Нараспах

                НАРАСПАХ

  Я слыл хорошим человеком и сам собой доволен был - пока однажды не заглянул в своё нутро так глубоко, как мне позволил жёлтый свет ночного фонаря, и храбрость, какую пестовал в себе я много лет.
  Что ж оказалось? – что всё притворство и игра, а все мои хорошие черты сильны на людях, когда они вокруг меня гремят фанфарами да славят. А в одиночестве я слаб - когда мне не для кого быть отважным благородным честным.
  Терзающая мука в том, чтобы вот так внезапно осознать свою постыдливую низость. Ведь всё теперь выходит, будто живу я не за тем, чтоб жить - а чтобы только впечатлять других людей своей обманчивой персоной и слушать восхваленья. Моё нутро грызёт к достойным людям…

  Зависть. У неё много оттенков. Полутонов.
  Стержневая зависть тверда как гранит и похожа на комель столетнего дуба, на котором виснут отяжелевшие ветки. В основе её лежит жадность к деньгам, потому что именно они обеспечивают зримое превосходство над другим человеком, которое не нужно никому объяснять – благополучие богатства видно у самого комля, где золотистые корни распустили червоную вязь.
  А дальше по веткам сидят - спесь, подражанье, униженность.
  Спесь как зависть. Я попробую разобраться с ней. Вот например, живу я очень богатый человек. И у меня всё есть из вещёй, из комфорта, и прочих услуг. Сознавая это, мне очень хочется быть достойным - или хотя бы соответствовать всему благополучию, что под ноги мне свалилось как небесная манна. Но для этого нужно иметь характер и манеры высокородного гражданина, который мощен не только по геронтологии своего родового дерева, но и имеет к сему величественные качества души – суть великодушие, милосердие, совесть, отвагу и многие прочие.
  А у меня их нет. Что тогда делать? Да просто задрать высоко свой длинненький нос, чтобы не общаться с честными проницательными людьми, которые могут меня в один момент раскусить. И впускать в свой ближний круг лишь подобных себе лицемерных спесивцев.
  Подражание. С ним попроще. Допустим, сосед мой впятеро богаче меня. И он строит на своём обширном участке огромнейший дом на три этажа с двумя гаражами. Мне завидно? Конечно. Но финансы мои подкачали, хотя я не нищий, а даже превыше соседских соседей.
  Тогда я тоже начинаю строительство такого же домика – с камином, фонтаном – но только поменьше. Это очень похоже на игру в куклы: когда мама заводит семью, хозяйство, детей – а дочка её под рукой тут же устраивает кукольную жизнь в своём мелком размере. И если со стороны кажется, что эта жизнь неживая игрушечная – то для играющего в неё она самая настоящая. Кирпичный гаражик с бутовой отделкой, чёрная блескучая машинка, и вьющийся дымок из трубы – хорошо; но если с другой стороны заведётся ещё больше сосед, великан - то придётся достраивать домик, отделывать снова гаражик, и машинку менять на другую, поблёстче.
  А какая же из себя униженность? - тоже завистливая. Если одному человеку – сильному духом – бог дал талант и великую судьбу; то обязательно найдётся другой – духом слабый – который возмечтает стать при нём лакеем, кабальником несвободы. Он подумает так: всё это величие мне недоступно, потому что бог меня им обделил, и даже не стоит пытаться, понимая низменность своей серости - а значит надо приблизиться к знаменитому облечённому человеку и греться в лучах, или хоть в отсветах самых мелких лучиков его славы.
  Такие холопы унижены с самого детства, потому что уже тогда они начинают верить только в свою чёрную фатуму, злой рок – даже не предполагая, что каждый человек сам должен найти в жизни своё предназначенье, и сам себе его выбирает, дорогу моща или в хляби увязнув. Ведь это именно фатальные мысли гнетут человека, и делают его слабым рабом – хотя по физической мощи он может казаться силачом великаном. А хилый немощный карлик, но с гордыми совершительными идеями, не вдруг – а терпением, трудом и верой – становится творцом земного мира. Потому что он ничего не боится, в нём нет подлой....

