-то из малышей обронил:
-Не отвлекай! Пендикулятора смотрим. Из-за него нас купаться не пускают!
Вот те на! Оказывается  всему виной Пендикулятор! 
За ужином эту историю он поведал вожатым. Хохотнули, а плаврук заметил:
-И как теперь детей в бассейн запускать? Анализы сдали, вода нагревается, через денек можно пускать, а тут – Пендикулятор? Это рыба что ль такая или крокодил? Могут испугаться!
На ночной сходке в клубе долго не утихали споры, как поступить с Пендикулятором. Вот ведь напасть – невесть что, а так просто от него не отбрешешься! Да, опять же повод есть лагерь побаламутить! Решили, что повод упускать нельзя!
На следующий день привычную  жизнь пионерского лагеря подорвало сообщение последних новостей, транслировавшихся  по радио, о том, что в районе Нарских прудов работниками рыбосовхоза была поймана особь реликтового ящера длиной более двух метров. Вторая особь, прогрызла сети и сумела уйти через болота в направлении деревни  Анашкино. Зоологи из Палеозоологического института  им. А.А.Борисяка, проводящие уникальные исследования древнейших скелетных организмов на материалах Сибири, Монголии, США, Канады и Австралии выявили вероятный центр происхождения ряда высших таксонов в кембрии Сибири и на территории, которую сегодня занимает запад Московской области. Прибывшие на место  идентифицировали особь как одну из жизненных форм позднепалеозойских тетрапод.
Сообщение, которое после передачи «В рабочий полдень» в новостной сводке прохрипел лагерный колокольчик, повторилось еще трижды, и было услышано не только детьми.
Со стороны хоздвора в направлении клуба торжественно прошествовал начальник лагеря в белом халате в сопровождении доктора Пилюлькина и, войдя на территорию бассейна, они о чем-то долго спорили на глазах у детей, активно жестикулируя и показывая руками на такую ставшую недоброй гладь бассейна. После чего на ворота снова был водружен навесной замок, а детишкам было рекомендовано близко к бассейну не подходить.
Ха! После этого заявления оторвать малышей от ворот бассейна можно было только горном на обед, который и прозвучал в строго назначенное время.
Жизнь в лагере приобрела нервность электрических разрядов. Вожатые шушукались, плаврук повесил на ворота еще три замка и все дырки в заборе забил досками, даже в авиа-модельный кружок на «тихий час» никого из пионеров не отпустили. Что-то назревало, но сказать точно, что это было невозможно!
Чебурашки устроили дежурство у ворот. Двое-трое из них висели мартышками на серебристом частоколе ворот, ковыряли в чумазом носу, протискивая сандалеты между железным якорем и металлическими прутьями, но неусыпно при этом контролировали поверхность бассейна. Периодически их сменяли другие, которые чертили мелом на асфальте перед воротами, валялись на травке, но мониторинг бассейна не останавливался ни на секунду! Их ожидание было вознаграждено. Когда первые из малышей, закончив ужинать, прибежали на свой пост, их взору предстал лохматый художник, прогуливающийся в плавках по бетонному краю бассейна с ведром, к ручке которого была привязана длинная веревка.
И вот, когда он наклонился, чтобы зачерпнуть воды, зубатая пасть неведомого хищника бесшумно выплыла из пучины и, схватив железное ведро, потащило его ко дну. Потерявший равновесие  грузный художник качнулся и, взмахнув руками, рухнул вслед. Волна, набиравшая силу цунами, разогналась по поверхности и, поднявшись в стойку кобры, рухнула на противоположном берегу, всколыхнув пучину.
Вечерело, но на бутылочного цвета поверхности отчетливо промелькнула гребенчатая спина чудища, заходившего на второй круг, в вершине которого саженками разбивая воду к берегу плыл художник.
А-а-а! Чудище приближалось все ближе. От его зубчатой спины в стороны уходили волны, тело изгибалось с грацией каймана, продолжая свое движение к жертве.
Гонец, вбежавший в столовую, закричал во все горло:
-Там Пендикулятор художника съел!
В напряженную атмосферу зала, наполненную тревожным ожиданием грядущего взрыва, словно бросили горящий запал. Пространство и объем столовой как-то на мгновение сжались и, сбросив последние остатки лицемерного: «Все хорошо. Все под контролем!» - раскрылись, выворачивая наизнанку накопившийся взрыв ожидания.
Немедленно были брошены столовые приборы, остатки ужина, недопитый чай… Столовая опустела. Лагерь бежал на бассейн.
У ворот стояли художник с плавруком и активно показывали помятое и покусанное жестяное ведро, на котором четко отпечатались ужасные зубы неведомого чудища.
Очевидцы, наперебой рассказывали ужасную историю нападения Пендикулятора на человека, мужество и силу художника отбившегося  ведром от посягательств монстра. Рассказывали про плаврука, выбежавшего на крики, и почти схватившего чудище за хвост, пытаясь завязать на нем веревку. Как чудище его отбросило и клацнуло ужасными челюстями по бедру, от чего остались красные царапины…. Кто-то вспомнил про маленького сына художника Дениса, который учился плавать и которого почему-то сейчас не видно…
После линейки, перед отбоем группа старших пионеров, отправившаяся покурить в лесок у бассейна, отчетливо слышали плеск и наблюдали  в лунном свете движения странного существа, нервными круговыми движениями исчиркавшего лунную дорожку.
В эту ночь лагерь не спал. Только и разговоров было, что о Пендикуляторе и о том, нужно ли вызывать зоологов или поймать его своими силами. Мнения разделились, что привело к массовым дискуссиям с применением всех доступных аргументов и доводов. В ряде случаев вожатым пришлось выступить не только в качестве арбитров, но и в качестве регуляторов законности и порядка.
В старших отрядах формировались команды добровольцев. В младших отрядах вожатые не спали от звона цинковых ведер в коридоре. Обычную процедуру их опорожнения в эту ночь пришлось  выполнять дважды.
За Большой поляной поднималась кровавая заря! На «Бучиле» что-то плескалось и фыркало. На общем фоне диссонансом звучали отголоски звуков баяна и хохот в клубе.
Утро началось на удивленье обыденно и ровно. За исключением нескольких чебурашек, забежавших посмотреть, как там дела в террариуме, к воротам бассейна ни кто не подходил, держась от них на расстоянии. Протрубили завтрак. Сидевшие за столом плаврук и художник мирно мазали масло на ломти белого хлеба, чтобы завершить создание шедевра пионерской кулинарии водружением на бутерброд половины вареного яйца.
Рядом с папой мирно мотал ножкой Денис, как всегда конфликтуя с ложкой, и придавая процессу насыщения организма философский характер. Каша с его ложки мерно размазывалась по краям тарелки, разгоняя собравшуюся в центре лужицу масла, а потом застывала крупчатыми манными узорами на  губах, щеках и далее по списку… Художника, человека могучего склада характера и габаритов, в недалеком прошлом морского пехотинца, беспокоило отношение малолетнего сына к своему здоровью. Мужское воспитание неумолимо делало из Дениса настоящего человека. Он регулярно закалялся, омываемый папой из брандспойта пожарного щита за клубом, учился плавать в «Бучилле». У ступенек их комнаты в клубе росла высокая сосна, на которую он совершал свой утренний и вечерний моцион.… В общем-то, все было как надо, но вот кушал Денис плохо, хотя и старался не расстраивать своего заботливого родителя.
За обыденностью бытовых разговоров совершенно незаметно прозвучала фраза о том, что в 12 часов пополудни будет предпринята попытка отлова неведомого монстра, что собираются самые отважные вожатые и что центровыми ловцами будут плаврук и художник. А в остальном все отряды работают по утвержденным планам и с 11.30 у всех свободное время по планам отряда.
Это известие было всосано информационным полем столовой без лишнего звона, присущего лагерному колокольчику. Отряды разошлись по своим корпусам.
Как обычно, после легкой музычки по лагерной трансляции в блоке новостей снова прошла информация про то, что сбежавший  с Нарских озер ящер обнаружен в районе деревни Анашкино, и группа зоологов, усиленная милицейским нарядом, выдвигается на его поимку. Далее шли объявления сбивчивыми пионерскими голосами и обязательным приговором: «Повторяю!»
Без десяти минут 12 октябрятские отряды заняли позицию у забора бассейна «Бучилло». В руках, карманах, завернутых на животах футболках они держали еловые шишки.  Вслед за ними стали подтягиваться старшие отряды, но не организовано, а в свободном формате. Брать топоры, багры и прочий шанцевый инструмент с пожарных щитов пионерам категорически не позволялось, поэтому карманы оттягивали у кого перочинный нож, у кого камешек.
Собравшийся пионерский народ, как ни странно, не шумел, разговаривал вполголоса. Беганье и прыганье исчезло напрочь, перейдя в почесывание, потоптывание и пошмыгивание.
Из своих комнат на ступени клуба вышли плаврук и художник. Дополнил компанию старший вожатый, придавший мероприятию статусность и официальность.
Робкий вопрос из толпы: «А как же ученые-зоологи?» - не обескуражил отважных людей.
-Спокуха на лице, юноши! Могут быть жертвы, пока их дождемся! - сказали герои и открыли поочередно четыре висячих замка на воротах бассейна.
Художник с плавруком, вооружившись один сачком для чистки бассейна, другой длинной веревкой, пошли на левый фланг, к насосной станции. Старший вожатый пошел на правый фланг для страховки. На поверхности бассейна не было ни каких намеков на присутствие невиданного животного.
Но вот старший вожатый швырнул в середину несколько каменьев, а плаврук начал мутить «Бучило» своим длинным сачком на металлической ручке. Художник что-то делал за будкой насосной станции. И вот он появился и бросил в воду ведро на длинной веревке. Немедленно с другого конца бассейна что-то ухнуло, на воде загорбатились волны, выдавая движение, а художник начал тянуть веревку и кричать, мол, есть, мол, поймал! Вдвоем с плавруком они стали подтягивать рептилию к стенке бассейна. Животное упиралось. Над водой появлялись то хвост, то огромная голова с гребенчатым убором, а то и четырехпалая чешуйчатая лапа. Старший вожатый бежал на помощь по дальней стороне бассейна. Уже было видно, что еще немножко, еще чуть-чуть, еще добавить третью живую силу старшего вожатого и монстра вытащат на белый свет, на всеобщий обзор. Ему оставалось сделать не более пяти шагов, как вдруг…
Изловчившись, монстр так сильно дернул за удерживающую его веревку, что художник потерял равновесие и толкнул плаврука, а тот плюхнулся в бассейн.
Лагерь ахнул. Ворота скрипнули, но, закрытые на защелку, остановили возбужденных пионеров. В воздух взметнулись занесенные руки с шишками.
-Не стрелять! - раздался тонкий, но сильный голос октябренка:
-Там наши!
В воду нырнул старший вожатый. Сам пропадай, а товарища выручай! На этом было воспитано не одно поколение пионеров и октябрят в «Звездочке». Большой бултых, практически одновременно с ним, произвел и морпех художник. В воде творилось что-то невероятное.
Крики, охи, брызги, части реликтового животного, мельканье человеческих тел – все металось, боролось как в скульптуре Лаокоон работы Агесандра Родосского, Полидора и Афинодора, что выставлена в Ватиканском музее. Правда, они сделали лишь копию, истинный автор неизвестен.
Но вот, утомились и люди и монстр. Похоже, все же люди взяли верх и, держа втроем извивающееся животное, пошли в сторону берега. Буро-зеленое чудище трепыхалось, било хвостом, мотало страшными лапами и  гребневыми наростами по всей спине. Страшная красная пасть с жуткими зубами осклабилась, и только солнце пускало зайчики по всей поверхности чудища, по воде бассейна и утомленным лицам героев схватки, смазывая и растворяя картинку как на картинах импрессионистов. Выйдя из воды, наша троица на мгновенье склонилась над чудищем и…
В сторону ворот полетел ужасный монстр!
Народ отхлынул от забора. Перед ними лежала кукла из пожарного шланга и ствола старого дерева выполненная в стиле южных крокодильчиков и змеек. Конечно, его размеры  - более 2 метров, впечатляли! Боевой раскрас внушал ужас, но все же это была кукла!
Потом, рядом с висящим Пендикулятором была организована фотосъемка и эти фотографии ценились не меньше чем снимок у знамени дружины. А образ монстра неоднократно использовался в концертах вожатых, пионерских частушках, праздниках Нептуна. В одном из таких праздников и мне удалось сыграть роль Пендикулятора, плавая в Бучиле в страшном сооружении в виде головы монстра, пожирающей всех ненавистных детям персонажей лагерной жизни.
Вы спросите: «А почему по радио передавали новости про монстра?»
Почему-почему, а потому что перпендикуляр!


Размышленья на мине

Самая первая моя поездка в пионерский лагерь была сразу в третий отряд, в корпус что стоит несколько на отшибе прямо у забора, за которым лес. Помню, мальчишки в отряде шушукались, но сразу по прибытии почти у ступеней корпуса начали вести раскопки. Каково же было мое удивление, когда на поверхность  земли начали извлекать самые настоящие гильзы, и не по одной штуке, а пригоршнями.
Память о минувшей войне -  в лагере она была повсюду!
Обычная пионерская комната, что пристроилась  рядом со столовой и библиотекой, только на первый взгляд была обычной верандой с барабанами, горнами под знаменем пионерской дружины и голубым флагом лагеря. Темно-красная скатерть на длинном столе для заседаний актива  - Совета дружины, была свидетелем еще первых пионеров, приезжавших в лагерь  со дня его открытия. Со шторами в клубе она была даже не родственница.  Они были близнецами от одного  рулона.  Да и через пятнадцать лет, когда я уже распрощался с лагерем и ушел во взрослую жизнь, она оставалась все той же – с набивным рисунком и чернильными пятнами. Комната как комната, но вот перед ней на небольшой терраске, имеющей  общий выход к каменной скульптуре  А.С.Пушкина, словно в фильме про Мальчиша-Кибальчиша, ровными рядами по периметру стояли артиллерийские снаряды Великой Отечественной калибра от 100 и аж,  свыше 220 мм! Да и мы себя ощущали такими же мальчишами  сорвиголовами, которым все по плечу и ни кто не страшен!
Старшие ребята втихомолку наклоняли стальные головы и с тыльной стороны на бумажку ковыряли коричневый порошок, который при поджигании смешно вспыхивал. Убрали их, когда я уже был в первом отряде, как – то сразу. Приехали, а их нет. Кто-то может и не заметил, а мне стало грустно. Что-то потерялось в имидже, в атмосфере, в той гайдаровской сказке, которая для нас и сказкой-то не была. Мы все в любой момент готовы были также пойти на бой с буржуинами и биться до последней капли крови. А сказ про Кибальчиша был для нас руководством к действию.
Собственно, эхо войны было не угасающим звуком, но частью нашей сути, незаметным акцентом в наших мыслях, дополнительным пиком кардиограммы в ударах нашего сердца, ориентиром  в системах отношений «хорошо-плохо» и «свой-чужой». Поэтому в войнушках всегда были «наши» и «фашисты». И как бы впоследствии в военной игре «Зарница» не именовали противоборствующие стороны – «красные» и «синие», но мы – всегда были «наши», а все прочие – «фашисты».

Ляля Черная вел негласное соревнование со своим приятелем фотографом, кто больше насушит грибов за сезон. Старенькие желтые обогреватели горели круглосуточно, обвязанные проволокой в виде сеточек для сушки гриба, одновременно выполняя роль ароматизаторов  воздуха. Стойкий грибной дух стоял как приклеенный над ДТТ, с той лишь разницей, что со стороны фотокружка он имел легкий флер фиксажа и закрепителя, а со стороны авиаракетного кружка, запах «эмалита» и «горючки» - смеси эфира, керосина и касторового масла.
Сегодня младшие отряды до обеда отправлялись в лес, поэтому, проявляя незаурядные коммерческие наклонности, Ляля планировал организовать среди них соревнование по сбору грибов. А поскольку маленьким детям грибы ни к чему, то они очень даже пригодятся кружководу. Отряды уже ушли, и Сергей торопился догнать их возле костровой поляны.
Как он и предполагал, отряды шли в березовую рощу – известное грибное место, где в молодняке были грибные места белых, маслят и подосиновых. Резанув через малую костровую, он появился на поляне, когда первые из наиболее резвых детишек только пришли, а основные силы еще топали меж вековых сосен со стороны лагеря, оскальзываясь на тропе, по которой проехала санитарная машина, оставив в глинистом грунте следы пробуксовки, заполненные дождевой водой.
Вот отсюда Ляля хотел начать грибную охоту, расставив детишек цепью и двинув ее через ручей в сторону благодатных грибных мест березовой рощи.
-А ну, ребята! - в позе полководца, гарцующего на белом коне перед войском, зычным голосом начал Ляля – Слушай боевую задачу! Противник на пути к березовой роще расставил мины, замаскировав их  под грибы. Собираем все, кроме мухоморов и поганок. Собравшие наибольшее количество белых будут отмечены благодарностью!
Девчонки-вожатые улыбались тому, как ловко этот  кружковод сумел два отряда организовать и занять нужным делом на несколько часов. У них тоже образовывался удобный случай поваляться на одеяле на изумрудной травке, полистать давно заброшенную книжицу или поковыряться с популярным в этом сезоне макраме.
Отряды ринулись в лес, громко перекрикиваясь между собой и поднимая неимоверный шум и треск там, где только недавно лишь ветер шумел в верхушках елей, да молодые листочки шуршали на тоненьких ветках берез.
Почти сразу же раздался радостный крик:
-Ой, гриб!
 И следом:
-И у меня! И у меня…
Возбужденный Ляля не успевал бегать вдоль ручья по кустарнику, принимая подберезовики, подосиновые, и вот, красавец, белый!
-И у меня гриб! - закричала смешная девчонка, подняв над головой  крепкий боровик с ровной и красивой шляпкой.
-Ты моя прелесть! - отозвался Ляля,  и рванул навстречу своему счастью…
Но девочка, видимо хотела показать свою добычу подруге и развернувшись сделала несколько шагов в сторону.
-Стой! Стой! Стой! - запричитал Сергей, проскальзывая на мокрой траве и глинистых кочках вдоль ручья. Не хотелось мочить ноги, и он прыгнул на такую удобную кочку.
«Квак!» - то ли чпокнула сырой глиной кочка, то ли щелкнул взрыватель, но глина под ногой осыпалась, обнажив ржавый металл стабилизаторов минометного снаряда. Замерев, Сергей посмотрел вниз. Сомнений не оставалось – это была немецкая мина времен войны. Уйдя во влажную почву на треть, она много лет пролежала у воды, где так часто и много гуляли дети, где все было хожено-перехожено. И ни один пионер, ни один грибник ее не увидел. А вот Сергей нашел, точнее, наступил.
По службе в армии Сергей знал, что взрыватель нажимного действия сначала взводится, а при отпускании срабатывает, неся разрушительную силу огня и металлических осколков всему окружающему в радиусе нескольких метров.
Когда говорят «спираль времени», подразумевают нечто напоминающее пружину, которая весело скачет, позванивая, то сжимая события, то растягивая их до предельных размеров. Сейчас не то, что спираль, все время сложилось в одну короткую мысль, в которой уместились детские воспоминания, папа с мамой, проказы в школе, армия и…
Он посмотрел вверх. «Интересно, на какой из елок будут висеть мои останки?» - подумал он оптимистично. Но тут мысль закончилась, и ей на смену пришел крик:
-Стой! Всем отрядам собраться у своих вожатых. Вожатым немедленно увести детей в лагерь!
На просеке появилась сонная вожатая, которую тащили за руки дети.
-Опять чудишь, Сереж? - издали крикнула она.
-Собирай детей и марш в лагерь! Здесь мины! - почти шепотом отозвался кружковод.
Дважды повторять не имело смысла. Уже через пару минут удаляющиеся детские голоса медленно растворились за вековыми елками там, где хрипатый лагерный динамик терзали своими объявлениями неуемные пионеры.
Самое страшное сделать первый шаг. Либо заржавевшая железяка, утонувшая во влажной глинистой почве, совсем потеряла свои боевые качества….   Ну хоть не совсем, пусть хоть на 4-5 секунд, чтобы отскочить за ближайший бугорок и уберечься! Либо все закончится мгновенно вознесением на небеса.
Судьба подарила ему шанс на три шага. Плюхнувшись всем телом и закрыв голову руками, он не услышал взрыва, но все равно, лежал лицом в землю, слушая свое сердце, которое колотилось с частотой работающего пулемета Максим.
Через несколько минут  он встал, отряхнулся и медленно приблизился к нежданному подарку. Сомнений не было – это была мина. Ее бурые стабилизаторы изъеденные ржавчиной явственно торчали, освободившись от глины.
Поставив над ней шалашик из веток, Сергей побежал в лагерь.
Старший вожатый и начальник долго дозванивались в ближайшую воинскую часть:
-Алло! Это, саперы? У нас тут кружковод на мине стоит… Что делать?
Хрипящий и булькающий телефон долго раскачивался, изрыгая многообразие звуков, пока из трубки не прозвучало:
-Обнесите место яркой лентой или веревкой с флажками, что бы к нему ни кто не приближался, и дожидайтесь саперов.
-Да вы что, в своем уме, человек стоит на мине в ста метрах от пионерского лагеря! А если рванет? - кричал начальник в трубу.
-А вы что хотите, что бы я на его место встал? - поинтересовалась трубка.
-Не надо, я уже сам пришел! - выдохнул из себя кружковод, вваливаясь в комнату начальника.
-Живой! Ну, Ляля, знал я,  что ты мастер из проблем выкручиваться, но вот что бы с мины соскочить и живым остаться…. Ну, знаешь! - устало промолвил начальник, швырнув на место черную трубку бесполезного телефона со скрученным шлангом спутавшегося провода.
Оставлять мину в непосредственной близи от лагеря было нельзя. Часа три в авиа-ракетном кружке пилили магний, сыпали марганцовку, и, вообще, занимались какой-то алхимией.
Художник лагеря рассказывал, как на спор чугунные слесарные тиски искромсал в пыль драчевым напильником за рабочую смену (6 часов). И теперь ему пришлось доказывать свои таланты, добывая такую же пыль из слитка магния, привезенного кем-то из пионеров. Магний не чугун – напильник быстро забивался, и приходилось его очищать. Решение нашли быстро – просто положили дюжину (12) напильников, которые тот менял по необходимости, а использованные в это время очищали металлической щеткой. У кого-то из пионеров реквизировали жестяную квадратную коробочку из-под зубного порошка - милую голубую шкатулочку  с надписью «Особый», куда и сложили результаты тяжких трудов обильно политых потом. На всякий случай сделали и дубликат. Он был не такой симпатичный, но не меньшей мощности. Как теперь говорят, подражая голливудским фильмам, для плана «Б».
Погрузив на тележку из столовой аккумулятор с пожарной машины, электрический провод, запалы, топор и лопату, кружковод, старший вожатый и художник отправились в лес.
До лагеря было недалеко,  поэтому мину извлекли из глинистой почвы, замотали тряпками и положили в деревянный ящик из под фруктов,  набитый стружкой. По лесным тропам нежданный подарок войны на тележке где катили, а где и несли, уходя дальше от радостного смеха малышни на бассейне, барабанных дробей в клубе и ржавого голоса лагерного колокольчика: «Повторяю!»
Соединив запалы, провода и аккумуляторную батарею, Сергей осторожно положил  голубую баночку с надписью «Особый» под кусок ржавой смерти и скомандовал: «Ложись!»
Старший вожатый уже давно спрятался за земляным бруствером, куда соскользнул и Сергей, и только художник, не желая пачкаться, спрятался за толстым деревом, надеясь на его защиту.
Полянка, на которой все происходило, была окружена со всех сторон тонкими березками и вековыми елями, которые смотрели на подрастающую молодежь сверху вниз, раскачивая своими верхушками, словно неодобрительно судачили о легкомыслии этих чересчур белых, чересчур тонких, чересчур кудрявых. Высокие елки не пускали летний ветерок на полянку, поиграть с зелеными  гривами берез, но тот время от времени прорывался, и тогда томный шорох листвы приобретал накатную мощь набегающей волны, словно девчонки-подростки начинали шушукаться, когда в клуб на танцы входил самый красивый мальчик первого отряда или любимый вожатый. Ветерок трепал тонкие ветки с молодыми листочками, словно дергал за косички или развязывал ленты, а потом убегал за ели, которые гудели ему вслед.
Пионерский лагерь вздрогнул. В столовой детского сада зазвенели и посыпались стекла. Казалось, что только после этого пришел хлопок взрыва, гулко всасывающий в себя радостные звуки бьющей через край жизни. Словно Карабас-Барабас щелкнул своим хлыстом и протрубил громовым голосом: «Карамба!»
Жизнь на мгновенье замерла, но в следующий миг, неуемный лагерный колокольчик выдал с новой силой искрящуюся своей жаждой жизни: «Sunny!»
Санни, еще вчера моя жизнь
Была наполнена дождями.
Санни, ты улыбнулась мне и облегчила боль.
Сейчас хмурые дни ушли, настали светлые дни.
Только моя Санни светится такой искренностью.
Санни — единственная настоящая, я тебя люблю.

