Мечта

   Следующие годы моего начального образования прошли в тесном общении с дедами. Оставленные на попечение государства строителями коммунизма, дети поневоле жались к редким старикам, последовавшим за своими чадами в город вместе с патриархальным укладом деревенской жизни. В короткое время наши дворы расцвели огородами, в ручейке на дне ближайшего оврага образовалась запруда, буквально созданная для птичьего базара. Мир наполнился природными звуками и запахами, до сих пор не знакомыми нам, но, на удивление, такими родными.
С некоторых пор я стала замечать, что жизнь вокруг меня предсказуема и подчинена особым законам, в которых непременно стоило разобраться. Каждое утро, словно по волшебству, в городке начинались метаморфозы: ровно в шесть часов взрывались все будильники мира, и шлёпанье босых ног по дощатым полам коммуналки объявляло жителям о начале трудового дня. Струя воды, падающая на дно чайника, вырывала меня из сна, но сознание добавляло ещё часик до следующей побудки, а натянутая на голову подушка позволяла досмотреть очередной приключенческий сюжет. Краем уха мне слышалось, как соседи, вполголоса перешёптываясь, прошелестев башмаками по коридору, по очереди выпадали в кромешную тьму. Там, подхваченные неведомой силой, они присоединялись к людскому потоку и исчезали за заводской проходной до вечернего гудка. С этой минуты и до самого заката город принадлежал мне и моим друзьям.
Дорога к дедам после занятий была короткой. Стоило только пролезть в дыру школьного забора, перемахнуть через трамвайные пути, и вот уже компания двухэтажных бараков, по-дружески обнявшись, встречала меня весёлым хороводом. Сбитые зимними вьюгами, склеенные осенними дождями и испечённые на палящем июльском солнце, давно превратились они в бастион, защищающий своих обитателей от посторонних взглядов. Название ему было — Соцгородок, и допуск туда представлялся мне счастливым шансом попасть в сказочный мир, где Вавилонское столпотворение замешало в одном котле многообразие языков, традиций и ароматов национальных кухонь народов, заброшенных в Сибирь ветром перемен. Согласно Советской Конституции молодая страна переживала период рождения человека новой формации. На коммунальной кухне, в непосредственной близи от данного процесса, под бесконечные прения о правах человека я провела лучшие годы своего детства.
Субботние посиделки этим вечером затягивались. Известный правдоискатель дядя Саша под сто граммов «беленькой», в порыве популяризации собственной теории устройства общества, искал сочувствующих:
— Вот скажите мне, люди добрые, завод — всенародное достояние? Да! Тут супротив уже не попрёшь. Значит, он наш? Наш! Значит, всё, что мы на нём вот этими самыми руками делаем, наше?
Раскрытые в махе пятерни изобразили необъятное богатство потенциальной собственности. В образовавшейся тишине муха прожужжала в коротком полёте и присела на лист квашеной капусты, перебежала на хлебные крошки и призадумалась над услышанным. Я перевела взгляд на лица присутствующих. У «высокого собрания» однозначного ответа не существовало. Попытки аудитории отыскать контраргументы, определяющие дяди Сашину теорию как несостоятельную, не увенчались успехом. Муха перестала потирать лапками и вместе со мной сосредоточилась на фактах.
На данном этапе жизненного пути мне уже было известно, что вынести с завода колесо для тачки может редкий «спец». Но вот обмотать живот куском стеклохолста: «Это ж раз плюнуть!», а потом, почёсываясь и матерясь, слепить из него на эпоксидке корыто для жениных постирушек, и про жену друга не забыть… Следующее махнуть на что-то ценное или просто подарить одинокой соседской старухе: «Держи, мать!»… Спаянные воедино гуманизм и социалистическое ведение хозяйства были для нас с мухой очевидны. Для остальных граждан, тех, кому всенародное достояние было недоступно, существовал натуральный обмен. Тотальный дефицит промышленных товаров и продуктов питания подталкивал народ к инициативам «снизу». Изобретали все и всё. Наша семья разделилась по предпочтениям. Дед остался в своей мастерской, поделенной пополам с загоном для свиней, а бабушка, вечно суетящаяся вокруг кухонной плиты, предпочла производство «натурпродукта», карающееся законом, но поощряемое ближним окружением. Название продукта, в рамках конспирации, не озвучивалось на прямую, но имело свою маркировку в кругах посвящённых.
— Никитична, ну это, есть ЧЕГО? — очередной гость стоял на нашем пороге. Хозяйка понимающе подмигивала, доставала пухлые в перевязочках руки из-под фартука, ногой сдвигала домотканую дорожку с крышки подпола. Я, оторвавшись от учебника, бросалась за «переноской» — витым шнуром, похожим на длиннющего удава, покоящегося на гвозде за дверью в ожидании жертвы. Лампа с рожками для вольфрамовой нити внутри стеклянной колбы напоминала мне раскрытую пасть змеи, чёрная вилка — хвост гремучника. Голову змеи опускали в тайник. Её электрический луч пробивал влажную тишину подполья, нащупывал искомый объект, тот вспыхивал драгоценным топазом. Его медовые отблески рассыпались по глинобитным стенам, цепляясь за влажную паутину и мягкий грибок на балках перекрытия. Спектакль продолжался. Бабушкина верхняя часть опрокидывалась вслед за лучом света, заслонив цветастым округлым штапелем весь проём. Ещё мгновение, и её раскрасневшееся самодовольное лицо в ореоле поднятых рук, увенчанных вожделенной «пол-литрой» самогона, настоянного на кедровой скорлупе, представало перед восторженными зрителями:
— Натурпродукт!