  Трусости. А что это такое? – страх боли и смерти.
  Но может быть, её и не существует на свете – чистой трусости. К ней ведь часто подмешивается боязнь за родного человека, или опасение не соответствовать своему собственному я, которое пестовалось внутри десятками лет. Иль ещё хуже боязнь – что смерть абсолютна - и никакое моё сознание, даже малая частица его, больше не будет жить во вселенной времени и пространства.
  Мне не страшна боль, и смерть: но в какой-нибудь рьяной драке я очень боюсь уйти навсегда - оставив на растерзание тварям безмозглым любимую женщину или дитя. Мне не ужасны как самому себе стыды или срамы, потому что я уже уважаю себя пред собою и богом. Но что если вдруг одно мелкое унижение от задиристого сляпенького человечка разрушит всю мою сотворённую гору - неприступную скалу трудно придуманного величия; так есть, говорят, секретная точка, кирпичик - который вынув из пирамиды можно свалить грандиозность Хеопса.
  И ещё я безумно страшусь недоделать, незавершить – то что предназначено было вселенской судьбой и моим личным желанием. Ведь тогда от всей прекрасной и мучительной жизни моей останется пшик – пустота и забвение, мелочный....

  Ужас. Истоки его происхождения – откуда они в человеке?
  Почему я у себя на работе по высоко лежащей балке хожу с опаской, даже если она шириной в полметра - а на земле могу свободно пройти метров сто по тонкому рельсу, ни разу не соскользнув? Отчего в воде плавать с открытыми глазами намного спокойнее, чем закрыв их?
  Однажды у меня из-под носа смыло очки, и я взахлёб барахтался на поверхности, не понимая где верх или низ, где берег - и уже всерьёз готовился идти ко дну. В другой раз спасал собаку из полыньи и ничего не боялся, хотя лёд после оттепели стал крошевом; но когда я пришёл домой и представил, как бьюсь головой снизу вверх не в силах вынырнуть - то затрясся хуже, чем тот пёс возле горячей батареи.
  Почему одно лишь ожидание ужаса оказывается много страшнее грозящей опасности, которой может и не быть? Как нервы предупреждают о подступающей боли, так фантазия рисует в голове все лики возможной смерти - а сердце озывается на это дрожью, душевным трепетом. Костёр едва лишь занялся: но глазастый звонарь уже ударил в набат, боясь опоздать на помощь страдальцу. И я в этот огонь бросаюсь без раздумий, если в нём для меня очень важное, вечное, и никаких понятий подвига или трусости в этот миг не существует – а только когда обрушится крыша, я буду лежать в этом адовом пекле под чертячьими балками, воя взахлёб на себя от боли и непоправимости: - почему?!! почему!? почему? – ведь так жизненно солнечно радостно начинался этот последний ненавидимый день.
  Ужас всегда приходит до смертельной опасности - или после неё. Вот вдали затрубили боевые рожищи и залязгали лезва мечей. Их всего лишь пять сотен, да и те из калек; а трусливому кажется – тьма – которую рисует воображенье ему. И если рядом нет храбреца, способного гаркнуть – ура! – то своей немощной дрожью страх удесятеряют товарищи. После боя ужас за горло берёт, что я мог не сдержаться, не сдюжить - и лежал бы на земле кверху небу со вспоротыми потрохами, а стервятники сладко склёвывали мою иссякшую жизнь. Оттого что мне не хватило....

  Отваги и храбрости. Возьмусь за вторую сначала.
  Мне кажется, что храбрость больше похожа на браваду, чем на действительное равнодушие к физической боли - и тем более к смерти своей. У них даже изначалье слова почти одинаковое, бравурное – хррр, бррр. В храбрости очень много позёрства какого-нибудь залихватского балагура перед румяными девками, или перед такими же разухабистыми дружками. И основой храбрости часто является не героизм, а дурость. Вместо того чтобы обойти врага с тыла, потеряв может лишний час, но сохранив жизнь – храбрец прёт на врага напрямик, ощерив злобные клыки; а следом за ним, боясь оказаться в трусливых рядах, поднимаются с тоской и его товарищи - тут же под кинжальным огнём теряя бесценные жизни, и души.
  А вот отвага действительно справедлива, совестлива, сердечна. Она приходит, когда больше надеяться не на что. И основой её является стыд, позор пред собой – потому что я в себе всё воспитывал, пестовал тысячи лет от самых давних предовьев, и вот сейчас в этот миг моё истинное нутро должно проявиться во мне. И совершенно неважно – есть рядом люди иль нет, глядят на меня или в сторону; но я сам всё равно буду знать, если струшу - я никак не смогу себя обмануть, потому что всё в себе чувствую. И даже нагадив от страха в штаны, я должен накрыть эту гранату собой, принять своим сердцем пулю чужую – шагнуть, свою смерть сознавая, в эту преисподнюю ужаса, и уже не вернуться из вечности в бренность судьбы. И подспорьем мне станет...