Мало кто знает, что песню "Sunny" написал темнокожий музыкант Бобби Хебб (Bobby Hebb, настоящее имя Robert Von Hebb, 1938 - 2010) в 1963 как свой протест против депрессии, наступившей после того как в Далласе застрелили президента США Кеннеди, а через несколько дней убили брата музыканта. Свое несогласие со смертью, свою жажду жить он и вложил в эту песню. Впервые с ней выступила в Японии джазовая певица Мико в 1965 году. С ней он выступал на разогреве группы «Битлз». Песня существовала в самых различных интерпретациях, от кантри до джаза. С ней выступали Стиви Вандер, Элла Фитцжеральд и Том Джонс, Фрэнк Синатра в дуэте с Дюком Эллингтоном, Джеймс Браун, Дасти Спрингфилд, Марвин Гэй и многие другие музыканты. В 1976 году Бобби Хебб перезаписал песню в ритме диско, и она вновь стала хитом.
-Все живы? - спросил старший вожатый, отряхивая с головы елочные иголки, березовую листву и песок, поднимаясь на ноги и расправляя плечи. Из-за спины вышел Сергей:
-Вот это рванула! И не скажешь, что больше тридцати лет в земле пролежала – рванула как новенькая! Хороший бы из меня дуршлаг получился – вон сколько осколков. Да во все стороны! Хорошо, что удачно залегли!
Появился художник. Не торопясь отделившись от ели, не на много превосходившей его в окружности, он присоединился к команде так же в состоянии эйфорического возбуждения. Обычно, сдерживающий эмоции, он только и  выдохнул:
-Вот это да!
И без того свободная не застегнутая рубашка  на могучем теле стала как-то еще более свободной. В левой стороне ее зияла внушительных размеров дыра.
Бедокур-ветерок  запутался в одеждах художника как раз в момент взрыва, распахнув полы рубахи. К счастью, художника осколком не задело.
С тех пор, художник неизменно на шутки в адрес его живота стал отвечать:
-У настоящего мужчины все, что от подбородка до колен – все грудь! Я, если захочу, могу втянуть живот так, что позвоночник начнет снаружи выпирать. Вот даже осколки мины рубаху порвали, а живот-то был втянут и не пострадал!

Придет время – достанут!

Как-то возвращаясь с пионерами из похода, мы решили окунуться в небольшом омуте у деревни Ястребово, где по рассказам старожилов во время обороны Москвы в 1941 году утонули два легких советских танка. Экипажи спаслись, но танки вытащить не удалось. Проверить досужие слухи вызвались наши вожатые, точнее плаврук Виктор и кружковод Сергей, он же – Ляля.
Соорудив плот из досок с помощью веревки и пяти килограммовой гири, позаимствованной на кухне, они проверяли омут, пока гиря не ударилась о железо и глухой звук, придавленный толщью воды, не указал на  наличие искомого объекта.
Подмосковные речушки и бочаги богаты на подводные родники с ледяной чистой водой, поэтому купаясь в них надо быть осторожным. Даже если вода на поверхности прогрелась и ласкает тело как парное молоко, чуть ниже, чуть глубже, она же может обжечь прозрачным холодом подземных струй.
Нацепив маску, Ляля глубоко вздохнул и начал погружаться. Медленное погружение израсходовало весь воздух и погнало ныряльщика на поверхность, но все же на глубине ему удалось рассмотреть через насыщенную органикой взбаламученную  родниками воду неясные очертания башни с пушкой.
Вслед за ним  нырнул плаврук. Взяв в руки  груз, он уверенно спустился на глубину и сумел рассмотреть башню с открытым люком.
Дежурный в воинской части не разделял восторгов новоявленных краеведов и поисковиков.
-Вы знаете, сколько в подмосковье танков по лесам, да по болотам раскидано? И где столько сил и средств взять на их подъем и транспортировку? - эмоционально парировал он, назвавшись представителем танкового музея.
-Пусть лежит, где лежит! Придет время, достанем! - закончил он фразу и повесил трубку.
Так вот, разгоряченные солнцем и быстрой ходьбой под рюкзаками, мы с пионерами залезли в тот самый бочаг, охолонуть, освежиться и размять подуставшие от лямок плечи в прохладе неброской подмосковной речушки, прячущейся под высоким берегом с березовой аллеей, идущей к месту, где когда-то стояла барская усадьба.
Особо расслабляться нам было некогда, но потратить на отдых четверть часа мы могли себе позволить. Войдя в воду первым, я сделал глубокий нырок и, насладившись обжигающей стынью родников, в несколько гребков выплыл на середину.
Хороша ты, подмосковная природа! Скрытый в тени высокого берега и древних берез река и небольшая заводь, именуемая бочаг, упирались в залитое солнцем золотое ячменное поле, на другой стороне которого стояла молочная ферма, пахло навозом и свежим молоком.
Пахло и поле. Васильки и ромашки, растущие по обочине, мешали свой лекарственный запах с тонами лесного разнотравья. Запах набравшего спелость душистого овса, готового обнажить наливное зерно в созревшем колосе, мешался с запахом человеческого пота и человеческой крови.
Команда: «В воду!» - потонула в шлепанье босых ног по мелководью и звуках разрываемой в клочья темной воды. Выйдя на берег, я отряхнулся и стал наблюдать за купающимися. Время шло, и надо было торопиться в лагерь, чтобы успеть к полднику. Дети нехотя выбирались из воды, ловя любую возможность, что бы ненароком оступиться, поднять ладошкой облако брызг, еще раз присесть  в такую вожделенную прохладу.
-Жень, а это что, бомба? Что-то маловата? - протягивал мне фугасную мину пионер.
Металлическое тело некогда грозного снаряда, превратившегося в музейный экспонат, пузато торчало в детских руках, оканчиваясь погнутым сектором со стабилизаторами. Внимание привлекло навершие снаряда, то, что называется взрывателем. Оно было сплющено с одной стороны и тоже погнуто, отчего создавалось впечатление, что мина предназначалась для походов «налево». Несмотря на ржавчину, пикратов-солей пикриновой кислоты, способных инициировать самопроизвольный взрыв, на ее поверхности не было, что несколько упрощало дело.
Забрав снаряд, я остался замыкающим в уходившем отряде. Когда отряд скрылся за поворотом,  бросил мину обратно в бочаг:
-Пусть лежит, где лежала. Придет время, достанут!



Резидент

Наследие минувшей войны, коснувшееся нас, держало наше поколение в постоянном тонусе. Во многом этому способствовала игра «Зарница». Ну, не знаю, у кого и как она проходила, а у нас в лагере это точно было неординарное мероприятие.
Неординарное, значит необычное, из ряда вон выходящие. Так оно, впрочем, и было! У нас она могла быть разной, но никогда тривиальной. Если «Зарницу» вносили в график мероприятий на смену, то этим летом другой игры уже не планировали. Готовили ее долго, скрупулезно и на второе мероприятие подобного формата просто уже не осталось бы никаких ресурсов – ни организационных, ни материальных, ни финансовых, ни духовных. Впрочем, судите сами.
Сын генерала, вожатый эскадры, практически адмирал «Бучильской флотилии» Андрэ де ля Топор был еще и руководителем театра «Ритм» -  натурой творческой и способной на всяческие нетрадиционные режиссерские решения  в постановке любых самых сложных спектаклей. В то лето он взялся за постановку военно-спортивной игры «Зарница».
Предпочитая большие формы, он и здесь решил не мелочиться. Поэтому, кроме традиционной военно-спортивной эстафеты с противогазами, переноской раненных в носилках и без, объявлением атомной угрозы и полосы препятствий в этот раз она была расписана на несколько дней. В протокол мероприятий входили также военный парад, смотр и прохождение торжественным маршем с песней. Для чебурашек предусматривалась спецоперация по поимке диверсанта, а старшие отряды, поделенные на две армии, должны были в заключительный день сойтись на футбольном поле в последней и яростной схватке. Вроде как рукопашный бой по правилам – короче, стенка на стенку.
Войска «Звездочки» были усилены космического вида броневиком, переоборудованном с помощью художника и кружка «Умелые руки» из машины скорой помощи. На футбольное поле выкатилась сияющая свежей красной краской пожарная машина, раскатав бранспойты и дав для острастки высокую струю в воздух – то ли в честь начала игры, то ли прибить пыль перед военными действиями. У скульптуры «Однорукого» вкопали стенд с картой военных действий. Даже тележку из столовой превратили в автомобиль главнокомандующего, дав ей не очень воинственное имя «Антилопа Гну».
Торжественное топанье  с песнями перед трибуной с генералитетом плавно перетекло в сектор военно-спортивной эстафеты, затем зону ядерной атаки, похоронив изрядную часть личного состава. Случайные прохожие с хоздвора были подвергнуты насилию – на них одели противогазы, наложили шины на переломанные руки-ноги, повязку космонавта на пробитую голову  и, уложив на носилки, унесли в изолятор.
Вцелом, день прошел в запланированном формате с планируемыми издержками и потерями. Неформатным получилась поимка диверсанта.
Сергей Федосеев, художник лагеря, был человеком сугубо мирным, не приемлющим насилия, хотя внешние данные и прошлое морского пехотинца явно прослеживались в доминирующей кривой его бицепсов и широчайшей мышцы спины. Да и внушительных размеров кисти рук, так трепетно рисовавшие акварель,  что в просвечивающихся ягодках виднелись косточки, явно диссонировали с изяществом кисти, которая растворялась в конфигурации его пальцев.  В обычной жизни Сергей Григорьевич был станочником высочайшей квалификации, точивший на своем станке детали форсунок сверхсекретных ракет и еще невесть чего. Об армейских буднях он вспоминал скупо, рассказывая только о встрече их корабля в Атлантике с американским авианосцем и помятуя некоего мичмана Сотова, который представлялся новобранцам как «командир всех взводов», добавляя при этом: «У меня есть пистолет»! Что–то  с этим мичманом вышло не так, но это другая история, и мы отложим ее на потом.
Тихий час начался для Сергея в кружке «Умелые руки», где из подручных материалов он должен был сочинить себе настоящий шпионский пистолет. Для мастера его класса это не представляло особого труда. Надо было бы, он бы сделал его стреляющим, но сценарий этого не предусматривал, и маэстро решил остановиться. И без того пистолет получился размером с небольшую гаубицу. Черный вороненый ствол выглядел конкретно, словно говоря: «Не думаю, сэр, что мою пилюлю Вы сможете переварить!»
По легенде, он диверсант под прикрытием, под личиной художника в пионерском лагере ждет команды из-за океана, чтобы взорвать ракеты в шахтах, расположенных на футбольном поле. Вычислить их не представляло труда по канализационным люкам, тщательно прикрываемым физруком резиновыми ковриками. И как не старались из года в год вырастить газон, трава на футбольном поле не росла, что тоже может вполне являться следствием утечки гептила из ракет. Завтра ключевой день – октябрятам подбросят ребусы, по которым они смогут его вычислить и схватить.
Художник не имел ни чего против того, что бы поучаствовать в «безобразиях» творившихся в лагере. Например, недавно, два кружковода, обнаружив рано утром спящего под кустом обессиленного водителя, затащили его в голубятню в зооуголке и, подстелив соломки, оставили почивать. Художника же разбудили ни свет, ни заря и попросили сделать трафареты, которые и навесили на клетку со спящим водителем. А поутру после зарядки физрук повел лагерь прямо с футбольного поля на показ невиданного зверя, поселившегося в зооуголке,  под названием: «Васисуалий анашкинский, вульгариус». Последнее словцо означало просто – «Обыкновенный». А на калитке висела табличка: «Вася озверел!» Как он не подумал, что по этим табличкам его и вычислит начальник лагеря! Вот так – колобродят одни, а отдуваются другие!
Другое дело – «Зарница»! Мероприятие официальное и, опять же, рассчитанное на игру с малышами.
Утро началось удачно. На завтрак дали картофельное пюре с селедкой и бутерброд с маслом и сыром. В добавке не отказывали, поэтому Сергей вернулся в свой «трюм», как он называл гримерную в клубе, где постоянно проживал, и где была его мастерская, и стал смотреть, как старшие отряды тешились в противогазах и ОЗК, а стайки октябрят порхают с места на место, отгадывая, где лежит очередная подсказка, указывающая на место пребывания «резидента».
По его расчетам надо было одеваться. Он, облачившись в защитного цвета брюки, надев брезентовую куртку с капюшоном и широкими рукавами как у кимоно, сунул ноги  в короткие черные сапоги, засунул за пояс свой ужасного вида пистолет и  тихонько выскользнул из клуба.
«Вон он, лови!» - только и успел услышать он, до того как в него вонзились с десяток детских пальцев, стремясь схватить, скрутить, сломать – одним словом, обезвредить!
Инстинктивно поведя могучим плечом, ему удалось сбросить с себя десятка полтора мальчишек и девчонок, но им на помощь уже бежали старшие. Не разбирая дороги, Сергей ломанулся через дыру в заборе за бассейн, и растворился в кустах перед дорогой на Анашкино. Свистевшие по кустам шишки были ни чуть не менее страшными, чем настоящие пули.
«Вот те и детские игрушки!» - переводя дух, подумал Художник, выбираясь из ольховника на дорогу. Словно медведь-шатун, весь в паутине, обломках веток, листве и еловых иголках, с лицом, на котором отражалось сразу все – растерянность, ужас преследования, и в то же время готовность сражаться и решимость довести начатое до конца. Короче, все то, что обычно показывают в фильмах про резидентов, уходящих от погони. В своем образе Сергей был вполне адекватен замыслу режиссера – могуч, беспощаден, хитер и неумолим. Пистолет, из-за своего гигантского размера не удержался под резинкой тренировочных штанов и начал сползать, поэтому Художник вытащил его из штанов и, думая, куда бы его засунуть, пошел по дороге.
Из-за поворота на него выехала легковая машина. Целую неделю добропорядочные родители ждали того дня, когда можно будет проведать свое дитя в пионерском лагере. В багажнике на колдобинах переваливались дорожные сумки со  всяческими вкусностями, среди которых были и клубника, пересыпанная сахарным песком в банке, и черешня с рынка, и бабушкины сладкие пироги в льняной салфетке, и малосольные огурчики, и мало ли чего еще в разноцветных коробочках, кулечках и огромном китайском термосе с  нарисованными пионами. В этом году на семейном совете впервые было решено отправить ребенка в пионерский лагерь. Наверное, это решение тяжелее далось родителям, чем ребенку, который несколько опасался, но интерес к новому безапелляционно победил, и вот он уже две недели как пионер четвертого отряда. Родители, отсылавшие посылки и письма в традиционном треугольничке, получили лишь один довольно странный ответ: «Здравствуйте дорогие папа и мама! У меня все хорошо – спокуха на лице! Вожатая зовет: «Вперед, на мины!» Целу….» Сломав голову бессонной ночью, родители долго совещались, но приняли решение самолично проведать родное дитя и посмотреть, кто же там зовет их кровиночку «на мины».
Педаль тормоза резко ушла в пол. Ушастый запорожец клюнул носом и заглох. Ткнувшись грудью в руль, водитель поднял глаза. Перед ним стоял леший - огромный болотного цвета упырь в еловых иголках, обрывках веток, паутине, заросший черной щетиной и выбивающимися из-под капюшона патлами. С диким вида гуманоидом диссонировали пижонские очки, сидевшие на носу как влитые и огромный пистолет, из которого, наверное, стреляли небольшими ядрами.
-Дальше по дороге детей нет? - спросил гуманоид.
Лица людей в автомобиле были не то что бледны, они напоминали рыбьи головы глубокой заморозки, с чуть приоткрытым ртом и выпученными глазами. Отблески жизни в белесых зрачках отсутствовали. Глазированные ужасом тела не выдавали признаков жизни.
-Ну-да, ну-да! - небрежно бросил сам себе упырь и прыгнул в кусты при дороге.
Визг колес сорвавшегося с места автомобиля мог бы сойти за рев Феррари, если б не звук разлетающейся щебенки.
-Странные какие-то, - подумал Сергей,  и побрел в лагерь со стороны детского сада.

