Не смотри в глаза крылатым псам. часть 1. гл 1

«То, что для одного – вера, для другого — безумие»
Томас Браун.

"НЕ СМОТРИ В ГЛАЗА КРЫЛАТЫМ ПСАМ"
(роман в двух частях)

Часть первая.  Казначей Ирода Антипы

Глава 1. Молния над Останкино.

    Ранней весной 1993 года, под вечер, когда мороз начинает пощипывать, а лед хрустит под каблуками прохожих, на лавочке под обмороженным сиреневым кустом сидели два человека, мало похожих друг на друга. Хотя оба уже в годах, в одинаковых очках, неотличимых темных куртках и меховых шапках из норки.  Но один какой-то весь узкий, а другой широкий и уверенный в себе. У узкого мужика  даже шапка легкомысленно съехала сплющенным верхом  набекрень, разношена и плотно натянута на кончики  растопыренных в мочках ушей тоже узкой, как дынька, головы.
Играли в шахматы, потирали озябшие руки. Говорили о политике. О ней сейчас говорят и рассуждают все, особенно русские. В богатых странах народ занят делом: он либо молчит,  либо работает. У нас же не могут остановиться с самого восемьдесят пятого года. Болтливый Генсек с пегой отметиной на лбу  первым занес в общество вирус демагогии. А от него, как оказалось, вакцины нет. Только радикальное лечение. И оно, похоже, пришло.

…Партия затянулась, но ее необходимо было закончить. И именно сегодня.

- Днем был на митинге ЛДПР, – сказал щуплый и плохо выбритый  в перерыве между ходом, осторожно двинув пешку  ногтем длинного пальца.

- И что говорят? –  соперник резво, со смачным стуком деревянной подошвы,  скакнул черным конем на белое.

- Разумные вещи говорят, Иван Петрович. Либерализм и демократия! Прут по нам семимильными шагами. Есть у них один оратор. Резкий мужик, зрелый. Говорят он бывший военный. Из полковников, – последнее произнес в растяжку, с уважением.

- Это скоро пройдет, Сеня! – бесцеремонно прервал его партнер.

- Ты о чем, Иван Петрович?

- О ней, Сеня. О демократии. Она дева коварная. Под любого ляжет, кто хорошо кормить – одевать будет.

- А что не пройдет? Что останется? – сердито пропыхтел Сеня, замер, затосковал душой  в тяжком предчувствии проигрыша.

- Останется то, что выиграет. Либо сильнейшее, либо подлейшее. А во что оно обрядится, это дело десятое. В жизни все проще, чем в теории. А вам мат, дорогой мой! - Иван Петрович Седельников, директор тридцать шестой средней школы, припечатал свои слова черным слоном к доске и весело усмехнулся.  – Сливайте, Сеня, воду!

- Вода! Никуда она не денется, - буркнул Сеня, вспомнив о затопленном два дня назад подвале дома на Плющихе. Загрустил мыслью, что с утра придется заниматься своими прямыми обязанностями слесаря-сантехника. А это означало только одно: в этот мокрый подвал придется лезть.

 – Напарник мой, как на грех, куда-то задевался. Третий день ищем. Как в омут канул, – доверительно, зачем-то,  как очень нужное в этот час, сообщил партнеру проигравший, невинно вильнул глазами, стараясь оттянуть момент признания поражения. Но Седельников ждать не стал.

- Митрич, что ли? Найдется твой Митрич.  Хорошие сантехники не пропадают. Они нужны всегда и всем: на небе, на земле и под ней! Ну-с бывайте, - бодро протянул товарищу руку, пожал и пошел к подъезду сильным, совсем нестарым еще шагом.

- Постой, Петрович! Мы ж не договорили! – запоздало крикнул в след Сеня, с треском сгребая в доску тяжелые деревянные фигурки.

- Некогда, дружище! Да и незачем. Вам на митингах все доскажут.

- Кому это, вам? Электорат презираешь, а-а? А ты чего на них не ходишь? Брезгуешь?