  Гордыня.
  Я часто о ней думаю, потому что меня упрекают как такого-сякого - гордеца. Когда она из добродетели превращается в смертный грех, и бывает ли она вообще добродетельна?
  Думаю, что бывает. Вот представьте: столпились вокруг враги с ножами да топорами - а я один почти голый свой срам прикрываю. А они орут – пощады проси! ноги целуй нам!.. – Что вы сделаете? что я сделаю?
  Я умру – чувствую так. Просто не смогу иначе; ведь подчиниться животному в самом себе - всё равно что сесть срать на людной площади, и суметь до конца это сделать, и ещё подтереться. Хоть в нутри своём можно тысячу раз опозориться и дойти до предела скотства - но не дай бог, если наружу слезой просочится хоть капля стыда.
  А творцам? - им тем боле гордыня нужна. Разве можно ставить себе цель быть третьим-четвёртым на творческом поприще, пусть даже вторым? Нет - только лучшим, единственным, которого не было ране на свете и больше господь не создаст. Поэзия-живопись-музыка стоят на твердыне гордыни, и кирпичи из неё подпирают их сбоку.
  Да что долго рассказывать – без гордыни бы не было Иисуса. Так, пришёл мужичок бы, сказал пару слов, и исчез в небытьё – как все до него пропадали. Но он верой в своё божество на дыбки поднял мир человечий. Он людям сказал, что не насекомые твари они – а великие чада господни. Всех повёл за собой; один – мириады.
  Смертным грехом гордыня становится, сопротивляясь не порокам соблазна – трусости перед врагом или завидкам чужому таланту – а добродетелям в моей душе. Например, если нужно простить человека из большой любви, или даже из маленькой дружбы к нему – и душа вдруг артачится, срываясь с поводка оскаленно зло – не прощу! потому что я лучше, пусть ползут на коленях! – Вот тогда прежде доблестная гордыня превращается в сучье страдание для меня, и для близких людей. Мелкая обида, глупая ссора, могут привести к смертной разлуке с любовью - без которой останется только махать крылышками как мотылёк, безмозглый однодневок.
  Или взять гордыню верующих людей. Ведь многие, в том числе и церковные иерархи, возносят первенство своей религии над другими. Одни говорят – мы православные; а им другие в ответ – нет, мы правоверные. И каждая крупная религиозная группировка подсчитывает процентное отношение своих и чужих - в странах, городах да посёлках. Воевать что ли, собрались друг с дружкой? Не дай бог – тогда уж лучше сразу ядерный катапурсис, чтоб самим долго не ждать, и жалким дитям в кровище не мучиться.
  Хорошо было б уметь пользоваться гордыней только в благих целях, то есть с кнопкой рубильника – захотел, отключил. Да жаль, не получится – ведь если она есть, то уже навсегда крутит счётчик. И рогатый электрик за спиной мой считает должок.

  Все мои чёрты характера не рождаются вместе со мной, а вырастают во мне только от общения с остальными людьми. Если бы я жил на пустынном необитаемом острове, то и характером стал похож на растение – траву или дерево – а может на кролика иль хомячка, которых много по острову бегает. Потому что некому было б показать мне, не на что посмотреть: какие они из себя – милосердие доблесть великодушие, лицемерие подлость обман. Добро и зло – это человеческие категории нрава, характера; в пустой, неодушевлённой природной среде нет морали, а только рефлексы, какие бы ни рассказывали легенды про звериную душу.
  Мы – люди – помогаем и спасаем друг дружку от богом заложенной в нас доброты. Которая сама может сдохнуть от нашего злого общения, когда мы кыляемся и шилимся, как ножи затачиваясь друг об друга. Доброта всегда чиста, и даже праведна своими инстинктами, животным порывом – а во зле уже истинный грех, многократно умноженный ложью и хитростью, лицемерием, завистью.