 Библиотекарь Лена относилась к числу интеллектуально разносторонних сотрудников НИИ ТП. Работа с книгами и периодикой расширила ее кругозор и мировосприятие до невиданных пределов. С ней было интересно говорить на любую тему, о любой книге, любом спектакле и даже на международные темы. Заметив красивую девушку в библиотеке, обладающую к тому же приятной «доминирующей кривой» - линией, мысленно проводимой мужчинами от шеи через грудь, талию,  бедра,  и далее  от коленок к лодыжке,  Сергей мгновенно принял решение, что надо бы чем-то увлечься, что бы ни отсвечивать армейским юмором и шаблонами дворового эпоса.  Ракушки! Вот что звучит нетривиально, интеллигентно и куртуазно!
Расчет его был верен. И вот теперь по выходным дням Лена с их маленьким сыном  Денисом садилась на Белорусском вокзале в зеленый вагон электрички и тряслась до станции Садовая,  а там краем леса, через деревню Капань, мимо братской могилы через поле, через Минку и по проселку, до лагеря, где работал ее муж.
В этот раз Денис как обычно ел долго и нехотя, поэтому они опоздали на электричку и пришлось ехать на более поздней в самую жару. Прогулка по лесу и полю уже не была такой приятной. Солнышко, слепни делали свое дело – волосы липли ко лбу, сумка оттягивала плечо, маленькая ладошка Дениса постоянно выскальзывала из руки. К тому же он постоянно терял головной убор – панамку, которая скатывалась с гладкой юной головки, и приходилось нагибаться, что бы поднять ее и нахлобучить покрепче.
Добравшись до лагеря, привычной тропой через детский сад Лена с Денисом прошли к клубу. На двери висел замок.
-Ага! Вот и вся шпионская семья пожаваловала! - язвительно сказал появившийся из кустов октябренок.
-А ну-ка, лебята, тащи их в тюльму к лезиденту! - крикнул он куда-то в сторону.
Из кустов стали появляться такие же мелкие и подозрительные чебурашки и обходить Лену кругом.
Подошедший знакомый командир из вожатых утихомирил воинственных малявок и попытался объяснить, что мол, ничего страшного, Сергей Григорьевич жив-здоров, при задержании сильно не пострадал, пыткам не подвергался и в настоящее время, как резидент вражеской разведки, отбывает наказание в тюрьме, т.е. в зооуголке, где его стерегут чебурашки.
Чумазые воины, не отходя далеко, подозрительно смотрели на Лену с маленьким Денисом. «Враги народа!» - ярлык,  который в нашей стране могут быстро прилепить, не разбираясь,  не только к тем, кто поддался на шутку, но и ко всем родным и близким.
Сергей уже несколько часов метался по зооуголку. По тому самому, на который он собственноручно вешал табличку: «Вася озверел!» Мало того, что его вычислили еще на территории детского сада, но когда завязалась потасовка, кто-то из пионеров сильно треснул толстым стеблем зеленого трубочника по голове, отчего стебель в месте удара превратился в мочало, а в голове художника все мысли как-то сложились пополам и на них обрушился звездопад из слезящихся глаз. «Вот тебе и игрушки!» - подумал он, когда его вталкивали в голубятню зооуголка.
-Ляля жлоб! - была первая мысль, когда он уселся на сено, брошенное несколько дней назад - Не мог побольше натаскать!
Голова болела, на месте удара проявила свою округлость шишка. Рваный рукав штормовки безжизненно болтался, словно отстрелянный при заварушке. Поглядев по сторонам, он для острастки потряс сетчатое заграждение и прорычал:
-Передайте Мамонту, что я на такие роли не подвизался! Где культура ведения войны? Где исполнение кодекса содержания военнопленных? Я требую военного атташе!
Сидящий на дереве нахаленок, палкой стучавший по его клетке,  строго произнес:
-Ну, ты, не очень-то! Сейчас тебе жену с ребенком приведут на свидание! А будешь бузить, посадим их в соседнюю камеру, к индоуткам!
Появившиеся из-за клуба Лена с Денисом немного прибавили оптимизма к безысходной судьбе лагерного заключенного.
Рядом шел Андрэ де ля Топор, с позвякивающим аксельбантом и в морской пилотке подводника. Усы его строго щетинились, пряча лукавые глаза.
-Сереж, ты долго тут собираешься развлекаться? Денису пора обедать и спать! - сказала Лена  тоном, не допускающим возражений.
Сидящий на руках Денис, увидев отца в клетке, заплакал, то ли от сочувствия, то ли, действительно уже хотел спать.
-Что-то вы тут разыгрались! Вот и табличка: «Вася озверел!» Не удивительно, да вы все тут озверели! - продолжала она не глядя на неодобрительные выражения окруживших зооуголок чебурашек.
-Мамонт, ну выпускай его уже! - решила она закончить раз и на всегда общелагерное мероприятие.
-А у него ключа нету! Он у главнокомандующего! - спрыгнув с дерева, вставил свое слово караульный.
Пока послали за главнокомандующим, который разнимал сорвавшихся в рукопашную армии «синих» и «красных», пока искали ключ в его комнате, пока миновали танкодром, по которому ездила закомуфлированная под летающую тарелку санитарная машина…
Художник, он же резидент Федосини, он же Сергей Григорьевич Федосеев,  обломал ногти о сетку голубятни, но сделать ни чего не мог. Резидент озверел! Перед ним стояла жена, приехавшая на несколько часов, малолетний сын, клевавший носом на ее руках, а он, здоровый мужик, сидел взаперти в голубятне зооуголка и подвергался насмешкам малолетних героев сопротивления.
Наконец принесли ключ, но караульный, отпирая замок, строго предупредил :
-До окончания игры Вы помещаетесь под домашний арест. Покидать комнату запрещено!
Выходя из калитки, Художник сорвал злосчастную табличку, хмуро посмотрел на Мамонта, лукаво улыбавшегося в усы. Хотелось высказать этому провокатору все, что накопилось за последние несколько часов, но исчезающая в дверях комнаты «доминирующая кривая» его супруги поглотила мысли целиком и безраздельно.
Вот так закончил свою миссию «озверевший» резидент игры «Зарница», чей кубрик еще долго украшала табличка со ставшей достоянием лагерного эпоса  надписью.





Кузькина Мать и военная игра.

Недалеко от лагеря, сразу за костровой поляной, там, где сейчас стоит охотничий кордон и засеян клин овса для многочисленных кабанов, была посажена березовая роща. На наших глазах деревца выросли из тоненьких прутиков  в настоящие деревья с шумящей кроной и гибкими белыми стволами.
Нежнейшая трава создавала у земли изумрудный покров, в котором тонула нога и прятались боровики. А если упасть в нее, раскинув руки, то можно было задохнуться от чистого лесного воздуха на березовых бруньках, с тонами полевых цветов и радугой, повисшей на паутине меж тоненьких веточек.
 Со всех сторон она была отделена просеками. Заботливые руки лесничих периодически прочищали ее от сухих стволов, прореживая и собирая их в кучи, словно горы валежника, прикрывающие берлогу медведя или тайный схрон зверья поменьше. Это сделало ее очень удобной для разного рода пионерских мероприятий. Одним из таких мероприятий была военная игра.

Когда меня озадачили участием в военной игре в качестве резидента, которого будут ловить всем лагерем, мне тут же вспомнился опыт  нашего Художника, посаженного в зооуголок. Поскольку выбора у меня не было, я решил, что просто так я им не дамся!
Первым делом я решил, что мне необходимы телохранители, и лично отобрал троих – девочку спортивного сложения, Мишку-начинающего бодибилдера и одного из братьев – близнецов Нестеровых – кажется Игорька. Всех мне предоставил Андрэ из личного состава своей «эскадры» (2 отряд).
Во-вторых, надо было добавить таинственности, и в моем авиа-ракетном кружке стали красить бинты гуашевой зеленой краской. На солнце они быстро высохли, и я не удержался от ходового испытания.
Время было перед тихим часом, народ рассосался по корпусам. Намотав бинты себе на голову, так что осталась лишь щель для глаз, я накинул куртку с капюшоном и мелкими перебежками двинулся к третьему корпусу, где обитал первый отряд.
В планы не входило будоражить пионеров, поэтому, недолго думая, я замер на мгновенье у двери, за которой жили девочки-вожатые, и тихонько постучал.

На веранде шестого и седьмого отрядов было как всегда тихо. Обычный для тихого часа пинг-понг был начисто проигнорирован вожатыми Саней и Геней. Их умы теперь занимала военная игра. Жажда первенства во всем – вот что культивировали эти ребята в лагере и в своем отряде конкретно. Уступить кому-либо возможность поймать резидента – с этим они смириться не могли, поэтому разрабатывали собственный план защиты объектов и поимки резидента. Личность его была засекречена, и это вносило некую изюминку в выбор стратегии и тактики действий двух отрядов.
На веранду вышел маленький человечек в трусах попроситься в туалет.
-А что, Нодельман, поймаем мы завтра резидента?» - как всегда залихватски спросил Геня.
Улыбаясь, дите стало объяснять, что ему нужно в туалет. Срочно!
-Нет, ты не увиливай! Ты что, не уверен в своих товарищах? Или, может, сомневаешься в вожатых? - допытывался Геня.
Создание в сатиновых трусах теребило майку, обнажившую куриные хрящики плеча, ключицы. Тоненькие ножки сучили коленками, заворачивая их восьмеркой, а ноги в сандалетах рисовали дуги по крашеному полу веранды. Широкие передние зубы, между которыми зияла огромная дыра, прикрывали открытый рот, изображавший улыбку и мученье одновременно.
-Я…. Я не знаю…. - начало создание, - Наверное…
-Нет, Нодельман, ты не понимаешь! - возбудился вожатый, - С таким настроением нельзя идти на войну! Надо верить в товарищей, в своих командиров…
На лице пионера появилась испарина, а улыбка превратилась в гримасу. Заворачивать коленки было уже некуда.
-Да отпусти ты его! Не дай Бог не дотерпит! - пожалел пионера Саня.
-Да, что-то я увлекся. Беги, Саша! Смотри, донеси! - и Геня переключился на обсуждение плана поимки резидента.
-Донесу! Поймаем! - донеслось вслед удаляющемуся по коридору звуку шлепающих сандалет.
Схваченная пружиной дверь с силой распахнулась и,  предоставленная в следующий момент самой себе, смачно стукнула по дверной коробке.
-Боевой дух надо воспитывать постоянно! - произнес Геня и принялся излагать  очередную идею поимки резидента.
По лагерю прошел слух, что граф Толмаччини, бывший пограничник, организовал из своего отряда отдельный батальон СМЕРШ (Смерть шпионам), усилив его несколькими рослыми юношами первого отряда. Поговаривали, что они уже знают, кто резидент, и установили за ним слежку. Якобы, он сам, подготовил хитроумную ловушку, как это делали на границе, и резидент непременно в нее угодит. Уступать Толмаччини первенство поимки резидента в  планы Сани и Гени не входило.
Короче, лагерь бурлил и клокотал перед игрой – отряды получали отличительные знаки, командиры комплектовали личный состав, на карте были обозначены места расположения ракетных комплексов, а кто будет резидентом, ни кто не знал.

-Ой, подождите минуточку! - раздалось из-за двери, но меня уже было не удержать, тем более в любой момент в коридоре мог появиться кто-нибудь из пионеров.
Я резко распахнул дверь и с криком: «Жизнь или кошелек!» - влетел в комнату.
В черном комбинезоне гражданской обороны с зеленой перебинтованной головой, на которой была лишь щель для глаз, я выглядел эффектно, а самое главное, непонятно. Невозможно было установить личность, что бы выразить свое отношение. Было понятно, что девочки прятали окурки, но от неожиданности завизжали по-бабьи и заскочили на кровать с ногами, продолжая хлопать ресницами на круглых, как у мартовских кошек, глазах.
Почему я выбрал именно эту фразу и сам не знаю, но прозвучав по-пиратски, она не слишком выдала мои намерения. К тому же замотанный бинтом рот исказил мой голос. Не открывая своего инкогнито, я резко выскочил в открытое окошко, отметив, что девочки-вожатые были в одних трусиках и топлес.
 «Ну и причем тут сигареты?» - пронеслось в мозгу. Важна была первая реакция, а она была. И это радовало.
Намеренно пробежав к корпусу второго отряда – эскадре Мамонта, я ушел в ельник, туда, где когда-то стоял тир, и скрылся за забором.
Через некоторое время, переодевшись и размотав зеленый камуфляж, я забрал из отряда своих архаровцев и, вооружившись  лопатой и топором, ушел в лес.
Хитроумный Андрэ де ля Топор (Мамонт) отвел мне роль наседки без яиц, т.е. я располагался в березовой роще и обладал картой с объектами, подлежащими уничтожению, но «взрывчатку» мне должны были переправить из-за  кордона три диверсионные группы. А до той поры, мне предстояло зарыться по уши и молить господа Бога, что бы какой–нибудь из пионеров не наступил бы мне на голову или не снес резким движением ноги нос или ухо.
Короче мы шли отрываться! Заприметив недалеко от границы рощи валежник, мы аккуратно отодвинули его в сторону и вырыли окопчик, устлав его дно лапником. Привалив валежник обратно, мы убедились, что следов деятельности  или пребывания человека видно не было. Нужно было успеть к ужину, и мы заторопились обратно.

На вечерней линейке всех оповестили о завтрашней военной игре. Это только в голливудских фильмах мы увидели, как  отвязные герои стреляют очередями из пистолетов, а уж как они это делают из автоматического оружия - этому и названья-то не придумано. Все в сегодняшней жизни изменилось, а в военной игре нам даже муляжи оружия были не нужны. Просто нашиваешь два шеврона, которые торчат и оттопыриваются. Если у тебя сорвали один шеврон – ранен, иди в госпиталь, если сорвали оба – убит. Извини, но воскресить тебя невозможно -  бегаешь, смотришь, но не участвуешь. Прямо по Раневской!
Вожатая первого отряда Ирина Кузькина попала на отряд в силу обстоятельств. Чуть старше всех остальных вожатых, она приехала в лагерь с сынишкой Коленькой, которого разместили в отряде чебурашек. Случилось так, что весь состав вожатых был расписан, и только на первом отряде был некомплект. Ирина, женщина видная, а ля «анашкинская Мордюкова», была человеком немудреным, жизнью наученным, поэтому не переносила длинных фраз и действовала всегда самым простым образом. Юноши в отряде не рисковали с ней спорить понапрасну, поскольку можно было и нарваться. Обладая добрым характером, Ирина ни кого даром не обижала, но дисциплину блюла. Вот и сегодня, раздав пионерам шевроны для военной игры, она ласково, по-матерински сказала:
- Что б завтра к завтраку у всех было пришито!
«Кузькина Мать!» - само прилепилось к ней негласное прозвище, и оно соответствовало своей хозяйке.

На следующее утро после завтрака отряды вышли в лес, чтобы познакомиться с местностью, разметить границы объектов и провести учения. Весь лагерь отряд за отрядом уходили через центральные ворота, как всегда шумно, с пионерскими и октябрятскими флажками. Создавалось впечатление, что на такую не очень-то большую березовую рощу народу набирается уж слишком много. 
Забежавший в кружок Мишка опасливо спросил:
-Ну, и где мы от всей этой оравы на березовом пятачке спрячемся?
-Не дрейфь, Мишка! Ты же здесь вырос, ты каждый бугорок знаешь, каждую елочку  - они укроют. А не укроют, включишь ноги и будешь петлять как заяц. Впервой что ли? - ответил я ему, - Не шурши, иди, готовься! - подтолкнул я его из кружка.
Мне тоже надо было пришить шевроны и докрасить бинты для всех членов моей диверсионной команды.
Выпив чая и съев кусок хлеба с вареной сгущенкой раньше всего лагеря, мы вышли с территории, когда прозвучал горн на полдник.  Молча попетляв по лесным тропинкам, вышли к березовой роще, где через час начнутся боевые действия. Получив каждый свою задачу, мы стали разбредаться по заранее определенным координатам, поскольку нам другие группы должны были доставить «взрывчатку».
Спрятав Игорька под валежник в окопчике, и наказав продержаться как можно дольше, а затем выскочить с криком: « Диверсанты! Диверсанты!», -  мы ушли по диагонали в совершенно другой угол рощицы. Дело в том, что когда мы договаривались с Андрэ, то на его вопрос, где меня искать, я просто ткнул пальцем в клочок карты. На этом и порешили. Сходить проверить это место времени так и не нашлось, поэтому легкое чувство неопределенности бодрило и добавляло интриги в общий настрой. Предчувствия не только сбылись, но и оправдали себя на все сто процентов. 
Ровные посадки молодых сосенок, просматриваемые на сто метров в любом направлении, и ни каких овражков, балочек, луночек или хоть чего, за чем можно было бы спрятаться, укрыться.
-Хорошо местечко! - сказал Мишка, - Только зайцем здесь и бегать!
- Не умничай! Ляжешь в траву, тебя ни кто не увидит! - отрезал я резко. Договорились, что расположившись друг от друга метров на 25 влево и вправо, мы будем ждать, пока нас не обнаружат, и тогда обнаруженный вскакивает и убегает в сторону, противоположную месту, где лежат остальные. При этом я, как резидент, лежу до последнего, пока на меня не наступят, а телохранители будут пытаться увести от меня преследователей. План наш был гениален по своей простоте и так же неосуществим в жизни.
Подкрепившись чаем с вареной сгущенкой на хлебе, лагерь разбежался по отрядам.
Бодрые речевки типа: «Хоть резидент, хоть диверсант мы сможем вам надраить зад!» - неслись из лагеря и долетали до березовой рощи. Креатив вожатых младших отрядов Гени и Сани пришелся по душе их воспитанникам, и они бодро скандировали кричалки, выходя из главных ворот, шлепая сандалетами по асфальтовому покрытию и мужественно размахивая ручками-веточками.
Сообщение по радио о сборе спецгруппы по поимке резидента у 5 корпуса бодрило и мешало созерцать ровные ряды сосновой просеки, на которой с перемотанными зеленым бинтом головами сидели в ожидании неминуемой смерти три подосиновика или, вернее, подзеленовика. Почему-то вспомнилось спокойствие Игорька, взявшего с собой пару намазанных сгущенкой кусков хлеба.  Когда ему заматывали бинтом голову, я хотел оставить прорезь для рта, что бы мог хлеб со сгущенкой потихонечку трескать. На что Игорек мужественно возразил, сказав, что съест его только после того как поймают, типа: «Неизвестно еще,  как у них там, в плену кормят!»
Между тем, голоса из радиотранслятора стали вытесняться приближающимися голосами, а точнее командами, типа:
-Первая рота, рассыпаться в цепь! Прочесать квадрат номер 4! Вторая рота в колонну за мной в квадрат шесть! Пленных не брать! Ловим только РЕЗИДЕНТА!
 Не знаю, кому как, а мне по-настоящему стало страшновато. Решительно не понимая, где этот квадрат шесть, я ощутил, как животный страх заполнил меня всего. Вот я, в расцвете сил  и желаний буду пойман, пленен и выставлен на посмешище на центральной линейке! И проходящие мимо пионеры будут ковырять меня гнутой алюминиевой вилкой из столовой и ржать, а чебурашки швырять шишки, норовя попасть куда–нибудь в глаз! Перед глазами вставали картинки одна страшнее другой. Что там семь дантовых кругов! Для меня все они представляли непрерываемый процесс, вроде «русских горок».
Умирать решительно не хотелось. Процесс несогласия стал робко формироваться в абсолютное противоречие с замыслами тех, отдающих приказы. Мысли собрались в кулачок и стали пульсировать венкой на висках. После нескольких минут борьбы с собой я уже знал, что черта лысого они меня так просто возьмут. Что я смогу задать им перца. Что еще посмотрим, у кого папа здоровее! Короче, собрался я вовремя, потому что, вспугнутой перепелкой сорвалась со своего места моя девочка-телохранитель, и, преследуемая улюлюкающей толпой мелюзги, полетела по дуге в сторону границы рощи, за которой можно было укрыться.
Тут и я заметил бредущих юнармейцев, разгребающих у себя под ногами траву. Война войной, а харч – дело святое! Воюем с пользой для родных вожатых! В полиэтиленовых пакетах приятно оттопыривались силуэты трофеев грибной охоты. Я лежал прямехонько посередине между двух шеренг, и имел все основания полагать, что опасность пройдет стороной. Но вот на Мишку наступили, и он, с диким криком выпорхнув у них из-под ног   побежал не в сторону, а прямо ко мне, и, наклонившись, закричал в ухо:
-Жека, шуба! Нас зажопили!.
Словно два кота ночью на крыше мы столкнулись лбами и разбежались в разные стороны. Героические бойцы при виде двух страшных черных диверсантов с зелеными головами и щелками вместо глаз рванули от нас в противоположном направлении.
Я бежал как молодой кабан, руша и вырывая с корнем молодые деревца, не потому, что делал это умышленно, а потому, что просто их не замечал. С этого времени в роще к продольным просекам прибавились еще поперечные.
Обнаружив, что погони нет, я прыгнул в сторону и, упав в траву, закатился под елку. Вспомнились уроки маскировки, которые давал нам Ляля в былые времена. Сердце билось как у зайца, а мозги работали как у киллера: «Первое, найти группу Мамонта и заполучить взрывчатку. Второе, задать перца всем этим полкам и бригадам, и в первую очередь их командирам. И третье, вы начали охоту на меня, а я начну охоту на вас! Потом посчитаемся, кто кого!»
Я отполз по-пластунски в сторонку и, накинув капюшон на зеленую голову,  встал и пошел, почти не скрываясь.
Перемены в военной инициативе были налицо, но удачу за хвост мне еще предстояло поймать.
-Стой, пароль! - крикнул кто-то из мурзилок, выскочив из кустов и поправляя штаны.
Как на зло, я стоял на широкой аллее, по которой ко мне с трех сторон бежали вожатые Саня с Геней и их «орелики», и СМЕРШ графа Толмаччини с бройлерами из первого отряда. Надо было уносить ноги.
В этот раз меня гоняли по кустам и пролескам довольно долго, пока я, вконец обессилев, не закатился под очередную елку.
-Ищите, он не мог уйти! Под ноги смотрите, здесь трава высокая! - голосил Геня, поправляя очки на переносье, практически наступив на мои торчащие из-под елки ноги.
-Нет, ты видел, как он меня локтем в челюсть съездил? - подхватил Саня где-то над моей головой.
По правилам игры вожатые считались «посредниками», т.е. консультантами, которые не имели права самостоятельно участвовать в задержании диверсантов. Для этого была армия с пришитыми шевронами. Кстати, шевронов у посредников тоже не было. А у меня были! Меня могли убить, оторвав эти шевроны, а они вроде как бессмертные! Вот и получите по зубам за корректное исполнение ваших же правил! Тем более я не со зла, а просто отмахнувшись от схватившего меня вожатого. Дело старое, прости Сань!
В это время в другом конце рощи раздались крики, взрывы и мои преследователи, не опознав мою личность, посчитали меня простым диверсантом и убежали ловить кого-то покрупнее.
Я лежал, уткнувшись в землю лицом, подобрав ноги, обвив ствол юной елочки, и мысленно благодарил Лялю, который научил меня много чему хорошему, но сегодня мне пригодилось лишь одно – умение прятаться.
Я открыл глаза – прямо перед носом, по которому тек пот, стоял красавец гриб. Не просто гриб, но боровик во всей своей красе, с толстой дутой ножкой и залихватски надетой чуть наискось шляпкой. Взять его с собой я не мог, но и оставить было жалко.