Мы рукоплескали.
— Ну, ты даёшь! — визитёр в молитве протягивал узловатые в наколках руки. Я успевала рассмотреть на тыльной стороне ладони восходящее над морем солнце и очень важное слово «любовь». Его широкая улыбка подтверждала намерение облагодетельствовать весь мир.
— Никитична, ты знаешь, за мной не заржавеет!
Счастливчик исчезал, оставив за собой ветерок надежды на постоянную связь.
— Электрик! — загадочная улыбка вырисовывалась на баб-Улином лице. Дед отчаянно взмахивал рукой, открещиваясь от криминальной предприимчивости жены, и мчался через двор в «бункер», мечтая спрятаться от гнетущих прозаических будней. Надворные постройки приветственно хлопали ему навстречу брезентом, похрустывали сеном, журчали ручейками животных ароматов. Возвращаясь к урокам, я вздыхала, размышляя над жизненными ценностями этой странной пары. Такие несхожие, но всё же неделимые, они запомнились мне своей теплотой и любовью к жизни, стали частью моего детского мира, из которого до сих пор мне дозволено черпать вдохновение.
В кухонное окно видна дедова сарайка. Она напоминает мне избушку на курьих ножках с высоченной крышей, имеющей форму съехавшей набок шапки. Её кровлю Фёдор Дмитрич выложил черепицей из разобранной заводской тары, покрасил синей краской, а на самом коньке установил флюгер, выменянный на кусок сала. Это архитектурное излишество придавало нелепому строению некий шик и намекало на связь деда с миром искусства, так мало понятным остальным собственникам незаконного самостроя. Данный факт вызывал у соседей противоречивые эмоции. Сплетни в коммуналках украшались подробностями и разлетались по посёлку, словно бумажные самолётики с газетными заголовками на крыльях. Народная молва могла бы нанести непоправимый урон судьбе деда, но золотые руки столяра срубали на корню, зашлифовывали и полировали зарождающиеся подозрения о его неблагонадежности. Со временем в уютной мастерской — маленьком приделе к поросячьему загону — образовался клуб «дело пытающих и от дела лытающих» друзей. Каждый находил здесь свой недостающий гвоздь или задушевный разговор о «непознанном» за партией шашек на верстаке. В прошлом баптистский пресвитер, дед сохранил трезвый образ жизни и философский взгляд на природу вещей. Спонтанно возникший мужской клуб, на удивление, оказался долгожителем. Почерневшая от времени, покачивающаяся на ветру калитка определяла границу двух миров, шелест и запах опилок заглушали эмоции большого города. Я была вхожа в дедову обитель. Достаточно было двумя руками потянуть ручку, и дверца отклячивалась в сторону разворота, вытягивала ржавый гвоздь вместе с петлёй из древнего гнезда. Возникшая перед глазами гармошка тугой пружины нервно вскрикивала: «Й-и-ы-к!» Испуганная дверь замирала, боясь рассыпаться в одночасье.
— Надо поторапливаться! — подсказывало сознание. — Не стоит испытывать судьбу.
Мгновение, и, подпрыгнув на возвратном этапе, дверь наспех запихивала гвоздь обратно в гнездо, пристукнув его отполированную шляпку так, что петля вставала на место, а сама она приобретала строго вертикальное положение. Я успевала проскочить в дедов скит, получив по спине шлепок разгулявшейся привратницей, что считала приятным ритуалом на удачу. Моё всегдашнее волнение предвосхищало новую встречу с древним ремеслом, общение с животными и рассказы о полуправде жизни. С порога ноги погружались в мягкое объятие сосновой стружки, намеренно копившейся здесь на мою и поросячью радость. Золотистые барашки перекатывались на гребне волны, вздымаемой резиновыми сапогами, липли к штанам, покалывали за шиворотом. Я садилась в угол мастерской у загона для живности на маленькую скамеечку, в наметённую кучу столярного мусора. Ко мне, по ту сторону загородки, притыкался всеобщий любимец — поросёнок Борюся. Рубанок дедушки повизгивал на верстаке в ловких руках мастера. Дерево мягко золотилось, обнаруживая новый узор на каждом следующем срезе: «Вжик-вжик». В помятой кастрюльке на плите мерно булькал столярный клей.
У нас с дедом была мечта — мы делали кресло-качалку из детского стульчика, некогда собранного и подаренного им к моему рождению. Намедни родители получили ключи от новой квартиры, этот факт расширил горизонт конструкторской мысли автора. Решено было приторочить к стулу гнутые полозья, благо жилплощадь теперь позволяла обустроить детскую комнату. Посоветовавшись, мы оговорили габариты, форму и цвет изделия. Мечта состоялась на бумаге в полный размер. Проткнув шилом рисунок, дед перенёс изображение на заготовленные доски. Осталось только вырезать полозья, соединить их со стульчиком и ... конец мечте. Мы с дедом не торопились.
