Азбука жизни Глава 1 Часть 191 Эпиграф

Глава 1.191. Эпиграф

Тихий вечер в гостиной виллы был нарушен только щелчком моей клавиатуры. Я вычитала вслух, отчеканивая каждое слово:

— «Всё верно! Не воровать, не жить за счёт других, знать, что все богатства страны принадлежат всему обществу. А главное — учиться и работать всем абсолютно, а не сочинять сказки о том, что я лучше других. И жить по принципу всем одинаково. Я — это Я, но по умолчанию! Доказывая себе это, а не другим!!! Только в таком случае наступит порядок на нашей крохотной планете».

В наступившей тишине первой заговорила Диана, оторвавшись от эскиза концертного платья.
— Виктория… но это же не просто заметка. Это эпиграф. Ко всему твоему творчеству. Ко всей твоей жизненной позиции.

— Диана точно подметила, — мягко поддержала Вересова.
Я вздохнула, откинувшись на спинку кресла.
— Что делать? Я собиралась взять паузу. Совсем исчезнуть на время из всех цифровых полей. Но это, получается, преступление, подружка? Сама же с детства приучила себя жить с «роялем в кустах» — всегда наготове, всегда в работе. Видно, придётся наконец-то выйти и сыграть. В полную силу. И дать название новому файлу…

— Внученька, Диана не критикует, — вступила Ксения Евгеньевна, её голос звучал как безусловное принятие. — Она правду тебе открывает. Не сопротивляйся течению.

— Кстати, у меня для следующей книги вашей внучки уже созрело название, — с лёгким вызовом сказала Диана, бросая мне взгляд.

— Я в нетерпении, Дианочка! — оживилась Ксения Евгеньевна. — Я сколько раз думала над именами и фамилиями её героев…

— И что удивительно, — тихо, но внятно добавила Альбина Николаевна, улыбаясь — ни разу не ошиблась.

Её тонкое замечание задело ту самую струну. Я сама всегда удивлялась этому феномену. А сейчас, на излёте усталого дня, до меня дошла причина. При моей природной, почти болезненной наблюдательности, я всегда сохраняла внутреннюю отстранённость. Я впитывала поступки, жесты, интонации других, как губка, не давая им мгновенной оценки. И всю свою нерастраченную строгость обращала внутрь, на собственное «Я», не давая себе ни малейшей пощады, если мои действия расходились с внутренним кодексом. Вот на этих трёх китах — наблюдательность, отстранённость и беспощадный максимализм к себе — и рос человек. Только они и делают нас людьми, а не куклами в чужих сценариях.

— Кажется, наш летописец уже сама придумала название для своей очередной книги, — заметила Альбина Николаевна, будто прочитав мои мысли.

— Пока ещё сомнения, — честно призналась я.
— А у деда, — вмешался Ден, отложив планшет, — ещё вчера возникло это название, когда ты занималась с ним тем самым новым проектом. «Прямые углы».

— Кстати, Ден, — перевела я тему, чувствуя, как идея начинает обретать форму где-то на периферии сознания, — летим к нам на виллу к океану. Надо там закончить один старый, затянувшийся проект.

— Не забудь, Викуля, — вдруг сказал Эдик, его голос прозвучал с той особой, чуть нарочитой небрежностью, которая всегда скрывала глубокую серьёзность, — там и о вечернем концерте помни!

Все улыбнулись. Его фраза прозвучала как комическая ремарка, но я поняла подсказку. И его тихое желание — чтобы я написала стихи к его новой, ещё не обнародованной композиции. Мелодия, которую он играл сегодня утром, была необычайно нежной и глубокой, как тихая бухта на рассвете.

— Так и сделаю, Соколов, — кивнула я, поднимаясь. — Прямо сейчас. Поднимусь к младшенькому, посмотрю на его ангельское личико и попробую найти там что-то чистое и светлое. Для твоей музыки.

Я уже шла к лестнице, когда услышала вопрос Дианы:
— И как, Ден, вы всё-таки хотите назвать новую книгу Виктории? Любопытство берёт верх.
— Она тебе, Ден, в этом вопросе больше доверяет, чем мне или даже себе, — с лёгкой игривой обидой добавил кто-то.

— Не прибедняйся, — усмехнулся дед. — Я бы назвал её просто и ясно. «Настольная книга!»

Я остановилась на ступеньке, обернулась. В зале повисла пауза.
— Согласна, Джон, — сказала я тихо. — Но только без восклицательного знака.

Все встретили мои слова понимающими улыбками. Они уже знали, чем я заменю этот крик. Многоточием. Тишиной после сказанного. Пространством, куда читатель может принести сам себя. Как раз такое пространство ждало меня сейчас в полумраке детской, под мерное дыхание сына и тихий голос музыки Эдика, звучавшей в моей голове.