В пакете у Ирины лежало два бледных подберезовика, да с десяток сыроежек. Ну не везло ей сегодня! И кто придумал эту военную игру – все только носятся как оглашенные, все ловят кого-то. Ни тебе погулять, ни гриб поискать! Присев на траву Она вытянула ноги и потянулась.
-Ирина! - послышался шепот у нее за спиной.
-Иди сюда, гриб покажу! - раздалось откуда-то снизу, отчего стало как-то неуютно. Она вскочила на ноги и огляделась – ни кого нет. Она обошла полянку кругом – ни кого!
 -Подойди к елочке и встань на колени - продолжал голос из ниоткуда.
-А это не опасно? - сглатывая слюну в пересохшем горле, опасливо спросила она в неизвестность.
-Не опасно! Становись! - донес до нее слова пролетевший над полянкой ветерок.
Форменная казачка, как кролик, повинуясь шепоту питона, встала на колени перед елочкой, торчащей посреди молоденьких березок. Ладони сильных рук утонули в мягкой неге шелковой травы.
-Наклонись ниже и придвинься вперед! - стучал в мозг неизвестный голос. Она повиновалась, и уткнулась носом в белый гриб. Чудо, а не гриб! Но за ним она увидела два глаза, смотревших на нее в упор из прорези забинтованной зеленым головы.
 -А-а-а! Кто ты? - подскочила она на месте, одергивая сарафан, и озираясь, кого бы позвать на помощь. Кругом галдела и трещала сучками роща, но людей не было видно. Елочка взмахнула своей юбкой, из-под которой вышел весь в черном человек с зеленой головой.
А-а-а-а! - припустилась было снова кричать женщина, но некто закрыл ей рот ладонью и сказал:
-Это я, Женя Урлов! Меня все ищут. Бери гриб и уходи! 
-Да, я это… Я сейчас! - продолжала лепетать вожатая, но тон ее несколько изменился. Напрасно я не придал этому значения, осматриваясь по сторонам. В следующий момент сильные руки обхватили меня сзади, а над ухом пронеслось :
-Все сюда, я его поймала!
«Это конец! Просто так от нее не освободиться!» - подумал я. Резко нагнувшись вперед, моя рука подхватила ее ногу, а распрямившееся тело не оставили Кузькиной Матери шансов удержать меня в своих объятиях. Вскинув руки и охнув, она упала спиной в траву. Я отпрыгнул  в березняк и дал деру. Вдогонку мне неслось звуком шальной пули, упустившей свою мишень:
-Держите его, это Женька!

Не буду терзать читателя дальнейшими описаниями того, как мы встретились с Андрэ де ля Топором и его диверсионной группой. Как набив карманы взрывчаткой, я взрывал ракетные шахты юнармейцев. Как меня гоняли, но не догоняли бультерьеры графа Толмаччини. Все это будни военного времени.
Наигравшись и натешившись вдоволь, я сдался красивой девочке из первого отряда, был повязан футбольной сетью и доставлен в лагерь.
Игра удалась! Резидент был обезврежен, правда, при этом были потеряны все ракетные шахты, бойцы бегали без шевронов, поскольку вожатые устали их пришивать. Свою жизнь я продал не задешево!
Игорька нашли под валежником случайно – он громко чавкал, жуя хлеб со сгущенкой. Как он прокомментировал – это был нервный срыв.
Мишку убили через сто метров после его рывка ко мне.
Девочка–диверсант славно потрудилась - нашла группу Андрэ, получила взрывчатку и подорвала пару объектов.
Вожатые Геня и Саня пытались оспорить мои действия, но не смогли. Правда, Саня на концерте вожатых отомстил за выбитую челюсть – раздробил о мою голову ствол трубочника толщиной с руку.
А Кузькина Мать потом долго искала, но так и не нашла чудный белый гриб. А какой был гриб – песня! Не на то ты гриб променяла, Ирина! Хотя теперь я начинаю понимать, что такое «военная истерия», и как она захватывает даже самых мирных граждан.
Что поделаешь, игра есть игра, а в ней надо не бояться, а ловить удачу за хвост!

Ничего, ребята поправят!
(Военная игра со «Щербаками»)

Надо сказать, что пионерский лагерь наш «Звездочка» на 250-300 пионеров среди расположившихся рядом соседей был самым небольшим. Если с «Дружбой» мы еще как-то могли равняться по количеству пионеров, уступая в один-два отряда, то детский городок шелкового комбината имени Щербакова, со всеми его детскими садами, молодежными трудовыми лагерями для переростков, был для нас просто гигантом. Пионерский лагерь «Дзержинец» тоже был не из маленьких, но располагался дальше всех, и мы с ним нечасто дружили.
В один из оздоровительных сезонов, когда я еще обитал в третьем или втором отрядах, случилось нашим руководителям (я имею ввиду начальников лагерей «Звездочка» и «Щербаковец», конечно же вместе со старшими вожатыми) договориться о проведении  военной игры «Зарница». Как говорится, наши против ваших!
Рукопашный бой здесь не предусматривался по понятным причинам, но условия были достаточно жесткие. Требовалось после официального начала игры уничтожить заранее определенные жизненно важные объекты условного противника (столовую, водонапорную башню, пионерскую комнату-штаб и еще некоторые, общим количеством до 10 единиц) динамитными шашками (муляжами) с нанесенными на них отличительными надписями.
Договоренности предусматривали, что время на подготовку устанавливается 10 дней, во время которых  будет проведено несколько межлагерных мероприятий, когда можно будет подробно ознакомиться с расположением объектов, подходами к ним – короче, провести необходимые разведывательные действия.
Вожатые и прочие взрослые в оперативных действиях участия не принимают, а выступают  посредниками, задача которых фиксировать уничтожение объектов, соблюдение правил, и, главное, не допустить открытых столкновений среди юнармейцев разных лагерей.
Уж какие там «открытые столкновения»! Если сравнить «Звездочку» и «Щербаковец» со всеми его составляющими детского городка, то это будет как Монголия и Китай. К тому же, верхний возрастной порог в Щербаках был до 19 лет (с учетом контингента трудового лагеря), да и первый отряд состоял в основном из 16-17 летних. В нашем лагере даже 16 летних было может два-три человека, да и то, девочки.
Я это расписываю так детально не потому, что оправдываюсь, а чтобы читателю было понятно истинное соотношение сил. Конечно, в нашем лагере костяк составляли ребята с  улиц, окружающих НИИ ТП, т.е. с севера Москвы, закаленные в спортивных ристалищах на Головинских прудах и парке им. Петра Алексеева, а так же в неспортивных драках на болотах за прудами. Но и  ребята из «Щербаков»  были из такого же рабочего района, и вряд ли они собирались вот так просто отдавать нам победу! Точнее, они не только не собирались ее отдавать, они даже помыслить не могли о том, что мы можем на нее претендовать.
В Щербаках был преподаватель военной подготовки, полковник запаса, который открыто заявил:
-Я устрою фейерверк у бассейна «Звездочки», и когда все защитники побегут туда, армия «Щербаковца» пройдет торжественным маршем со знаменем по центральной аллее до центральной линейки!
Наш старший вожатый Юра просто прокомментировал это смелое выступление, бросив через плечо:
-Посмотрим!
К участию в игре были привлечены силы воинских частей из Кубинки, которые незадолго до начала военных действий привезли на военном газоне 66 с тентом с дюжину  зеленых армейских ящиков.
Как бы то ни было, жребий был брошен, Рубикон  перейден, и надо было готовиться.

Пионер 5 отряда Алексей Щетинкин был мальчиком спокойным, рассудительным. Кто-то из родителей его работал на хоздворе, но это не спасало. Вечно в трениках с отвисшими коленками, в серо-голубой майке со следами соуса от вчерашних макарон с азу, в домашних войлочных тапочках с замятыми задниками, что вечно спадали с его ног, мешали играть в  футбол и  любые виды спорта. Короткие жесткие волосы торчали, словно металлическая щетка для чистки напильников.
Попытки записаться в фотокружок дали непродолжительный эффект. Погуляв по лагерю с фотоаппаратом  «Смена 8М», он принес проявлять фотопленку. Тактичный кружковод-фотограф, посмотрев ее понял, что Джозефа Сабо (известного фотографа 70-х) из него не получится, но не стал разочаровывать мальчика, разрешив ему таскать фотоаппарат просто так, без пленки. Этот вариант Лешу тоже вполне устраивал, и он продолжал с деловым видом взводить затвор фотоаппарата и нажимать кнопочку.
-Леш, у тебя же не получается! Зачем тебе? - прикалывались товарищи по отряду.
-Ничего, ребята поправят! - убедительно кивал головой мальчик, продолжая щелкать незаряженным пленкой аппаратом.
Из-за его несколько рыхлого и неопрятного вида товарищи по отряду подшучивали над ним, за что получали «леща», но это только подзадоривало их на новые колкости и насмешки. Например, из-за стремления Алеши быть примерным в отряде и слушаться вожатых, он получил от товарищей прозвище «ефрейтор». Почему ефрейтор, а не сержант или прапорщик, история до нас не донесла, но звание «ефрейтор» припечаталось к нему на все время пребывания в лагере. Для десяти-одиннадцатилетнего пацана воинское звание звучало гордо, так что он с чувством достоинства и гордости совершенно серьезно на окрик вожатого:
-Леша, ты кто по званию? - с гордостью отвечал, - Ефрейтор Щетинкин!
Свое звание Леша честно отрабатывал. Прижимаясь после тихого часа к вожатому, он старался незаметно всунуть в руку записку.
-Что там такое? - спрашивал вожатый.
-Здесь все, кто не спал в тихий час! - отвечал Леша.
-А себя-то, зачем вписал? - следовал следующий вопрос.
-А что б ни кто не догадался, что это я писал! - был его ответ.

Пионерский лагерь для пацанов это как и двор, как школа, то место где начинают проявляться разные качества характера – как добрые, так и дурные. Жизнь, давая возможность выбора, предоставляет попробовать пройти по разным дорожкам. И только в общении со своими товарищами зачастую мы находим решение и свой выбор. Причем часто меняя свое представление о мире и своем месте в нем.
Работа в авиа-ракетном кружке шла полным ходом. Кто-то крутил корпуса ракет, наворачивая ватманскую бумагу, щедро смазанную клеем ПВА на дюралевые болванки. Кто-то выпиливал из фанеры нервюры будущей модели планера.
Игорек Исаев по прозванию «Полковник» возился с зажатой в тиски заготовкой фюзеляжа. Популярный в те времена фильм про Штирлица не мог не коснуться пионера с фамилией Исаев, подарив ему  внеочередное звание. Обладая натурой творческой, даже где-то мечущейся в обилии своих неуемных прожектов, Игорек не мог долго выполнять монотонную работу. Разбавляя многочисленные перерывы рассуждениями о том «как межпланетные корабли штурмуют просторы вселенной», он только ждал повода для смены занятия.
В кружок вошел Ляля, шлепая подошвами резиновых «вьетнамок» по голым пяткам.
-Ну что, банда, кончай точить нервюры, будем делать динамит! - произнес он как нечто обыденное, такое, что обычно приходится делать по несколько раз на дню.
Не сильно скрывая свою радость, Игорек молча развернул тиски, и, достав из угла здоровенный кусок магния, стал налаживать его  меж закаленных губ чугунного приспособления.
-Але, Полковник! Отставить пилить магний! Фейерверки делать не будем! Нужно для военной игры сделать 50 штук муляжей толовых шашек с покраской и надписями: «Динамит» и «Произведено в п/л «Звездочка»».
Честно говоря, кроме Полковника эта новость ни кого не обрадовала. У каждого был свой график, каждый хотел доделать, а то и запустить свою модель, а тут – муляжи! Как-то это не серьезно! Отвлекает. Ладно бы «Катюшу» сделать, да пальнуть по Щербакам! Это вот цель, это задача! Ну, в крайнем случае, наладить производство «калашей»! Не важно, что будет непохоже. Не беда, ребята поправят! А муляжи….
-Из чего делаем? - поинтересовались ребята у кружковода.
-На хоздворе за складом брус лежит, вот его и попилим. Я договорился. - буднично и без эмоций произнес Ляля.
-Двое со мной, один за краской, один к художнику за трафаретами. Все. - развернувшись к выходу, сказал авиаракетостроитель, шмыгнув носом и дернув головой. 
Уже через несколько секунд все расползлись в указанных направлениях выполнять наказ штаба обороны. Так в наш лагерь пришла война.

Со следующего дня работа по профилю для нас закончилась, а Ляля объявил, что теперь мы школа диверсантов и начинаются тренировки. Мы было хохотнули, но пришлось идти переодеваться в спортивную форму.
Два раза в день Ляля, он же кружковод Сергей Астафьев, он же командир нашей диверсионной группы, он же  «посредник», гонял нас нещадно по полосе препятствий, разнообразя маршруты переходом речки Капаньки вброд, перелезанием через заборы в самых неожиданных местах, прятками в лесочке за бассейном на пятачке 5 на 5 метров. Ну как укрыться, если кроме травы, двух елок и трех осин других укрытий нет?
-Сереж, - спрашивали мы – Ну и как на этом пятачке спрятаться? То ноги торчат, то руки?
-Торчат, говоришь?  Ничего, ребята поправят! - был ответ.
И действительно, ответ пришел после часа тренировок, отдавленных ног, исцарапанных рук, исколотой спины и развевающимся на ветках клоках кудрей из модных длинноволосых причесок.
-А где еще один? - в сотый раз проходя истоптанный полигон и выискивая прячущихся «диверсантов» спросил Ляля.
-Тут ищи! - издевательски хихикали в ответ пацаны и девчонка, расчесывая укусы летающих террористов обломанными ногтями.
-Вот, научил на свою голову! - ворчал довольный Ляля, поднимая палкой нижние ветви елок, спутавшиеся с травой.
Для 13-15 летних пацанов только первые 10 минут этого тренинга были развлеченьем, а потом только пот, синяки и ссадины. Даже команда: «В бассейн!» - для нашей измочаленной группы не была радостной. Выходя на берег в мокрой одежде, хлюпающих кедах, создавалось впечатление, что последние силы покидают тело вместе с каплями утекающей в землю влаги.
И так изо дня в день.

Облаченный в белый халат начальник пионерского лагеря делал свой обычный обход вверенной ему территории в сопровождении доверенных лиц с хоздвора. Двигаясь по футбольному полю  в направлении бассейна, начальник отдавал команды.
-Ну и когда уже, наконец, вы закроете эти канализационные колодцы? Футбольное поле все ж! Здесь дети мяч гоняют, а у вас  люки чугунные? Шахты что ль ракетные прячете? Немедленно закрыть резиновыми ковриками и засыпать землей! - горячился он, срывая и без того сипатый голос. 
Из-под ног вынырнули два мальчугана, и, запыхавшись, понеслись в сторону бассейна «Бучилло». Неожиданным было то, что игнорируя открытые ворота бассейна, они запрыгнули на забор, хватаясь за бетонный столб, а потом, пробежав по песку у кромки воды, снова бросились к забору, и, перемахнув его на одном дыхании, скрылись в ельнике у старого тира.
-Это еще что такое – по заборам перед начальником лазить? -  перешел на дискант начальник - Где вожатый?
-Да это Ляля своих «диверсантов» тренирует, к игре готовит. Они у него даже под водой сидят с трубками…. И под комарами и слепнями на время под секундомером сидят не шевелясь! - услужливо доложили из эскорта.
-А не перебор ли это - под водой! Могут и застыть? - засомневался привыкший ко всему начальник.
-Так они ж в одежде! - гоготнули сзади.
Очередная пара огольцов вынырнула из-за спины и  устремилась по тому же маршруту, стараясь обогнать друг друга,  и завоевать место в диверсионной группе. Отбор был серьезный.
-Ох уж этот Ляля! Язык не поворачивается назвать его по имени! Выгнал бы уже давно, разгильдяя! Как заноза, извините, в ягодицах! Но как он это все придумывает? - глядя вслед исчезающим в ельнике пацанам,  задумчиво произнес он, и резко повернувшись к «адьютанту» спросил:
-Ты такое можешь придумать?
Поперхнувшись от неожиданности, тот выдавил:
-Я? Нет!... Уволить его надо…. Одни неприятности от него. Шалости на грани фола! Как профком на это отреагирует?
Задумчиво посмотрев, как очередная пара кандидатов в диверсанты виснет на заборе, а потом штурмует полосу препятствий, выкладываясь из всех своих ребячьих сил, начальник заметил, что головной убор у одного из пацанов упал с головы, и по плечам рассыпались длинные девчачьи волосы.
-Это что ж, он и девчонок так же готовит? - не скрывая удивленья, и уже миролюбиво продолжил начальник, и, не дождавшись комментария, продолжил:   
-Профком далеко. Вот когда ты такое придумывать научишься, тогда я его и уволю!
-Я не смогу, Анатолий Георгиевич! - взмолился адъютант.
-Ничего, ребята поправят! - буркнул начальник.
Но и это было не все! Где-то отыскав старый ковер, командир Ляля притащил его в кружок «Мягкой игрушки» и устроил занятия по рукопашному бою, привезя из Москвы пару самбистских курток. Теперь каждый день после полдника он, кандидат в мастера спорта по самбо, развлекался с нами в качестве тренировочных груш, выбивая многолетнюю пыль из ковра, постеленного на старые матрацы. Не всем это нравилось и  мне в том числе, но как говорится: «Расслабься и получай удовольствие!»
Я, как самый крепенький (толстенький) из нашей банды, был наиболее частым партнером сенсэя, и к удивлению для себя, через некоторое время стал замечать, что у меня кое-что стало получаться. Падать стало не больно, суставы и мышцы перестали болеть, голова не кружилась. Напротив, я уже мог схватить где надо, крутануть или подсечь, и, используя преимущества в весе, грохнуться всем телом на противника, показав, что не надо больше сопротивляться.
Однажды, к нам на тренировку зашел один из вожатых со своей самбистской курткой, «покувыркаться» с Лялей, на что тот вывел на ковер меня и сказал:
-Разомнитесь пока, я сейчас приду!
-Ляля, я конечно не в лучшей своей форме, но с пацаном! - попробовал возразить вожатый.
-Ничего, ребята поправят! - бросил Ляля и закрыл дверь.
Он сказал, я сделал. На пару подсечек и попытку зацепа ноги я ответил броском через плечо с колена. Пыхтя подо мной как паровоз, он не подозревал, что вес у нас почти что равный.
-Да, что-то засиделся я на работе. Надо почаще в спортзал захаживать!» - снимая куртку, проронил вожатый.
-А где поединщик-то, - спросил Ляля, входя  на татами и завязывая пояс на куртке.
-Куртка его вот, -  протянули ребята новенькую с иголочки самбистскую куртку, – А сам он сказал, что потом еще зайдет, а сейчас ему некогда!
-Ну ладно…  Женька – на ковер!  - отирая потные руки о куртку, бросил Ляля и без дальнейших церемоний схватил меня за грудки.

В остальном жизнь в лагере шла обычным порядком. Разве что теперь фото-кружковцы на выходе в «Щербаки» фотографировали не футбольно-воллейбольные матчи, а подходы к водонапорной башне и отопительной котельной, а прочие пионеры не только подбадривали свои команды на спортивных площадках - отдельные индивидуумы гуляли по территории, знакомясь с аллеями и дырами в заборах. Особого настроя на войну не было, да и график мероприятий в «Звездочке» как всегда был насыщенным, так что отвлекаться на войну было некогда, пока…
На волейбольной площадке шла очередная игра, когда через футбольное поле несколько ребят из первого отряда с вожатым вместе не провели к кружку «Мягкая игрушка», что у бассейна «Бучилло», двух парней лет по 18-19 и девушку. Их увидели, когда они лезли через забор на территорию лагеря со стороны моста через речку  Капаньку возвращающиеся с костровой поляны вожатый и пионеры. Проявленная бдительность наткнулась на открытое противостояние, но наших было больше, к тому же с вожатым.
Поначалу разговор не задался. Ребята отпирались, кто они и откуда. То они к другу приехали из Москвы проведать, то им позвонить было надо… Короче, после получасовой беседы они попросили сообщить о своем местопребывании начальнику пионерского лагеря «Щербаковец», после чего их накормили ужином и оставили в кружке под охраной до приезда их начальника. До начала ВОЙНЫ оставалось три дня.