Осеннее солнце сочится в мастерскую через прорехи соснового заплота, нагревает её до летних температур. От пропитанной влагой земли поднимаются терпкие испарения преющей в свином загоне подстилки. Мерное похрюкивание и почёсывание за решёткой напоминает о неразрывной связи горожан с крестьянским прошлым. Розовый пятачок Борьки тыкается в прислонённую к щели ладонь, шумно втягивает воздух сквозь мои пальцы, резкий сопливый выдох говорит о его нетерпеливом любопытстве к миру за границей дозволенного. Прочувствовав связь с человеком, поросёнок отталкивается от замусоленной изгороди, делает круг, нервно ударяя кручёным хвостиком по розовому заду, и начинает выстукивать острыми копытцами морзянку послания на навозной жиже. Развернувшись мордой к противоположной стене клети, Борюся на мгновение замирает, перестает дышать в ожидании ответа. Напряжение растёт. Шестерёнки в моей голове бешено вращаются на холостом ходу, перебирая варианты Борькиных запросов. Я уже было собираюсь сказать ему, что он просто свинья, но выражение глаз на поросячьей морде меняется с печального на безысходное, и я придерживаю язык. В то же мгновение волна отчаяния с визгом швыряет его к заборчику, он ударяется мордой в границу между мирами. Теперь передо мной появляется розовый немигающий глаз, полный мольбы о сочувствии. Борюся действительно выглядит крайне опечаленным из-за ограниченности моего воображения. Под его глазами образуются большие мешки, будто собравшие в себе два озерца горючих слёз.
— Дед! А на Луне есть жизнь?
— Нет.
— А на Марсе?
— Не знаю!
— А свиньи думают?
Рубанок зависает в воздухе. Огрызок карандаша в зубах деда ползёт вправо, достигает угла и прилипает к нижней губе полуоткрытого рта, в ожидании ответа. Прошуршав к моей скамеечке, дед садится рядом.
Через открытое оконце мы всматриваемся в холодную голубизну осеннего дня, надеясь обнаружить предпосылки существования других цивилизаций. Прозрачные облачка проплывают в границах импровизированного экрана, в тишине кинозала гаснет свет, и закадровый голос с дедовыми интонациями начинает повествование.
«Наутилус» капитана Немо, серебрящийся в свете собственных прожекторов, продвигается в глубинах мирового океана. Огромные иллюминаторы открывают перед нами подводный мир, чем-то схожий с космическим пространством, только ближе и понятней, но всё так же недоступный для людей. Дедов верстак превращается в командный пункт, знакомые инструменты приобретают новые назначения, держать их в руках теперь становится особенно приятно, будто прикасаться к пульту управления огромным судном. Борька успокаивается, мирно хрюкает, подтверждая не погодам развитую эмпатию. Мне становится стыдно перед другом за человечество, неспособное понять «братьев наших меньших» и, в качестве извинения почесав выпавшее между прутьями ухо, я процарапываю гвоздём большую «Б» на дверце его кубрика.
Немо уже проплыл половину из своих 80 000 лье, когда в нашей кают-компании взрывом звучит незнакомый голос:
— А чё он там ел-то?
У меня перехватывает дыхание и, странным образом, подо мной будто открывается люк, я начинаю проваливаться в Марианскую впадину, на пути замечая, как поросячьи глаза, прикрытые белым пухом, вздрагивают на прощанье, требуя для меня справедливого наказания. «Ой! Они ещё и разговаривают!» В головокружительном полёте я почти достигаю середины земного шара, когда тот же голос останавливает моё поступательное движение:
— Дядь! А дядь! А уборная у него там была?
Борюся не шевелится. Остановившееся было время вновь вздрагивает и продолжает движение. Мы с дедом озираемся в поисках возможного источника звука. Два белых резца в обрамлении влажных губ маячат в дыре дощатой перегородки между сарайками.
— Тю, Васёк, от скаженный, напужал-то як! А ну подь сюды! — от волнения дед говорит на давно забытом родном языке. Его чёрные навыкате глаза делают оборот и возвращаются в орбиты под густыми рыжими бровями. Моё сердце успокаивается, занимает привычное положение и снова радуется приключению. Веселье горохом раскатывается по мастерской. Через шлюз в заборе соседский Васёк перебирается в «Наутилус», и наша подлодка продолжает путь своим курсом.
— Хведя! Маруся! Есть идитя! — любимый старческий голос из открытой форточки проносится через засвеченный двор, отражается в зеркале тонкого льда на студёной лужице и достигает моего урчащего живота. Мы поднимаемся, стряхиваем опилки путешествий со штанов и всей командой отправляемся есть бабушкин борщ со шкварками и сухарями, оставив навсегда проект будущего кресла-качалки на верстаке.
Должна же быть у человека мечта!