На вечерней линейке старший вожатый Юра объявил о предстоящей завтра военной  игре, напомнил о необходимости играть честно, обязательном ношении «погон»  и призвал всех защитить честь нашего пионерского лагеря «Звездочка», но при этом,  не забывая, что игра – это все-таки игра!
В палату принесли картонную коробку с  «сухим пайком».  Сгущенка и  галеты были распределены по карманам  моментально, а вот с сухой колбасой пришлось помучиться.
  Дело в том, что варено-копченой колбасы не было и нам дали сухую, разрезать которую мы не смогли ни одним ножом. Принесенная из холодильника, она лоснилась и пахла, наполняя всю палату ароматом дорогих копченостей, чего в лагере не случалось. Шкурка с ее бугристой поверхности, под которой угадывались кусочки сала, не обдиралась, приварившись навечно, а ей самой можно было забивать гвозди и плющить заклепки – такая она была твердая.
Все это резко диссонировало с местом нашего обитания и послевкусием пионерского ужина. Мы тогда не знали о раздельном питании, но мысль, что кипяченое молоко и сухая колбаса несовместимы в принципе, пришла сама собой.
Притащив туристский топорик, мы раскрошили эту «палку» на ровные куски, и, довольные собой, распихали их по карманам. Конечно, тонких прозрачных на просвет ломтиков изысканного деликатеса у нас не получилось, но зато, колбаса была поделена честно и поровну.
На спинках кроватей висели футболки с пришитыми «погонами», а мы, прыгнув под одеяла, отключились до раннего подъема, который для диверсионных групп, уходящих в тыл противника на рассвете, был назначен на 5.00 утра.

Меня разбудило прикосновение чьей-то руки к ладони, свисшей из-под одеяла.
-Женька, вставай! Пора на войну! - шепотом прошелестел надо мной низкий голос, - Собираемся у кружка.
 Звук удаляющихся ног в кедах по деревянному полу скорее угадывался, чем звучал.
«Ноги на пол! Главное глаза открыть перед дверью, а то можно и лбом ее открыть!» - мельтешили мысли в голове.
Луна привычно освещала верхушки елок и пустой флагшток со спущенным государственным флагом, когда в корпусах старших отрядов началось незаметное движение. В умывальник, что стоял невдалеке, из корпусов выскользали темные силуэты непроснувшихся пионеров, которые не дурачились как обычно с визгами и шутками, а тихо шуршали струями воды по нержавеечному поддону. Закончив процедуры, все возвращались в корпус.

Перед ступенями ДТТ нас стояло ровно 10 человек. Зябко поеживаясь, мы передергивали плечами, терли руки, хлюпали носами.
Ляля, обычно балагур и балабол, был предельно сосредоточен и конкретен.
-Идем в Щербаки по лесу, параллельно тропе. Не разговариваем. Все команды подаю рукой. Попрыгали! - прозвучали его отрывистые слова.
Мы стали подбрасывать наши сомнамбулические тела вверх – только они не взлетали, глупо колыхаясь и заваливаясь в стороны.
Из кармана штанов выпала пачка галет, звякнул о ключ перочинный ножик, глухо стукнулась о землю банка сгущенки.
-Две минуты на приведение себя и амуниции в порядок! Уши не забудьте пристегнуть, а то потеряете. И, это…. - тут Ляля  хитро посмотрел на пацанов, - Что бы ни чего не звенело!
Дорогой через хоздвор, мимо дома начальника лагеря по темноте еще не наступившего утра наша группа двинулась в сторону п/л «Щербаковец». Легкий свист, и мы уже не топчем засыпанные гравием лужи знакомой тропы, а проскользнув сквозь подлесок, шагаем по мягкому ковру еловых иголок, прикрывая глаза от сухих мелких веточек, выдерживая дистанцию три шага и придерживая ветки, что б не хлестали по глазам товарищей. Несколько раз группа останавливалась, замирала, перебирая локаторами молодых ушей шорохи ночного леса, и не найдя ни чего подозрительного, продолжала путь.

Лес не понимал, почему так не вовремя дети пришли в его владенья. По грибы да ягоды вроде рановато. Для встречи рассвета не надо таиться по ельнику. Он щипался и кололся, требуя ответов, цеплялся за накрепко пришитые «погоны».
«Эх! Вот бы рубашки бы надо было бы надеть поверх маек. Целее бы «погоны» были! Потом их и снять можно было бы…» - пронеслось в мозгу.
Но Ляля молчаливо продвигался меж деревьев, практически без звуков и хруста раздавленных сухих веток. Мы следовали за ним словно тело за головой змеи, стараясь показать, что не даром две недели сидели в болотах, бродили цепочкой по лесу, учили команды, выкидываемые им пальцами ладони. Что ссадины и царапины достойный показатель нашей прилежности в деле освоения профессии диверсанта.

До щербаковского забора мы добрались без приключений, вот только преодолевая забор, Игорек зацепился за гвоздь.
  -Выпутывайся сам! - коротко ответил Ляля.
-Не могу отцепиться! - зашипел он, крутясь на гвозде, - Шуму наделаю!
-Ничего, ребята поправят! - был комментарий уходящего в ночь командира.
Сдернуть его получилось только вместе с гнилым деревянным забором, который упал, как покошенный, страшно напугав нас всех своим шумом и треском. Казалось, в пустом ночном лесу обезумевший от морозов и партизан,  немецкий солдат громко заорал, подняв автомат в отмороженных руках над головой: «Нихт шиссент!»  - и рухнул лицом в снег, не поверив, что стрелять  в него не будут.
Как-то быстро посветлело. В лес входили затемно, а забор в Щербаках рушили, уже различая не только силуэты, но и лица друг друга.
Миновав детсадовские деревянные корпуса, Ляля увел нашу группу в сторону хоздвора, где засели под ржавой цистерной.
Дождавшись, когда кудрявая собака сторожа отвалит подальше вместе со своим владельцем, мы начали перебежками менять свою позицию, перебегая по одному через асфальтовую дорожку ближе к котельной.
Бодрое собачье тявканье заставило нас замереть.
-Ето кто тут? Але! - раздался голос сторожа, немедленно поддержанный хвостатым существом, отрабатывающим сахарную косточку.
-Выходи, не таись, не то  народ кликну! - грозно продолжал сторож, но в нотках его голоса слышалась тревога.
Молчать не было смысла. Наше присутствие было обнаружено. Надо было что-то делать. Ляля вышел из укрытия.
-Здорово, Мифодьич! Чего это ты с утра пораньше раскричался? Не уж- то не знаешь, что вы сегодня с «Дружбой» в войну играете? - начал он дружелюбно, - Спите долго! Смотри, войну проспите! - игриво добавил он.
-Ну, во–первых, Степаныч, а не Мироныч, а во-вторых, ты тоже что ль играешь? - подходя ближе к незнакомцу, уже не так сурово произнес сторож.
-Спички-то есть? Я свои забыл, - закончил он уже совсем по-свойски.
-Не, я не играю. Я – посредник! - передав зажигалку дотошному деду, заверил Ляля и показал на нашивку с надписью «ПОСРЕДНИК».
-Ну, то-то! У меня тут порядок! Чужих не пускаем. Отчего ж не поиграть, играйте! - совсем успокоившись, произнес дед, и выпустил колечко сизого дыма.
-Война! Поди ж ты! - проворчал сторож, сунул зажигалку в карман и  зашагал по асфальтовой дорожке осматривать свои владенья.
Хвостатый напарник с чувством выполненного долга и заработанного завтрака потрусил рядом.
В считанные секунды вся наша команда перескочила злополучный асфальтовый рубеж, что бы спрятаться в намеченном месте, но, в свете произошедшего инцидента со сторожем, наше укрытие уже не представлялось нам надежным.

Дом начальника пионерского лагеря «Щербаковец» представлял своего рода Ватикан – государство в государстве. Построенный по всем правилам дачного товарищества это был рубленый дом в три окна с палисадом, огородом и садом. Изрядно заросшие крапивой с обеих сторон забора из штакетника, спасительные шесть соток представляли для нас единственное место, что бы затаиться, тем более что с дальнего от дома торца к забору были привалены доски и дрова, доходившие до самого его верха.
Махнув нам рукой, Ляля взлетел над забором и затих в крапиве за дровами. Тоже самое сделали и мы с задержкой в несколько секунд.
Рассвело окончательно. Погожее летнее утро. Легкие покачивания верхушек деревьев, пересвисты лесных птиц, звук первых открывающихся окон и дверей.
Наверное, такое же, как и 22 июня 1941 года, утро пришло в пионерский лагерь «Щербаковец». Вместе с ним пришли и мы.
Расположившись в саду начальника, мы слегка подкрепились сгущенкой из продырявленной банки, разломили по галете и начали  обсасывать заныканные куски колбасы, которые напомнили о своем существовании жирными пятнами, проступившими  в районе карманов. Грызть и чавкать запрещалось. Да мы и сами понимали, маленькие что ли? У каждого за поясом так неудобно торчал крашеный брусок с надписями: «Динамит» и «Сделано в «Звездочке». И пусть игра была понарошечная, жить хотелось по-настоящему!
Внезапно в воздухе появился какой-то звук. Нет, это не был звук голосов или электрического прибора, это не был звук живого существа, но что-то до боли знакомое. «Вжик-вжик! Вжик-вжик! Вжик-вжик!» - неслось из-за спины.
Я лежал на животе ногами в крапиву в сторону дома, а мои товарищи, прижавшись спинами к забору, подпертому дровами и досками, смотрели на меня.
Звук все явственней слышался за моей спиной, но из-за густой высокой крапивы невозможно было определить его источник.
Соблюдая все меры предосторожности чтобы не выдать своего присутствия,  я попытался перевернуться на спину.
По спине пробежал холодок. Прямо надо мной стоял мужик в синей майке с невообразимым головным убором и методично размахивал здоровенной косой.
«Косив Ясь конюшину, поглядав на дивчину!» - вспомнились слова песни легендарных белорусских «Песняров». Вот бы ни когда не подумал, что косьба  - это так страшно! Блестящее изогнутое острие на длинной ручке, словно маятник Фуко с непоколебимой методичностью приближался к моим обутым всего лишь в простые кеды ногам.
Взгляд косца растворялся на зеленой массе раскидистой и высокой крапивы и не видел, что под ней лежит человек. Да просто подросток. Недоросль. Ребенок!
«Ваш сын пал смертью храбрых при проведении военных действий  между пионерскими лагерями «Щербаковец» и «Звездочка». Его фотография у знамени дружины и имя будут сохранены и навечно вписаны в историю лагеря в пионерской комнате! Подписи – начальник лагеря и старший вожатый!» - так и отпечатывались в моем мечущемся  мозгу слова письма моим родителям.
Сильные руки подхватили меня под мышки и притянули на полтора метра назад к ограде. Я то думал, что мое положение самое лучшее, самое оптимальное, а тут вон оно как!
«Ничего, ребята поправят!» - пронеслась в голове мысль и проявилась вместе с холодным потом на лбу.
Как раз в это время на дороге появился сторож со своим верным напарником. Коса свистнула еще два раза и умолкла.
-Здоров, Степаныч! - окрикнул возвращающегося сторожа мужик со смешным головным убором на голове. Это был носовой платок, уголки которого были завязаны на узелок, а сам он в таком виде был натянут на основательный череп солидного мужика. Калитка скрипнула, выпустив косца Яся на простор пионерского лагеря.
-Опять куришь? Ты посмотри, утро–то какое! Головокружительное утро! - поэтически произнес мужик, широко вздохнув грудью и закатив глаза, проведя взглядом мимо верхушек елок, мимо белизны плывущих облаков, прямо к набирающему температуру солнцу, повышающему общий градус жизни, -  Как спится-то, как дышится! Живи да радуйся!
Привыкнув поддерживать начальство Степаныч, стараясь быть в тренде, тоже глубоко вздохнул, затянулся, и на длинном неторопливом выдохе, выпуская кудрявую перевязь клубящихся колечек, хитро прищурившись, изрек:
-Да уж, спится хорошо…. А вот «Дружбе» не спится, они уже в войну играют!
В нетленном произведении Николая Васильевича Гоголя «Ревизор» в подобном месте значится «немая сцена».
-Какая «Дружба»? «Звездочка»! Со «Звездочкой» у нас сегодня война! - выдохнул, как выкрикнул, последний клич мужик, как оказалось, начальник лагеря, – Кого ты видел, когда? Сколько их? Куда пошли? - горячился начальник, наступая на обескураженного сторожа.
-Чего молчишь?  -  переходя на крик, продолжал начальник.
Утро было безнадежно испорчено! От поэтического настроения не осталось и следа.
Русский мужик, смелый и отважный по своей натуре, робеет в присутствии начальства. Тяжелое наследие крепостного права наш народ не изжил до сих пор.
Закашлявшись от собственного дыма, перемкнув горловые связки и втянув голову в плечи, словно его сейчас начнут бить, Степаныч просипел в лицо начальника, придвинувшееся вплотную к его иссиня-пунцовому носу:
-Мужик был… И с ним кто-то… Туда, туда подались… - махал он рукой в направлении ржавой цистерны и дальше за забор в зеленую галерею проснувшегося леса.
-Эх, едрен-батон! - совсем непоэтично крякнул начальник, и, сорвав с головы носовой платок, припустился по асфальтовой дорожке в глубь лагеря поднимать народ.

Сначала взорвали взрывпакет, а потом раздался звук горна, транслируемый многочисленными «колокольчиками» с затуханием металлического эха. Утро не задалось.
Лагерь был построен на линейке. Стараясь сохранять хладнокровие, четко произнося слова в микрофон, выступил главнокомандующий войск «Щербаковца»:
-Внимание! Сегодня наш лагерь играет в «Зарницу» со «Звездочкой». Сейчас отряды идут на завтрак, а затем старшие отряды выдвигаются строевым порядком в п/л «Звездочка», а младшие отряды при поддержке сил безопасности лагеря занимаются поиском и уничтожением диверсантов, которые по некоторым данным уже находятся на территории лагеря. Напоминаю, что официально военные действия начинаются в 10 часов 00 минут. До этого времени военные действия запрещены, уничтожение согласованных объектов невозможно. Поимка диверсантов начинается немедленно. Прочесать все!
До заветных 10 часов с двумя нулями оставался почти целый час. Его за глаза хватит,  чтобы перевернуть весь лагерь вверх тормашками и вытряхнуть таких как мы на ясный свет. Мы сбились в кучку, прикрылись крапивой и почти перестали дышать. Даже комары пролетали мимо, не обнаруживая нас своими пеленгаторами.
В лагере началась настоящая чехарда. Мелюзга толпами бегала по территории в сопровождении вожатых, заглядывая во все дырки, трубы, кусты и клумбы. Все это напоминало ловлю черной кошки в темной комнате. Мимо наших дров больше десятка  раз пробегали группки «сил безопасности лагеря», но авторитет начальника был так высок, что ни какая игра не могла поколебать его устоев. Перешагнуть черту, или заглянуть за забор было чем-то запретным, табу, которое в лагере тщательно соблюдали.
Наш час пробил! Мы поняли это по начавшейся серии взрывов. Армейские взрывпакеты это гранаты без металлической поражающей противника оболочки. Сила взрыва же его как у настоящей гранаты. Рвануло где-то в районе столовой, и тут же вся мелюзга, пасущаяся вблизи, сорвалась туда. Тут же раздалось несколько взрывов в районе центральных ворот, и новая волна молодогвардейцев покатилась туда, отбивать нападение условного противника.
-Пора! - прошептал Ляля, доставая свои взрывпакеты и ища заветную зажигалку, которая упорно не находилась.
Ждать было некогда, и мы рванули из-за забора подрывать жизненно важные объекты врага своими шашками с надписью «Динамит. Произведено в п/л «Звездочка».
Помню, как мы спрашивали Лялю:
-А что если шашка не долетит или перелетит ограниченную территорию объекта?
-Ничего, ребята поправят! - был ответ.
Вот это время и наступило!
Выскочив, как черти из табакерки, мы видели только разинувшую рты малышню, которая даже представить не могла, что там, где она только что искала диверсантов, а попутно собирала землянику и искала грибы,  прятались эти самые диверсанты.
Швырнув шашки в раскрытые  ворота котельной, мы обернулись на Лялю, который должен был поддержать нас взрывами. Взрывов не было. Наш командир подбегал к сторожу, что-то крича и размахивая руками.
-Давай зажигалку, дед! - кричал ему Серега, – Курение убивает лошадь! Сторож нехотя хлопал себя по карманам, но зажигалку все же отдал.
И тут началось!
Первые три взрыва прозвучали почти одновременно!
-Война! - закричал сторож, улепетывая вместе с собачкой по асфальтовой дорожке. А мы побежали дальше, швыряя шашки и балдея от сладостного звука бухающих на всю округу взрывпакетов.

Ситуация с обороной «Звездочки» была аховая, т.е. почти вдоль всего периметра забора ахали взрывпакеты. Дымовые шашки самых разных цветов окунули маленький лагерь в непродираемую пелену. Со стороны бассейна назревала очередная атака. Группы гвардейских юнармейцев человек по пятнадцать, уже хорошо знакомых с бритвой,  с флагами и дымовыми шашками уже в который раз штурмовали забор.
Казалось бы, чего проще перемахнуть через невысокий штакетник и вот тебе оперативный простор вражеского пионерлагеря – взрывай, не хочу! Но что-то сдерживало эту силу, собравшуюся за забором и отчаянно ругавшуюся не совсем юнармейскими словами.
В «Звездочке» еще не знали, что пионерский лагерь «Щербаковец» был уничтожен минимум трижды в первые 10 минут после официального начала игры. К этому времени передовые отряды «Щербаковца» еще даже не  дошли до неприятельских рубежей.
Как и при обороне Севастополя в русско-турецкую кампанию, сформированный наркомат обороны «Звездочки» должен был решить задачу возведения защитных сооружений из мешков с песком или найти иное нетривиальное решение. Такое решение было найдено.
Обучение гражданской обороне в лагере было поставлено на «отлично». Хоть противогаз надеть, хоть общевойсковой защитный комплект при угрозе ядерного взрыва  и рухнуть на землю  в правильном направлении – это на раз. Переноска раненых на носилках и без оных – это на два. Действие пожарного расчета при угрозе пожара – это три! Большие зеленые ящики на складе старшего вожатого хранили специального инвентаря на несколько сот человек, поэтому проблем для проведения тренировок с личным составом пионерского лагеря не было ни каких.
Оборонять  лагерь было решено с помощью дыма и пожарной команды. Для этого за час до начала баталии были зажжены дымовые шашки, которые упрятали своими дымами не только объекты, подлежащие уничтожению противником, но и весь лагерь целиком.
На футбольное поле выехала пожарная машина, снаряженная под завязку, словно на соревнования по тушению пожаров. Компрессор нагнетал давление в емкости для обеспечения рабочего давления и высокой струячести жидкости в брандспойте. Фары горели во все лампочки. Их поддерживал прожектор на кабине. В разноцветной дымовой завесе лучи света создавали атмосферу нешуточности и жутковатости. Хрипатая сирена периодически отхаркивала  свои обертона, наводившие нешуточный ужас на нападающих.
Было очевидно, что ни какая самая подробная карта не позволит сориентироваться в такой  нестандартной обстановке. Особенно под рев сирены и грохот взрывпакетов.
Нашлось дело  и пожарным гидрантам, расположенным  у щитов с шанцевым инструментом по всей территории лагеря.
И уж совсем для острастки из соседней воинской части был ангажирован взвод солдат с карабинами, который расположился у входа в столовую и периодически устраивал перестрелку холостыми патронами, показывая всем и каждому, что просто так свой паек они не отдадут. Артиллерийскую поддержку бойцам обеспечивал усатый прапорщик, методично раскидывающий взрывпакеты, доставая их из огромного зеленого армейского ящика.
Леша Щетинкин 9-10 лет по прозвищу «ефрейтор» держал оборону с девочкой младшего отряда у пожарного гидранта, что у бассейна «Бучилло». В разноцветных дымах, нависших над лагерем, его красный пожарный щит выделялся весьма явственно, поскольку находился практически у забора. Когда со стороны бассейна на забор полезли первые юнармейцы из «Щербаков», откровенно хохоча при виде толстенького мальчика и цыплячьего вида девочки, предугадать какую-либо опасность для себя со стороны этой мелюзги рослые «гренадеры» с явно пробивающимися усами над верхней губой не могли.
-Эй, толстый! - кричали из-за забора, – А проводи нас к центральной линейке – нам ваш флаг нужен! Мы тебе леденец дадим. Правда-правда! А хочешь шоколадку? Тогда принеси его нам сам. Мы даже заходить не будем, а позагораем здесь на пляже!
Здоровый смех и осознание собственного превосходства подбадривали бойцов к тому, чтобы миновать забор на одном дыхании, но приказ соблюдать время начала боевых действий был непреложен. Мальчишки и девчонки задорно хихикали за забором, все чаще посматривая на часы, ожидая часа своего торжества.
Без десяти минут десять Леша Щетинкин посмотрел на часы и сказал девочке:
-Пора!
Вдвоем они открыли красный ящик у пожарного щита и начали раскатывать брезентовый шланг. Подключив его красной зубастой гайкой к гидранту и надев серебристую зауживающуюся трубу – брандспойт ефрейтор скомандовал:
-Проверка давления!
Девчонка метнулась к красному вентилю и, впившись в него двумя руками, и, повиснув всем телом, попыталась повернуть. Попытка была тщетна. Громкий хохот и шутки грохнули из-за забора.
Леша деловито подошел на помощь и приналег на вентиль.
Железяка поддалась, и недовольно чавкая и дергая шланг из брандспойта пошла вода.
Взяв в руки серебристое оружие пожарника,  ефрейтор Щетинкин крикнул:
-Напор!
Девчонка налегла на ставший податливым кран, и ледяная вода из лагерной скважины с глубины 138 метров, набирая силу, упругой струей прошлась по верхней перекладине забора, обрызгав юнармейцев.
-Толстый, ты что, обурел! Да мы тебя через минуту сдуем до размеров теннисного мячика! - неслось из-за забора.
Но насмешливый тон почему-то улетучился, уступив место некоей растерянности. Лезть под ледяную воду как-то не хотелось.
Время «Ч» наступило, но на забор, по которому бил ледяной струей ефрейтор Щетинкин, наступающие лезть не решались. Отбежав подальше, они предприняли попытку перелезть в другом месте за входными воротами,  на которых висел громадный амбарный замок, к тому же замотанный толстенной железной цепью.
Леша менял угол наклона, девчонка висла на кране стремясь открыть его «ну, хоть еще чуть-чуть». Напор воды достиг своего максимума. Брандспойт в руках мальчика вырывался своей животной силой бегущей воды. Удерживать его становилось тяжело. И вот уже ледяная струя начала гулять по собственному усмотрению, накрывая нападавших литрами артезианской воды.
-Все, толстый,  ты - труп! Сейчас я с тобой разберусь! - кричал нагловатый гренадер,  выжимая свою рубашку, на которой  намок и повис, скукожившись, отличительный «погон».
Ситуация осложнилась. Длины шланга не хватало. Струя не добивала. Обозленные нападающие уже лезли на забор с торжествующими выкриками.
-Отбой! - скомандовал Леша, и струя ослабла.
Вот сейчас они обогнут клуб и зайдут сзади. А потом атакуют со всех сторон! Брандспойт не граната, его не взорвешь! А нападающие уже начали спрыгивать на территорию «Звездочки»! Положение становилось критичным!
-Леш, а как же теперь? - волнуясь, спросила девочка.
-Ничего, ребята поправят! - ответил ефрейтор Щетинкин.

В этот момент красно-синее облако на футбольном поле прорезал луч прожектора,  и из него появилась красная пожарная машина, которая врубив давление, мощной струей смыла очередной наплыв гренадеров с забора. Те, кто уже спрыгнул, полезли назад и были расстреляны ледяными пулями навылет до зубного стука и дрожи всего тела. Кто побежал вдоль забора нарвался на шквальный огонь ефрейтора Щетинкина.
К завершению подходил первый час войны, а такая близкая и легкая победа не давалась в руки. Наоборот, она оказалась недоброй, мокрой и очень, очень, очень холодной!

Результаты военный игры  были оглашены старшим вожатым Юрой на вечерней линейке.
Совместным решением обеих сторон–участников была объявлена ничья. В качестве награды участникам боевых действий, вместо парада Победы и в ознаменование вечной дружбы между нашими лагерями «Звездочка» и «Щербаковец» предлагалось провести совместный КВН между командами.
Это формальное объявление лагерь выслушал молча, особо не проявляя ропота и несогласия.
А затем Юра рассказал, как героически сражались бойцы «Звездочки»: диверсионная группа переодетых под «деревенских» бойцов, обеспечивших прорыв санитарной машины, совершавшей отвлекающий маневр, через мост к воротам «Щербаковца». Как сражались юнармейские пожарные расчеты и в частности расчет ефрейтора Щетинкина. Как отличились диверсанты кружковода Сергея Астафьева (Ляли) взорвавшие объекты противника по 3-5 раз и фактически уничтожившие «Щербаки» в самом начале военных действий. Много было сказано о мужестве и настоящем героизме, проявленном всеми детьми и взрослыми пионерского лагеря.
И в завершение линейки Юра рассказал,  как пионерка из младшего отряда, не позволила юнармейцам из «Щербаков», прорвавшимся на центральную линейку, выполнить главное условие игры – спустить государственный флаг. Обхватив  руками и ногами флагшток,  она заблокировала металлический трос, да еще умудрилась покусать самых активных. Пятеро дюжих гренадеров не смогли ее оторвать от него и спустить флаг, который и сейчас развевался выше вековых елей, стоящих вокруг линейки.
-Ну, если ты не дала неприятелю спустить флаг - сказал Юра -            сделай это сама! Голлендер Алена, на флаг! - и он пригласил на трибуну маленькую девочку 8 лет с забинтованными ладошками.
Зазвучал государственный гимн, и маленькие ручки стали двигать металлический трос, на котором еще утром остались следы их кожи и крови.
Лагерь стоял, застыв «смирно». Каждый чувствовал себя героем и победителем, потому что это не важно, как решат руководители игры. Важно, что чувствует твое сердце, твоя душа. А если что, ребята поправят!



Телогреечка

На короткие зимние каникулы НИИ ТП  открывал «Звездочку» в усеченном варианте. Все определялось наличием мест в теплых корпусах, которых было только два – летом в них жили октябрятские отряды чебурашек. Справа от входа на центральную аллею, за стендами с наградами пионерской организации, стояли деревянные корпуса с двойными окнами, утепленными дермантиновыми дверями, перетянутыми крест накрест киперной лентой, и с батареями парового отопления.
Тепло шло с хозвора  из  котельной, которую  топили углем, а потом на тачке вывозили продукты, оставшиеся от горения – шлак. Горы этого продукта равномерно лежали вокруг котельной, запорошенные снегом. Сразу было видно, когда вывозили очередную партию  огненно красного вспененного камня, который еще долго хранил тепло. Падающие на него снежинки поменьше испарялись на подлете, а те, что покрупнее, падали и шипели, превращаясь сначала в воду, а позднее в пар. Котельная была предметом особого контроля со стороны начальника лагеря, деревянный дом которого стоял неподалеку. А как же! Тепло в зимнем лагере – здоровье детей!
Для детишек по сравнению с летом практически ни чего не менялось – те же корпуса с палатами на 12-14 коек. Те же зеленые туалеты с дырками на улице. По ночам в коридоре ставили цинковое ведро, которое звенело первоапрельскими ручьями, аж до самого подъема.
Еще была сушилка – незаменимая вещь для сырой ребячьей одежды. Находилась она на хоздворе, куда вечерами относили на просушку сырые штаны, варежки, телогрейки и валенки.
Нынешнее поколение, привыкшее к синдепоновым пальто, пуховикам и дубленкам, вряд ли знает, что старшее поколение выжило во время войны во многом благодаря этой неказистой, но такой теплой и удобной одежде. И на фронте, и в тылу, простая черная или синяя телогреечка одинаково спасала от морозов и бойцов, и дежурных на крышах, и рабочих на заводах, и зеков в лагерях. Вот у немцев телогреечек не было, во многом, поэтому, не смогли они под Москвой одолеть нашу Красную Армию! Замерзли, бедолаги!
В НИИТП телогреечка, кирзовые и резиновые сапоги, валенки и солдатские трехпалые варежки выдавались как спецодежда, вот, наверное, поэтому наш пионерский лагерь не сильно отличался по виду от зоны – те же цвета, тот же фасон! Правда, нас это трогало меньше всего. Что с горы, что на санках, что в хоккейных воротах – лучше телогреечки одежды не было!
Замерзшее зеркало бассейна «Бучилло» чистили всем лагерем. Всем было нужно место – кому для хоккея, а кому для фигурного катания. Старший вожатый, пробив першей полынью, устраивал в ней купанье. Громко фыркая и погружаясь с головой под воду, он резко выскакивал  на поверхность как пингвин, и, запрыгнув в валенки, кутался в армейский овчинный тулуп с высоким воротником. Ребятня смотрела на него, разинув рты, или, наоборот, подначивая и запуская снежком.
Здоровый движок с двумя руками сгребал снег в одну сторону, а тут уж только давай – кидай его за бруствер дюралевой или фанерной лопатой! Здорово! И разогреешься, и место расчистишь! Правда, такой творческий энтузиазм скоро уступил место здравому скепсису: «А почему я?» Но, поскольку других вариантов особо не было, приходилось чистить. А не хотелось.
Самых маленьких в зимний лагерь не брали, поэтому коллективчик подобрался примерно одинаковый 14-16 лет. Летом этот расклад читался как первый и второй отряды. Если в первом отряде в основном были почитатели авиа-ракетного кружка, поэзии и волейбола, то во втором  - продвинутая молодежь, упирающая на зарубежную эстраду и  настольный теннис. На хоккейной площадке мы рубились палата на палату. В соревнованиях по лыжам, катании с горы, конкурсах – палата на палату. В общем, и жили мы также -  в разных палатах. Естественно, мы дружили, но постоянная борьба за лидерство, провоцируемая «младшей группой», натыкалась на снисходительное: «Ну, да!», «Ну, что ж вы так?» - с нашей стороны.
Это была эпоха, когда сборная Советского Союза по хоккею сделала канадских профессионалов, а нормальную клюшку в спортивном магазине купить было нельзя. Тем более, по безналичному расчету! Поэтому в лагерь  завезли «крючки» для русского хоккея и оранжевые пробковые мячи, которые летали по площадке словно картечь, пробивая даже добротные на вате телогреечки, оставляя на мальчишечьих телах фиолетовые оттиски своего вязаного профиля.
В очередной раз, выйдя на лед с лопатами, «старая гвардия» устремилась на борьбу с последствиями очередного снегопада, а продвинутая молодежь странно сбилась стайкой и хихикала себе под нос. Лопаты в их руках смотрели в небо, не торопясь работать.
-А не замерзли ли наши юные друзья, скромничающие в сторонке?» - бросил кто-то из пацанов, продвигая двуручным движком глыбу снега и освобождая значительный кусок льда для игры.
Его поддержали остальные, вытирая пот со лба и подходя поближе.
-Что, мягкие игрушки, маятесь? Коленки подгибаются? -  спросили мы с легкой иронией.
Как всегда дерзкие, но без заноса, молодежь, улыбаясь, перевела все в шутку:
-Куда уж нам, цыплятам синеньким, до вас, матерых! Нам бы манную кашку кушать, что б шайбы подавать. Вона вы как со снегом управляетесь – загляденье! Где ж сил-то взять? Вот вздрючить вас в хоккей – дело плевое, а снег чистить – это вы корифеи!
Опаньки! Вот вам и молодежь, вот вам и вызов! Ладно, порешили, что тот, кто проиграет в хоккей до 5 мячей, тот завтра и будет чистить! И не только завтра, но и до конца смены!
Правила у нас были нестрогие, поэтому мы очень удивились, когда сбросив телогрейки и валенки, двое молодцов остались в спортивных костюмах, резво переобулись, надев «канадки» - коньки для хоккея, и стали выписывать узоры по льду, летая как новогодний фейерверк. К тому же, в руках у них были отличные клюшки для канадского хоккея, с намотанной на крюк черной изолентой. Нам, закованным в телогрейки и обутым в валенки, было не угнаться за ними и, словно гигантские матрешки, мы кружились вокруг своей оси, не успевая за форсированной молодежью. Да и клюшки для хоккея с шайбой были подлиннее наших, для русского хоккея.
Трое в поле и один в воротах – такой расклад для нашего маленького катка был традиционным. Коробки не было, поэтому границей служил наваленный бруствер изо льда и снега, на который можно было заскочить, уворачиваясь от силового приема. Сразу за ним снова было расчищенное пространство, по которому скользили девчонки на коньках, уподобляясь Людмиле Пахомовой или Ирине Моисеевой, и все остальные, включая традиционную мелюзгу, без которой не обходился ни один лагерь.
Гоняясь за летунами на коньках, мы безуспешно пытались их догнать, отыграть оранжевый как у Гарри Поттера мячик. Но валенки проскальзывали, телогрейки мешали, а крючковатые клюшки не доставали до мяча. Однако счет неуклонно рос и не в нашу пользу. Отыграв два периода по 10 минут, мы проигрывали 1:3. Перспектива чистить лед до конца лагеря улыбалась нам всей своей широкой улыбкой. Удалившись на перерыв, мы собрались на совет.
-А что, ведь и вздрючат нас как желторотиков каких-то! - сплюнув в снег, сказал Андрюха Макаров.
-Да уж, за ними в валенках не угнаться…Это не «кола» в первую линию забивать! - поддержал Серега.
-И что делать? Вот так и отдать им игру? Нет, нужна хитрость! - вставил и я свое слово.
-Так что ж ты молчал! Вот именно, хитрость! - завелся Серж.
-Мы же с ними в канадский хоккей мячом и русскими клюшками играем! А нам надо играть в русский, но оставить силовую борьбу! - начал он сучить ножками и собирая нас в кучу.
-Короче, поляна маленькая и бегать мы не будем. Двое в защите, один у них на пятачке. Рубим мяч с замаха резаным ударом – они в своих костюмчиках на себя его принимать не будут! - выпалил, словно поставил он боевую задачу. И мы пошли на лед, вооруженные новой стратегией.
Видя наши потные уставшие лица, молодежь не удержалась от подначек:
-Ну что, орелики, носы повесили? Будет время размяться с лопатой, мастерство подкачать!
Стройные как веточки, красивые как фарфоровые статуэтки на шифоньере, они выписывали вензеля на льду, не стесняясь смеяться нам в лицо. Весь их вид говорил: «Ну что, пора сливаться! Ваши деньги с дырочкой!»
Застрявший шарик в свистке наконец-то вышел на свою космическую орбиту, возвестив начало третьего периода матча. Окрестный народ подтянулся на брустверы, чтобы лицезреть триумф победителя.
И вот оранжевый мяч упал на лед. Точнее, он до него не долетел, поскольку Андрюха своей короткой крючковатой клюшкой отбил его в сторону еще на подлете. Словно вертушка вокруг своей оси провернулся Серега, замахнувшись в свою очередь, и резанул обвитой кожаным ремешком кривой загогулиной для русского хоккея как раз под оранжевое облачко. Глухо чпокнув, оно улетело в сторону ворот молодежи.
-Ой, блин! - вскрикнул вратарь в воротах, пытавшийся поймать нежданного посланца, но тот обжег его руку даже через толстую трехпалую рукавицу и влетел в сетку.
Каждый из нас помнит настольную игру «Хоккей», где металлические плоские фигурки ползают взад-вперед и машут клюшками, вращаясь, словно заводная юла. Примерно также развивалась и наша игра в третьем периоде.   
Пользуясь небольшими габаритами площадки, мы практически перегородили ее, отстаивая каждый свой сектор. Если противник пытался пробиваться, мы применяли силовые приемы, если мяч оказывался в досягаемости – лупили по нему с размаха. Тут-то и проявили себя короткие гнутые клюшки для русского хоккея – мяч летел как ядро из пушки, не оставляя выбора окружающим. Его можно было только пропустить или пасть, сраженным наповал. Напрасно стучала об лед, пытаясь произвести щелчок своей кочергой, неуемная молодежь. Оранжевый мяч слетал с крюка, но его можно было поймать рукой, накрыть корпусом, отпасовать ногой. Мяч же, посланный русской клюшкой, летел по-русски, пронизывая игровое пространство насквозь. Цусимское сражение, да и только!
Зрители на брустверах, завороженные отчаянной схваткой, галдели и улюлюкали, то отбегая назад, что бы игрок на коньках, выброшенный подставленным бедром, мог пробежаться по краю или подняться на ноги. То летящий мяч, вызывая визг девчонок,  попадал в заграждение из ледянок и санок. Мягко стрекотала дефицитная 8-мм кинокамера, заведенная пружинным механизмом, стараясь сохранить для истории эти мгновения.
Как деревянные солдаты Урфинджюса мы крутились вокруг своей оси, наступая и откатываясь назад. Наши крючковатые клюшки посылали убийственные снаряды по воротам противника, практически парализовав игру вратаря, который сначала считал свои синяки и шишки, а потом только уворачивался от очередного подарка. Игроки молодежи готовы были отгрызть длинные ручки своих клюшек, чтобы также как мы наносить пушечные удары. Некоторые из них, приняв на себя удар, накинули телогреечки, отчего сразу потеряли в скорости и ловкости.

С площадки мы уходили победителями в своих непробиваемых стеганых телогреечках, на которых почти не осталось пуговиц, с русскими клюшками и русским оранжевым пробковым мячом, обвитым крепким шнуром. Конечно, синяки и ссадины ныли и чесались, но что может сравниться с радостью победы, отвлечь от этого пьянящего запаха торжества.
Наши противники уходили спотыкаясь, хромая и ссорясь из-за того, что не взяли крючковатые клюшки, решившие исход поединка. Последним уходил вратарь, который утирал красные глаза и хромал, держась за простреленное бедро.

Утро следующего дня началось безмятежно и звонко. Ночью выпал снег, и теперь он серебрился наброшенной пелеринкой на футбольном поле, «Бучилле» и раскинувших свои лапы елках. Пробегавшие белки сбивали снег с веток, и он маленькими фонтанчиками слетал ступеньками вниз, набирая силу и рассыпаясь в пыль.
-Ну что, пойдем каток чистить? - обреченно спросил кто-то из молодых, почесывая саднящее со вчерашнего дня место. Его товарищи, в валенках и знакомых стеганых фуфаечках, не сговариваясь, повернули в сторону бассейна.
-Нет, сегодня будем строить снежную горку! - сказал старший вожатый.
Тяжелый групповой выдох за спиной прозвучал так, словно приговоренные святой инквизицией к сожжению еретики обрели индульгенцию Папы Римского.


В СССР секса не было!
Тринадцать-шестнадцать лет! Замечательная пора познания мира, когда мысли еще незамутненные, сердце горячее, а взгляд пытливый.
Это именно то время, когда девочки твоего класса однажды приходят в школу, и ты, своим мальчишеским взглядом видишь все те же коричневые школьные фартуки, те же белые кружевные воротнички под горло, те же косички, но понимаешь, что что-то не так, что-то по-другому! И в подтверждение этому сбилось дыхание, а под коленкой появилась дрожь как перед серьезной потасовкой.
И вот ты смотришь на них, и не понимаешь,  куда исчезли острые коленки, набивная ватная грудь, торчащие ключицы, пальцы в цыпках и глаза товарища по парте. А вместо всего этого появились округлости, кокетство в движениях и озорство в глазах. Взглянув на себя, с огорчением осознаешь, что вот конкретно тебя почему-то эти метаморфозы еще не коснулись или только начинают касаться, но как-то неуверенно, не быстро, словно они идут через линию задержки. В такие времена ощущаешь себя не то что гадким утенком, а каким-то младшим братом, на которого смотрят сверху вниз с изрядной долей участия. Мол, ничего, подрастешь еще, тогда и посмотрим!
И знаете, что раздражает больше всего? Что старшеклассники начинают засматриваться на девчонок твоего класса, твоего двора. А они при этом отвечают им хихиканьем и лукавыми взглядами. Это просто крушение мироздания! Еще вчера делили горшок в детском саду, стояли у одной грифельной доски в школе, а сегодня она гладит тебя по головке как сопляка! Врачи называют это пубертатным периодом, а Михаил Горбачев называл ПЕРЕСТРОЙКОЙ! Короче, верхи уже хотят, а низы еще не могут!
В нашем рабочем районе в те времена слова “sex” не знали. Знали слова «дружить», «любить», «кадриться», «гулять». Слова из трех и пяти и букв украшали заборы и стены деревянных туалетов в общественных местах, но,  что означает иностранное слово из трех букв, для нас было не ведомо.
Конечно, как предопределено свыше, мы познавали мир разными путями. Чего греха таить, были тут и дырки в туалете, и замочные скважины в женском душе, и отпечатанные на фотобумаге порнографические карты со страшными голыми тетками в черных чулках и волосатыми подмышками. До сих пор мои товарищи вспоминают ледяную горку в парке имени Петра Алексеева, где до поздней ночи мальчишки и девчонки катались паровозиком с громким визгом и улюлюканьем, заваливаясь в финале в кучу-малу!
Шекспира в это время мы не читали, но дом культуры того же парка давал нам возможность оценить прелести и Леди Винтер из «Трех мушкетеров», и Анжелики. Не самые плохие с виду, скажу я вам, представительницы женской части нашей планеты.
Поездка в пионерский лагерь расширяла возможности познания мира практически до бесконечности. Чего только стоили пионерский костер с игрищами и прогулками по «аллее любви», совместные ночные посиделки в палате, танцы-обниманцы по-пионерски, футбол мальчики на девочек на мокром футбольном поле под дождем! А выезд на Рузское водохранилище, когда выпала возможность искупаться, а у девчонок не было купальников. Пацаны отдали свои рубашки, которые вполне сгодились для плаванья, а потом высушивали их на своих телах, еще долго принюхиваясь к аромату незнакомого тела, за несколько минут впитавшегося в ткань вместе с водой.
По ночам в палате Андрей Желтый пересказывал нам истории про еврейского царя Соломона, его любвеобильность и девушку Суламифь. Подвирал, конечно, но другого-то не было! И долго потом скрипели железные кровати, на которых, ворочаясь, не могли заснуть вихрастые недоросли.
И вот он - зимний лагерь! Нельзя сравнивать лагерь летом и лагерь зимой, как нельзя сравнивать любовь темнокожего островитянина в жарком и влажном океане и суровые отношения оленевода со своей возлюбленной в мерзлой тундре. Скрип валенок по утреннему снегу, шорох разлапистых елей, осторожно качающих макушками, что бы ни уронить богатство, накинутое поверх зеленых иголок, прыжки проказниц белок, рассыпающих гирляндами щепотки снега из-под розовых лапок – все это дополняла звонкая синь морозного неба и освежающий привкус хвойного вкуса на обветренных губах.
Горку строили всем лагерем. Сначала с хоздвора пригнали трактор, который долго сгребал снег на футбольном поле в одну огромную кучу, из которой мы с помощью лопат и фанерок слепили горку со ступенями. Потом к этому телу слона стали приделывать длинный хобот-жолоб. Желанья наши увеличивались по мере того, как этот желоб рос, загибался в причудливую петлю, и уходил через ворота бассейна к самой кромке льда. Довершила работу струя воды, которой поливали построенное изваяние. Короче, к ужину мы пошли мокрые и усталые, но гордые проделанной работой. Понятно, что застрельщиком был старший вожатый в своем неизменном тулупе и шапке малахае, валенках с подшитыми пятками и рукавицами на меху. За ужином он хитро посматривал на ребят, которые ложку с кашей не могли донести до рта. Батарейки безнадежно сели, но глаза лучились светом. Последние силы ушли на сушилку, в которой развесили мокрые одежды и обувь. Вечер прошел тихо. Все ждали завтра.
Утро следующего дня выдалось ясным и морозным. Покончив с завтраком, все устремились на горку, по которой первые отчаянные сорванцы поехали на фанерках, закручиваясь на поворотах и выскакивая на простор бассейна с ощущением: «Ну, вот какое оно – счастье!»
Первое движение рук, отталкивающихся от ледяного ограждения, переходило в резкий вдох и шуршанье фанеры по ледяному жолобу. Неровности поверхности, придававшие пикантный трепет губам, проходили стиральной доской под основанием бедер, напоминали про школьное правило «Буравчика» в котором у тебя не было ни каких прав, отдавались стремительным потоком ледяного ветра по ушам и раздольным, как широкая Волга, выкатом на «простор речной волны»! Ведь было, было ради чего пришлось и попотеть, и покарячиться! Умиротворенное ребячье честолюбие купалось в неге приятных ощущений ледового спуска.
Однако экспериментаторский дух подростков и даже недорослей не мог ограничиться использованием лишь фанерки. И поскольку «ледянок» в то время не было, вспомнили про санки. Скажу особо, что кроме обычных дюралевых санок с цветными реечками сиденья в лагере была пара настоящих спортивных саней – с гнутыми из многослойной фанеры полозьями на стальной основе, наборным брезентовым сиденьем и ремнем управления, на которых можно было спускаться даже по настоящей спортивной трассе. Даже на обычных санках спуск с горы приобрел совершенно иное звучание за счет скорости, остроты ощущений в вираже и дальности выката. А на спортивных санях это был просто полет! За пределами звука!
И вот мы решили устроить соревнования, кто уедет дальше. И даже по разу прокатились, целиком отдаваясь романтике головокружительного спуска с горы. Стоящие вокруг девчонки, посмотрев на нас, тоже захотели так, только вот, управляться санями они не умели, да и страшновато было в одиночку. Одним словом решили, что каждый участвующий мальчик возьмет в экипаж девочку. Разбившись на пары, мы полезли по скользким ступеням наверх.
Разместившись на санях, я посадил впереди себя девчонку, что была года на три младше. Спортивный дух обуял меня всего, поэтому все мысли были только о победе! Габариты моей фуфайки, и без того объемные не позволяли поместиться вдвоем на маленьком сидении саней, а уж тем более создать аэродинамический кокон для снижения потерь из-за аэродинамических завихрений. Фуфайка полетела прочь, да и девчонка скинула свою курточку, что бы мы поместились. Мозг авиаракетомоделиста методично продумывал тактику старта, прохождение виража, динамику выката. И прежде, чем рвануть со старта в пропасть ледяного желоба, я ощутил тоненькое сердцебиение кролика в нижней части живота, там, где согнувшись вперед и, упершись локтями, в круглые коленки сидела девчонка, которую от ледяных объятий спуска защитили мои бедра, спина и руки. Она почти не дышала или не дышала совсем, собравшись в комочек и робко подстраивая свое сердце под ритмичную работу моих клапанов. Тонкая шерсть трикотажного костюма не могла скрыть животный страх и восторг, одновременно ворвавшиеся в этот организм. Вот оно чувство одного большого зверя.
Но, резкий вдох! И мы летим по сверкающей солнцем и льдом такой непростой полутрубе, неловкий маневр в которой способен закрутить сани в спираль, а то и выбросить за ее пределы. Страха нет, есть азарт и жажда победы. Но где-то глубоко в подсознании отдается эхом заячье сердцебиенье. И не захватывающий дыхание вираж, ни свист в ушах не могут заглушить этот тихий торопливый звук существа, доверившего тебе свою жизнь и свои надежды.
Вот все. Весь путь меньше пяти секунд. Ребята бегут к нам, подавая ватник, куртку и меховые шапки. Мы победители – уехали дальше всех! Но почему, прекратилось биться сердце кролика в паху? Просто мы встали с саней и разошлись в разные стороны.
Потом как-то еще раз приходило то же ощущение, когда вереница санок, нанизанная как на кукан рыба, разухабисто волочилась по проселку за стареньким Москвичом. Сильно не разгоняясь, автомобиль тащил веселую ватагу, которая болталась хвостом, от обочины до обочины. С дюжину санок заполнили мальчишки и девчонки, кто поодиночке, кто по двое. Самые нетерпеливые стали подтягивать сани по веревке, сначала притормаживая, отклоняясь от курса, а потом, отпуская выбранную петлю, и вылетая почти с обочины в самую середину кавалькады. Бывало, что кто-то падал с санок и потом бежал несколько десятков метров, стараясь вновь на них запрыгнуть. Весело, шумно, здорово!
Я тоже ехал на санках за Москвичом в том эскорте. Впереди меня сидела та же девочка. И однажды, когда автомобиль разогнался чуть быстрее обычной скорости, я вновь почувствовал пульсацию жилки, пытавшейся спрятаться за ударами моего взрослеющего  сердца. Дрожащий кролик, бившийся в груди впереди сидящего человека, отдавался эхом в моем теле, но не найдя удобной ямки, выпрыгнул куда-то в сторону и затаился. «Вставай! Приехали уже!» - услышал я голос из-за спины.
Вечером после ужина  мы встречали Новый Год в карантинном зале, где нарядили елку, притащили  старый как в школе усилитель с микрофоном, извлекли со склада гирлянду  с покрашенными гуашевыми красками большими как в люстре лампами. К гирлянде прилагалась цветомузыка, собранная на большой плите из эбонита на самых настоящих реле. При включении из реле выдвигался штырек и включал одну линию лампочек. А потом слышался громкий щелчок, штырек убирался и загорался другой сегмент разноцветной гирлянды. Поскольку сегментов было несколько и на каждый выделено свое количество реле, то на эбонитовой плите размером с половину портфеля-дипломата, происходило настоящее действо, походившее на автоматизированное производство будущего. Эдакое роботизированное производство, в котором реле отдают приказы роботам-штырькам, а те идут и переключают выключатели. Но видимо что-то те делают недостаточно хорошо, поскольку реле командным голосом громко указывают им на недостатки, отчего в воздухе постоянно слышны громкие щелканья языком и чувствуется некая электрическая напряженность.
На стене повесили задник от летнего спектакля с изображенным сломанным деревом и поляной в лесу, причем так прикрепили лампы на картине, что включаясь поочередно разные сегменты гирлянды создавали эффект четырех разных картин.
Повара испекли пирог, со склада принесли конфеты и другие сладости. Чайники стояли полные ароматным чаем, а на столики накрыли бумажные салфетки с вырезанными девчонками затейливыми орнаментами. По всему залу развесили бусы и гирлянды, среди которых доминировали снежинки самых разнообразных видов и размеров. Снежинками были украшены и окна, на одном из которых был нарисован Дед Мороз, и сияла надпись: «С Новым Годом!» Дополняла картину музыка, которую на стареньком проигрывателе «Аккорд», выдавала новая пластика «Веселых ребят». 
«Снова вокруг весна бушует! Мир утонул в зеленом шуме…» - не по-новогоднему пела пластинка, а мы в это время наряжались в корпусе для торжества.
Кто из нашего поколения не помнит танцы в пионерском лагере? Всегда наглаженные и на адреналине девочки, и забежавшие со спортивной площадки мальчики, которые по мере взросления, тоже начинали наглаживать рубашки, наутюживать брюки. Одевалось все самое хорошее – офицерский ремень с двумя рядами дырочек, например, тельняшка или новая «олимпийка» с отложным воротом и замком «молния». Простенькие черные ботинки самозабвенно драились до зеркального блеска. Особый форс им придавали три серебристые линии краски, нанесенной в кружке «Умелые руки», отчего по мысли автора, они моментально становились как две капли воды похожими на только появившиеся в России кроссовки фирмы «Адидас».
Вечно торчащие во все стороны вихры и кучерявящиеся чубы, неловкие руки расчесывали на пробор, как у Джеймса Бонда. Если повезло, и на твоей голове не просто «полубокс» за 15 копеек или «молодежная» за 30 копеек, а настоящий «шведский мальчик», то задача усложнялась, и от пробора по центру гребешок бегал влево-вправо, вычесывая хвою, песок и еще невесть что из копны сбившихся волос. Правда, всегда существовал испытанный приемчик, когда две ладошки с крючковатыми пальцами, одновременно одним движением заводили все «головное хозяйство» назад, моментально приводя хаотичный беспорядок в некое упорядоченное состояние.
Еще несколько капель одеколона «Гвоздика», и вот ты уже паришь, «что твой голубь сизокрылый»!
Второй вожатой на нашем отряде была Лена – девушка лет 17-18, родственница или знакомая кого-то из администрации Института. Достигнув своей девичьей зрелости, она распустилась огненным цветком с нежными лепестками на длинном упругом стебле красивых ног. Собственно, кроме рыжих волос до копчика, зеленых глаз с поволокой и хорошей фигурки, память ни чего и не сохранила.  Понятное дело, что в нашей компании все мальчики загодя расписывали танцы с ней, норовили прокатиться с ней на санках, или, прилипнув сзади, скатиться с горки. Воспитывать ей нас не очень хотелось, да и было нечему, но соблюдая режим, она заходила в палату поговорить о планах на очередной день, обсудить какое-нибудь мероприятие или просто потрепаться.
Нагладив свои клеши и рубашку, я повесил вешалку на спинку кровати и занялся обувью. Рядом прихорашивались пацаны, с которыми мы чего только в этом лагере не вытворяли. Как говорили старшие: «С младых ногтей вместе!» Время идет, мы вырастаем. Меняются и наши проделки!
Не обнаружив у себя в тумбочке иголку с ниткой, я подтянул треники, одернул олимпийку и пошел к вожатой. Ее комната располагалась по диагонали от нашей палаты и представляла лачужку, в которой размещались стол с граненым графином, стул к нему, железная кровать и шкаф для белья. Все это было обильно дополнено рулонами ватмана, спортивным инвентарем, и мешком с постельным бельем, подготовленным для сестры-хозяйки. Постучав в дверь, я дождался дежурного: «Войдите!» - и вошел в комнату.
Вожатая тоже готовилась к новогоднему празднику. Обычный бардак в вожатской был дополнен платьями, блузками и иными аксессуарами, изысканно разложенных повсюду. Свободной от женских штучек была только белая шарообразная люстра, свисающая с высокого потолка на металлической трубе. Облепленная снежинками она тускло освещала темное помещение с деревянными брусовыми стенами, придававшими жилищу вид берлоги. Чемодан с вывернутой наружу челюстью валялся под железной кроватью, то ли  страдая от боли, то ли показывая язык. Видимо, он слишком нарывался, поскольку Лена резким ударом ноги загнала его под кровать. Она стояла и думала с чего же начать.
-Лен, дай иголочку с белой ниткой – пуговку пришить! - попросил я, проходя к столу, стараясь  не помять или не уронить ничего из гардероба вожатой.
В сумерках темного помещения я невольно залюбовался стройной фигурой девушки с растрепанными бронзовыми волосами ниже пояса и раскрасневшимися щечками с ямочками, стоящей с негодующим выражением лица над огромной свалкой.
-Так, иголка! - произнесла она решительно, словно вырывая себя из другого мира своих мыслей.
Отодвинув стул, она открыла дверцу письменного стола и, изящно изогнувшись, стала копошиться в одном из ящиков. Тренировочный костюм плотно обтягивал молодое тело, выделяя изгиб бедра, тонкую талию с ложбинкой над упругими ягодицами. За украшенным металлическими зубьями застежки «молния» вырезом угадывалась крепкая грудь.
-Тут с вами только в спортивном костюме и ходишь! Совсем забыла, как одеваются приличные девушки! - бросила она, перехватив мой взгляд и улыбку полного дурака, глазеющего на зебру в цирке.
Если б не тусклый свет и коричневые деревянные стены, она бы еще увидела не красный, а пунцовый цвет моего лица. А может и увидела….
-Вот твои иголка с ниткой! - протягивая мне руку, сказала она, гибко разогнувшись и отбросив другой рукой упавшие на глаза бронзовые волосы. Кулон зеленого камня, висевший на шее выбился из-под свитера и лежал на правой груди. Зеленые колдовские глаза смотрели прямо внутрь меня, разрушая мое достоинство и пацанский форс.
Как ни странно, синдром сжираемого удавом цыпленка, быстро улетучился. Ко мне возвратились и былая независимость и пацанская нахальность. Я держал в руках иголку, которая впилась в мою ладонь, и не отпускал ее руку. Иголка входила все глубже, и по белому двойному ручейку нитки в сторону узелка побежала первая красная капелька.
-Слушай, а помоги мне выбрать платье на вечер! - просто сказала она, освобождая руку, - Вот только избавлюсь от этого вечно спортивного наряда!
Не дожидаясь ответа, она отвернулась ко мне спиной и сняла «олимпийку». Несколько волосков зацепились за молнию и не давали закончить начатое.
Ой-ой, помоги распутать! - попросила она, поворачиваясь ко мне.
Олимпийка скрывала ее лицо и лишь отчасти простенький бюстгальтер. Поднятые вверх руки добавляли ее фигуре схожести с античной статуей, с той лишь разницей, что статика холодного мрамора ни когда не сможет передать порыв горячей плоти.
Спрятав иглу с кровоточащей ниткой, я подошел ближе и протянул руки, чтобы распутать волосы и освободить их от застежки. Мои пальцы начали отделять медные пряди от лабиринта стальных зубьев, когда в грудь уперлись два острых бугорка за хлопчатобумажным корсетом. И хоть я сделал вид, что меня это не касается, продолжив работать пальцами с волосами, мысли мои унеслись совершенно в ином направлении.
Сняв спортивный свитер, мы перевели дух. Лица у нас были одного цвета, с той лишь разницей, что мои патлатые кудри слиплись на лбу, а бронза ее волос была отброшена назад, освободив подавшийся вперед подбородок на высокой шее.
-Так какое платье мне надеть на праздник? - почему-то шепотом спросила она, приближая подбородок к моему лицу.
Разница в пару лет не играла ровно ни какого значения в этой ситуации. От разгоряченной девичьей кожи по моим щекам хлестали мюмюзоны созревшей самки, пюмюзоны пламени пасти дракона и феромоны крольчихи.
Дверь открылась неожиданно, залив светом, словно цунами, всю нашу интимную идиллию. В просвете появилась вторая вожатая, очень уважаемая и авторитетная среди нашей ватаги. Мгновенно оценив ситуацию, не заходя в каморку, он бросила серьезно, но как бы невзначай:
-Ленка, иди в клуб! Весь отряд там, а она тут в неглиже. Лучше за детьми следить надо!
Последние слова были произнесены уже из-за захлопывающейся входной двери в корпус, откуда в коридор влетело облачко морозного воздуха. Повиснув между двумя крашеными стенками коридора, оно потеряло интерес и растаяло, словно новогодняя снежинка, до срока вывалившаяся из мешка Деда Мороза.
-А какого он был размера? - спросил Иа.
-Примерно с меня… - ответил Пятачок.
-Входит-выходит… Замечательно выходит… - этот диалог как нельзя лучше отражает ситуацию в комнате вожатой.
Лена стояла, словно шарик который лопнул Пятачок.  На шее моталась веревочка с зеленым кулоном.   Ее лицо приятного зеленого цвета всем своим видом показывало, что секса в СССР не было.
-Ну, я пошел… Спасибо! - сказал я и пошел одеваться в палату к мальчикам. Крепкая нервная система будущего мужчины работала как торшер: Включили – горит! Выключили – потух. И ни каких тебе колебаний и сомнений!

Встреча Нового Года в «Звездочке»

В ту зиму путевки в зимний лагерь  нашим родителям не достались – ни моим, ни моего товарища и соседа по дому Алексея.  Отцы наши слесарили в Институте, поэтому кроме трудовых побед ни чем особым себя не зарекомендовали, а мест было немного – вот им и не досталось.
Но это же немыслимое дело двум  переросткам неполных  15 лет  таскаться по елкам за коробочками с подарками, прыгать зайчиками  и водить хороводы. Как говорят сегодня: «Реально мозг вытечет!» Поэтому, практически на второй день  каникул,  мы с приятелем собрали в рюкзаки самое необходимое, взяли у родителей по «червонцу» денег и, закинув на плечо старенькие деревянные лыжи, поехали на электричке в лагерь, так сказать, «явочным порядком»! Где наша не пропадала! Выгонят – вернемся, а не выгонят – погостим! Для компании взяли еще одного нашего приятеля из нашего же дома.
Это сколько же романтики, братцы, выйти из дома в 6 часов утра зимой, впрыгнуть в пустой промерзший автобус, процарапать в заиндевелом стекле дырочку и наблюдать через нее как в калейдоскоп за огнями в темном спящем городе! Метро только просыпалось. Редкие пассажиры, зевая, проходили в пустые вагоны на нашей почти конечной станции «Водный стадион» и прятали свои сонные лица за газетками, книжками или просто свесив голову на грудь и нервно подкидывая ее, когда сон становился слишком глубоким. Не спать!
Но не спали только три недоросля с «дровами» и рюкзаками, странно одетые в телогрейки и шапки  ушанки, живо обсуждающие новые приключения, которые еще даже не случились, но уже чувствовались зудом под кожей, от чего странная компания, похожая на юных друзей лесников-полярников, все время находилась в движении, переминаясь, переставляя свои лыжи, пиная рюкзаки подальше с прохода.
Белорусский вокзал. Во  время Великой Войны отсюда шли эшелоны на фронт с солдатами, танками, боеприпасами. Тяжелые орудия под чехлами на открытых платформах и теплушки с высунувшимися лицами  бойцов не на много старше нашего утекали под перестук чугунных колес  в этот адский котел с названием «война», где варилось адское зелье из загубленных  судеб, жизней, разрушенных семей. Густо приправленное стертыми снарядами городами и поселками, деревнями и полустанками, это месиво исходило  шрамами  пехотных траншей, язвами противотанковых рвов, фурункулами бомбовых воронок по которым текли кровь, боль, отчаянье. И только вера, мужество и героизм смогли из этого смердящего варева  сварить то, что до сих пор мы называем «ПОБЕДА»!
Купив билеты до станции «Садовая» за 1 рубль 20 копеек мы расположились в тамбуре, поскольку сидячих мест в вагоне электрички уже не было, а со всем нашим скарбом толкаться среди людей не хотелось.
Поездка шла обычным чередом, только при подъезде к  станции Одинцово народ странным образом повалил в тамбур и следующие вагоны.  Причина выросла как из-под земли в виде двух дородных тетушек и щуплого мужичка с компостером, проверяющих билеты. Ушлый народ уже давно перебежал в безопасное место, а в нашем вагоне чихвостили новичков, позабывших или не успевших купить заветный кусочек бумаги с названием «билет».
Видимо наш неординарный вид породил в проверяющих особые чувства, ибо они оценили нас по своей классификации как потенциальных «зайцев».
Процедура проверки проходила по всем правилам войсковой операции или охоты на кабана (а может другого крупного зверя). Вынырнувшая в тамбур первая тетенька даванула на нас косяка и тотчас ретировалась. Через минуту вышел щуплый дяденька и стал спиной, разглядывая что-то за темным морозным стеклом, совсем не случайно загородив двери на выход в ожидании очередной станции. Резко раздвинув двери, из вагона появились две Снегурочки с красными повязками на рукавах и лицами задержавшихся на сверхурочную работу дружинниц. Одна из них перекрыла двери в тамбур, а другая закрыла амбразуру дверей за своей спиной. Наступила кульминация блестяще проведенных маневров. Ее участники жаждали награды и лавров победителей.
-Ваши билетики, молодежь! - игриво с легкой издевкой пробасила тетенька-«вратарь», сдерживая раздвигающиеся двери, в которые начинал рваться народ, добравшийся до станции своего назначения.
-Вот, а родители, поди, не знают, что вы в электричках затемно ездите? - участливо, но неожиданно пискляво вставил дяденька.
Мы не ожидали такого напора, и засуетились поддержать поползшие куда-то при торможении поезда лыжи. Действия оказались несколько нервные и хаотичные. Видимо их расценили как попытку прорыва из западни, поскольку тетенька – «вратарь» надсадно пробасила:
-Стоять! От нас еще ни кто не убегал!
Из-за спины тетеньки-«вратаря» стал выходить народ, толпясь в тамбуре в ожидании остановки поезда. Неловкая ситуация была тривиальна – поймали очередных «зайцев». На нас пялились чужие глаза, и взгляды были всякие.
-Чего к пацанам пристали? Это ж дети, пусть едут! - хрипато выдавил продирающийся из толпы пролетарий. Но тут же, перебивая простуженный баритон, заголосила какая-то старушка:
-Глядикось, поймали! Вот ведь, ездют, а денег не плотють! Молодые ещо, а морды–то смотри какие – злющие. А надо спросить, где они лыжи-то взяли, может, украли? Держите их крепче! Вот из таких и вырастают бандиты! Убегут еще!
А мы и не собирались. Два хорошиста и один почти отличник с оценками «примерно» по поведению и грамотами за активную работу достали заветные бумажные квиточки и сунули их под нос  блюстителям правопорядка.
Занавес! Открылись двери вагона, и дружно выдохнув в морозное утро застоявшийся воздух, толпа пассажиров вывалилась на перрон. Проводив взглядом последнего и дождавшись, когда снова закрылись двери, первая тетенька прогундела себе под нос :
-С богом! - и,  рванув на себя железную дверь тамбура, прошла в соседний вагон, пробиваясь сквозь стоящих в проходе до следующего тамбура, отсекая как на охоте пути к отступлению.
Через две минуты за ней последовали женщина-«вратарь» и щуплый мужичонка, до сего мгновения безразлично толкавшиеся вместе с нами, словно картофелины в мешке.
Воздух на платформе, взбаламученный уходящим в пургу поездом, резанул по ноздрям хвойной морозной свежестью стоящего в снегу леса и придавил перепонки в ушах наплывающей тишиной. Точнее, звуки были, но не те, к которым мы привыкли в городе – монотонный гул шоссе, перетренькивания трамваев, голубые прострелы скорой и милиции…. Это были звуки падающего по веткам снега, сбитого белкой, хруст прихваченных морозом стволов, потрескиванье кустов и скрип снежного наста.
Отойдя от платформы метров пятьдесят, мы бодро рассупонили свои «дрова», закинули за спины шмотники и двинулись навстречу  любимому пионерскому лагерю.
Раскинувшееся за лесом поле встретило нас твердым настом, и мы покатились по нему, первозданному и не ведающему лыжни, по кратчайшему пути, подгоняемые попутным ветерком, навстречу не очень ясному, но уже вполне оформившемуся на горизонте солнцу, прячущемуся в морозной дымке утра.
-Эх вы, неслухи! Не смогли просто так отсидеться в Москве. На волю вас, видишь ли, потянуло! - по-отечески пожурил нас начальник лагеря.
-Ладно, деньги за питание отдайте сестре–хозяйке, и что б все согласно пионерскому расписанию! Без замечаний!
Оставив выделенные родителями «червончики» мы налегке отправились располагаться в отряд.
Из четырех палат в корпусе одна была незанята. Точнее в ней устроили что-то типа «красного уголка» - поставили елку, телевизор, проигрыватель и оставили три койки вместо диванов. В ней устраивались вечерние посиделки, огоньки, здесь же решили встретить Новый Год.
А тут мы, вот вам здрасьте!
Понятное дело, лыжи мы оставили на веранде, а шмотники загнали под кровати. Получилось вроде как на сцене в клубе во время летних гостеваний.
Надо сказать, что отношения пионеров с вожатыми в зимнем лагере существенно отличаются. Меньше народа, далеко не убежишь, необходимость переодеваться три-четыре раза в день – все это делало вожатых мягче, а пионеров терпимее. Тесные отношения становились практически семейными, доверительными, что расслабляло.
Переночевав в комнате с телевизором, мы ни как не хотели вставать, хотя все уже ушли на завтрак. Еще бы, до трех ночи смотрели телевизор, а потом еще в картишки перекинулись. Не потому что  очень хотелось, а потому, что почувствовали свое привилегированное положение, и глупо было не воспользоваться этим.
Короче, в столовую мы завалились в самом конце завтрака, и получив предупреждение быстренько слопали что называется «за себя и за того парня». Лыжная гонка нас не сильно вдохновляла, поэтому придумав банальный предлог, мы улизнули с мероприятия, и направили свои стопы в сторону деревни Хомяки.
Какой же поразительной красоты перед нами стоял лес! Корабельные сосны слегка покачивались просыпая через кроны как муку через сито легчайший снежок, невесомо и лениво падающий из бесконечности немного серого, но от того еще более глубокого неба. На его фоне серебристые снежинки играли светом, отражая пробивающиеся отблески солнца от лепестков своих резных граней. Под ногами скрипел снег. Нет, это был не просто снег, убегающий бесконечностью равнины за горизонт, слегка подтаявший, а потом замерзший в толстую корку мечты серфингиста. Нет, это был пух, который из-за отсутствия веса даже не прессовался, оставаясь воздушным как в хорошей подушке, взбитой руками мамы.
Залетный ветерок, сгоряча ворвавшийся с полей в лесную просеку, вьюжил его, заворачивая в спирали и поднимая вверх, а потом, бросал как надоевшую игрушку, чтобы снова умчаться туда, где размах и ширь полей оставляли простор для безудержной гонки, чумовой скорости и захватывающего дух драйва!
Мы шагали по дороге расчищенной трактором вдоль опушки леса к заветной деревне. Поразительно, еще двести лет назад, разместившись всего-то в километре или двух от новой смоленской дороги в густом лесу, деревня пережила французское нашествие, а 80 лет назад немецкое. В нескольких километрах от нее стоит деревня Петрищево, где погибла Зоя Космодемьянская, а в этом самом лесу действовала ее диверсионная группа.
Сколько еще тайн и историй хранит этот лес, такой спокойный и такой невозмутимый в своем величии!
Трамбуя снег легкими шагами, наши молодые ноги в валенках несли нас к заветной цели совершенно с другим заданием, отчего в душе не было возвышенной цели, а память и сермяжная проза дня конфликтовали между собой, оставляя некий дискомфорт.
Пацанье есть пацанье! Вот  нас и попросили купить сигарет и что-нибудь выпить, дабы по-пацански встретить Новый Год. Не подумайте, мы и сами собирались совершить что-то в этом плане, но в общении с друзьями мысль окрепла и требовала реализации. Конечно же, вожатые ни о чем догадаться не должны были.
Итак, мы топали, веселя себя неказистыми шутками, толкаясь и валяясь в снегу, пока не дошли до цели путешествия. Неказистый деревянный сарай с закрытыми ставнями, на которых висели огромные амбарные замки, отсвечивал красной лампочкой на крыльце, говоря всем и каждому: «Смотрите! У меня есть сигнализация! И не смейте даже думать, чтобы забраться сюда!». Отчужденность этого здания подчеркивало его расположение. Все дома в деревне стояли по одну сторону дороги или главной улицы, а магазин по другую. Вот такой вот эксклюзив!
Хлопочущая за прилавком тетенька спросила через плечо:
-Че вам, сынки? - чем привела нас в замешательство.
Мой друган, Леха первым пришел в себя, и важно выступив вперед, произнес:
-А нам «Стюардессы» двенадцать пачек! И это, вина!
На этом его форс закончился. Сдувшись, как шарик, он стал за наши спины, ожидая, что будет дальше.
Конечно, хорошее московское питание позволило нам надеяться, что выглядим мы по-взрослому, но что греха таить, салаги и есть салаги! Мы стояли и с ужасом ждали, а не отходит ли нас тетенька веником и не оттаскает ли за ухо, вот таких крутых недорослей, вместо того, чтобы продать сигареты и вино.
Но, равнодушно собрав с полок требуемое, она положила все в плетеную сумку для картошки, которую за глаза называли «авоськой», и назвала цену. Мятые бумажки дензнаков и сэкономленные грошики от школьных завтраков были вывалены в тарелку на прилавке.
Пробубнив под нос вежливое «спасибо», мы забрали покупки и направились к выходу.
-Отцам бы вашим рассказать, куда вы их деньги тратите! - послышалось из-за прилавка.
Словно удар хлыстом по нижней части спины вытолкнул нас из полумрака электрической лампочки, царившей в лабазе, на воздух. На свет!
Довольные, что все кончилось всего лишь незатейливым напутствием, мы возвращались навеселе, гремя тяжелыми, как артиллерийские снаряды, бутылками «Белого крепкого».
Обратная дорога была легче и быстрее. Только однажды пришлось прятаться за деревьями, когда навстречу нам показалась лагерная машина. Кто знает, чего ждать от случайной встречи.
После насыщенного дня полного спортивных соревнований: лыжной гонки, хоккея и соревнований по санному спорту – сил осталось немного, но каждый ее ньютон был положен на алтарь подготовки и встречи Нового Года!
Убранство зала для торжественной встречи в свои руки взяли девочки. Вместе с вожатыми они нарезали море ажурных снежинок, которые залепили оконные стекла, повисли гирляндами через всю нашу комнату, свисали вместе с цветным лентами серпантина, причудливо осели на дверном косяке, стенах, в букетах сосновых веток. Настоящая елка в ведре с песком блестела шарами, допотопными зайчиками и снеговиками, вырезанными из картона, обклеенными ватой и крупой из колотых стеклянных новогодних игрушек. Огромная звезда светилась рубиновым светом на макушке, словно заимствованная с одной из башен московского Кремля, а вместо тиканья часов раздавалось перещелкивание реле елочной гирлянды. В углу телевизор шуршал знакомыми монологами фильма «С легким паром», а мужская часть копошилась в настройках  усилителя, проигрывателя и развешивании колонок.
Творческая часть населения пионерского лагеря готовила номера художественной самодеятельности по  палатам. Звенели гитары, колокольчиком рассыпался ксилофон, а собранная из старых пионерских барабанов ударная установка разъезжалась в разные стороны, отчего была связана крепким шнуром и закреплена на табуретах.
Веселая новогодняя чехарда достигла своей кульминации к половине двенадцатого ночи, когда все, уже нарядившись в парадные платья и костюмы, собрались у елки.
На столе у входа стояли чайники с горячим чаем, бутылки с лимонадом, хлебницы из столовой украшенные мишурой, в которых лежали конфеты, печенье, вафли. Под красивой салфеткой на противне стоял испеченный пирог. Сногшибательно пахли абхазские мандарины, наполняя комнату особым новогодним ароматом.
Ровно в полночь в зал вошел  начальник лагеря в костюме Деда Мороза. Речь его не отличалась цветистостью, но была строга, сердечна и недлинна. Пообщавшись с мальчишней минут тридцать он удалился в сопровождении взрослых, предоставив нам самим веселить и развлекать друг друга.
Откатав традиционную концертную программу, младшая часть населения отправилась отдыхать, а старшая перешла к танцулькам.
В этот Новый Год у нас были новая пластинка «Веселых ребят» «Любовь огромная страна». В новогоднем зале, подсвеченном только переключающимися лампами гирлянды, в сказочном лесу, только начинавшие взрослеть мальчишки танцевали с еще более юными девочками, слушая слова песни про любовь, затаив дыхание и боясь лишний раз прижать партнершу, или коснуться ее как-нибудь неаккуратно.
«Взгляд при встрече отведу, и пускай щемит в груди, я к тебе не подойду…» - звучали слова песни, а деревянные буратино и мальвины только начинали разбираться, что они означают.
«Что же мог в последний вечер я сказать тебе при встрече? Что такого я тебе сказал?» - выводили Александр Лерман и Анатолий Алешин, а танцующие в зале просто переносили сюжет песни на себя, кожей ощущая все те переживания, всю ту «химию», которая выносила мозг и заставляла сердце выдавать барабанную дробь, отмечая 120 ударов в минуту ударом колотушки в большой барабан. 
Как всегда визит вожатого с предложением сворачивать «мероприятие» и отходить ко сну был некстати, не вовремя и, вообще, неправильным. Тем не менее, танцульки закончились и мы, как хозяева и постояльцы этого заведения, торжественно проводили всех баиньки.
Все. Теперь начинался собственно праздник. Припрятанный запас алкоголя давно провоцировал на активные действия, но, во–первых, танцевать  с девчонкой «подшофе» было неправильным, а, во-вторых, надо было учесть чаянья пацанов, которые давали деньги.
Прибрав все в палате и расстелив койки, мы уж, было, приготовились доставать свой «НЗ», но в неожиданно дверь открылась, и вошел вожатый. Посмотрев на нас подозрительно, он собрал остатки конфет и пирога и ушел восвояси.
Та-да-дам! Вот он момент триумфа! Откупорить бутылки не составляло большого труда и, собрав чашки из-под чая, мы послали одного из нас за пацанами.
Молодой организм на морозе легко переносил тяготы и лишения лагерной жизни, но в 2 часа ночи силы его иссякли окончательно, оповестив дружным храпом о разряженных батарейках.
-Але! Чувачки, а как же праздник? - расталкивал спящих в кроватях Леха, - Давайте отметим, как полагается! Для чего старались, для чего носы морозили, пока в Хомяки метались?
Когда в нашу палату стали заходить сомнамбулы в валенках на босу ногу стало ясно – праздник для них кончился. Но что оплачено, то должно быть получено! Сонная очередь с закрытыми глазами подходила к столу, выпивала налитый бокал вина и, не приходя в сознание, бросив: «Спасибо» - по кругу возвращалась в теплые койки. К нашему счастью, все это быстро кончилось. Две здоровенные бутыли были опростаны и надежно упрятаны. Но в полной неприкосновенности сохранились те, что предназначались нам!
Включив по-тихому телик, мы разлили по-первой и уставились в экран, пораженные тем, как  Муслим Магомаев с Тамарой Синявской, незадолго до Нового Года ставшие мужем и женой, исполнили итальянский дуэт «Тиритомба».
Незаметно начались «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады» и вторая бутыль, громыхая по деревянному полу, закатилась под кровать.
Телевизионный экран затянула шипящая и искрящаяся полоса помех, когда наш «артзапас» был израсходован. Есть не хотелось, пить не хотелось, просто жутко хотелось спать.
Прибрав в палате, мы практически рухнули в кроватки, намереваясь утонуть в сладкой неге чистого белья и забыться в мальчишеском сне о драках с поверженным противником и  танцах с девчонками. В покидающее жизнь тело как отголосок ушедшего года откуда-то издалека стучались фрагменты «Миссис Вандербилт» в исполнении все тех же «Веселых ребят» Павла Слободкина, но тело уже было не в состоянии воспринимать  что-либо.
-Пацаны! А пойдем девчонок мазать! - как гром среди ясного неба громко прозвучал голос Лехи, - Кто со мной?
Панцирная сетка под его телом умоляюще заскрипела, и стало слышно, как он пытается в темноте засунуть голые ноги в валенки.
Самое правильное было притвориться спящим, тем более что это соответствовало истине. Однако  то ли ноги были у Лехи кривые, то ли сам он был не в лучшей своей форме, но полусогнутое тело, с наполовину натянутыми валенками, набирая ускорение, пролетело через всю палату и врезалось в елку.
«Дзинь!» - пропели шарики, разлетевшись в стороны.
«Ох!» - выдохнул Леха, выбираясь из-под ели. Оставаться в постели хотя бы по причине безопасности было уже невозможно.
Словно медведь-шатун, разбуженный от зимней спячки до срока, Леха, стоя на карачках, пытался выбраться из развешенных гирлянд, серпантина, бус и кусочков ваты, изображающих снег.
-Пустите меня, гады, я все равно пойду! - отбивался Леха, лишь запутываясь и наматывая на себя все новые слои украшений.
Было очевидно, что «артиллерийская подготовка» проявила свой убойный эффект и первой его жертвой стал Леха. Погибнуть он еще не успел, только снес новогоднюю елку со всеми игрушками, а вот храбрость перла изо всех щелей, от чего вероятность грандиозного скандала становилась очевидной.
Спрыгнув с кровати и включив свет, я с ужасом почувствовал тошноту в горле и головокруженье. Движенья мои были плавными и дугообразными, и сам я передвигался словно в вальсе – кругами. Третий наш товарищ подняться не смог.
Леху надо было спасать и, растолкав Серегу, мы уже вдвоем стали вызволять Леху, пытаясь уложить его в кровать. Но не тут-то было! Он размахивал руками, вырывался и все намеревался бежать в одном, ему известном направлении. Выручили полотенца, с помощью которых удалось его привязать к металлическим спинкам кровати. Но тут пришла другая беда.
Разгоряченный отчаянной схваткой, молодой организм расслабился и отключил все жизненно важные функции. Точнее, выпустил их из-под контроля. Короче, Леху начало рвать. Он давился, сплевывал бурую кашу, кричал, что его хотят убить гады-немцы, что он не Зоя Космодемьянская и просто так не дастся! Кровать жалобно скрипела, скулила как побитая дворняжка, но держала привязанное тело. Наконец силы оставили его, и он уснул. Нет, не забылся, не задремал – он просто вырубился и захрапел как надравшийся в хлам денщик.
Мы с приятелем стояли посреди палаты с порушенной елкой, разорванными гирляндами, раскиданными бокалами, пустыми бутылками под кроватями и лужей испражнений неприятного запаха. Надо было что-то делать. И быстро!
Приученные к водно-половой жизни регулярными дежурствами в пионерском лагере мы убрали нечистоты, вымыли пол, спрятали испачканную простынь, предварительно ее застирав холодной водой, восстановили елку и ее убранство. В общем, видок у палаты был вполне приличный, если не считать покоцаных снежинок и легкого аромата, не похожего на запах хвои. Открыв форточки и очумев от морозного воздуха, мы как были в трусах, майках и валенках на голые ноги, так и пошли опорожнять ведра на улицу.
Чуден утренний мороз в новогоднем лесу! Разлапистые ветви елей, чуть опущенные под тяжестью снега, легкий хруст под бодрящим шагом валенка, высыпавшие в черноту неба звезды, стихийно разбежавшиеся по команде «вольно» в разные стороны от зарождающегося месяца.
Однако любоваться всеми этими красотами нам было некогда. Два ведра из коридора, служившие ночным горшком, да два ведра с нашими «грехами», да еще отстрелянная «батарея» бутылок – четкое попадалово для нашей компании – все это нужно было уничтожить самым тщательным образом, что б ни каких улик! Выпростать ведра в летний туалет – дело нехитрое. Сделав дело, Серега побежал назад в корпус, а мне предстояло избавиться от бутылок. Пробежав еще метров тридцать в сторону от корпуса, я забросил их за  забор через дорогу в лес. Морозец стал чувствоваться, а вот от недавнего кайфа не осталось и следа.
Влетев в палату, я поставил чайник на электрическую плитку и согрел чаю. Серега протянул из-под одеяла озябшие руки и принял обжигающий бокал в студеные ладони. Пили молча. Молча выключили свет и уснули.
Первое утро нового года выдалось ясным и морозным. Солнце, проглядывающее через морозную пелену, искрилось по поверхности чуть осевшего снега. Ветер забыли пригласить на этот праздник жизни, поэтому, свалившиеся с верхних ветвей елей редкие снежинки, долго и неохотно кружились и кочевряжились, не желая ложиться на землю. Они хотели прожить свою жизнь в полете, и показывали это всем своим видом, всячески отодвигая момент приземления.
Народ вставал тяжело. Кто просто не выспался, а кто и по другой причине. Тем не менее, «война войной, а харч по расписанию»! И в нужное время мы дружно собрались в столовке.
Традиционную кашу в это утро заменили на картофельное пюре с селедкой, чему мы были несказанно рады. Наворачивая картошку создалось такое чувство, что чего-то не хватает.
-Серег, а где Леха? - спросил я, все еще невполне придя в себя после бурной ночи.
-Так он же лежит к кровати привязанный! - отозвался Серый. В груди моей похолодело. И в это мгновение в столовую вошел Леха, румяный и выспавшийся, со взором родившегося Христа и ямочками на щечках.
-Привет честной компании! - бодро возвестил он.
-Что ж это вы, подельнички, товарища своего прозевали? Спите как сурки, а меня девчонки к кровати привязали! Хорошо вот вожатый отвязал! - придвигая стул и беря в руки вилку, продолжил он.
Его выступление мы оставили без комментариев, нагнув головы над тарелками и давясь картофельным пюре, чтоб не рассмеяться или не сболтнуть чего лишнего.
От лыжной прогулки в лес все категорически отказались, предпочтя ей катание на санках за автомобилем. А там закрутилось, завертелось….  Словно скатился с горы, и вот уже прошли каникулы.
Перед отъездом начальник лагеря подошел ко мне и по-свойски спросил:
-Парни, а вы часом винцом не баловались? Я за забором нашел посуду, но вожатые и хоздвор отказываются.
-Григорьич! К нам замечания были? Мы же как агнцы! - на голубом глазу сотворив ангельское лико соврал я.
-То-то, без замечаний… - протяжно бубня себе под нос, повторил начальник, и, развернувшись,  пошел по своим делам.
-Отцам бы вашим рассказать… - почему-то вспомнил Леха слова продавщицы.
-Да уж, встретили Новый Год! - хохотнули кореша, грузя в автобус свои «дрова» и шмотники.

Оглавление                стр.

Вечер поэзии. Сергей Есенин   2 -     9
Открытие смены   9 -   17
Вожатая Женя 17 -   23
Фестиваль сказок 23 -   33
Старшие вожатые. Юрий Булашкин 33 -   39
Старшие вожатые. Александр Юрзин 39 -   46
Как шутят пионеры 46 -   50
Шутка вторая. Обворовали 50 -   59
Ассенизаторская машина «Пиво-воды» 59 -   66
Игрища Графа Толмаччини 66 -   68
Пендикулятор 69 -   74
Размышления на мине 74 -   81
Придет время – достанут! 81 -   82
Резидент 83 -   88
Кузькина Мать и военная игра 89 -   97
Ничего, ребята поправят! 97 - 116
Телогреечка        116 -  121
В СССР секса не было        121 -  130
Встреча Нового года                130 -  141