- Мне некогда. У меня тысяча сто учеников и шесть десятков учителей. И третий месяц нет зарплаты. Держу людей, как могу. А они живые. Им, Сеня, тоже надо кушать. Пашут в две смены, а толку? Сегодня у Кати Семеновой, молодой физик – был обморок. Хроническая усталость и недоедание. Вот так, родной мой, мы в демократию входим. Кто шагами, а кого вперед ногами.

- А чё ж не плюнете? Бросайте школу и дуйте в бизнес. Щас все о бизнесе мечтают. Купил – продал и бабки считай. Вся Россия торгует.

- Нельзя. Совесть не позволяет. Уйдем мы, что с детьми будет?

- Да их и так, вон, и без тебя полно. Беспризорников…Тьма!

Но Седельников отмахнулся рукой. Он давно устал от этой темы, предпочитал добросовестно работать, чем беспомощно вздыхать. У подъезда остановился. Глянул в потемневшее небо, принюхался.

- Сыро. Наверное, будет снег. Или еще что-то.

   Уже шагнув в дверь, остановился,  холодным ознобом ощутив на себе чей-то взгляд. Но ведь сзади никого не было, он не мог не заметить чего-то странного или какого человека.  Седельников медленно обернулся и тихонько присвистнул.
Опаньки! На тротуаре в пяти шагах сидит желтая собака и въедается острым буравом  стылого взгляда ему в глаза, через зрачки,  в самый мозг. Именно желтая. Не палевая, не светло-коричневая,  а желтая. Обычно таким цветом дети раскашивают нарисованное солнце на белом листе. Только хребет у пса отливал темным, но это было плохо заметно в глянцевом свете синих фонарей у подъезда. Седельников подошел, машинально пошарил в карманах в поисках какой съедобной крохи, но ничего не было. Присел перед замершим, как каменный сфинкс, животным. Хотел погладить гладкую голову, но не посмел. Не потому, что боялся. Что-то не позволило человеку снизойти к этому зверю до пошлой ласки, как к дворовому псу. Седельников вздрогнул: он понял, пес считает себя равным ему. А может, и выше.

Пес крупный. Они сидели напротив друг друга: пес и человек. И смотрели в глаза.

- Умничка! – на всякий случай ласково подлизался директор. - И чего сидим? Кого ждем? –  не выдержав взгляда, спросил.

Не собака, а камень. Не отреагировала на голос. Даже не шевельнула острыми ушами. И снова Седельников потонул в ее завораживающих глазах как в черной бездне, без жизни и проблеска звезд.  В голове хаотично замелькали странные образы и сцены. Город. Кипень цветущих яблонь. Его рабочий кабинет. А в нем скачут искаженные до неузнаваемости лица коллег и еще кого-то. Похоже, тут Хахарева – старая стерва, еще та химера из Облоно. Улыбки, крепкие белые зубы, круглые и квадратные очки.  Визгливые голоса, от которых в ужасе  перевернулись висевшие на стене портреты классиков. «Уволен…Уволен…Уволен!» -  зло бормотал со стены лохматый Мусоргский, натягивая на голую грудь съехавший бухарский халат в коричневую полоску.  Ядовито скалился непонятной ухмылкой Лермонтов, - «Что, Иван Петрович! Туго вам?». « Я ж предупреждал: все нужно душою выстрадать! Русский человек и без страдания – он пустой! Обнуленный!» - сказал голосом артиста Пастухова печальный Достоевский и, вывернув пустые карманы клетчатых штанов без гульфика, сообщил. – «А я снова в рулетку проигрался.  Вот так-с!». «Эх-х  люди!» - обреченно поддакивал ему приунывший  портрет Герцена и качался  на тонкой веревочке, на гвоздике, как квадратный колокол.

Кто-то радовался,  а кто рыдал. А среди этой фантасмагории - он сам, в привычном костюме с новым галстуком. Обвис в нелепой позе на своем креслице. Сжался в жалкий жеваный комок.  Со спекшимся от черной боли сердцем в разломанной до самых голых ребер  груди.

- Чертовщина какая-то! - Седельников мотнул головой и с опаской стрельнул в пса глазами. А собака поднялась и медленно пошла по тротуару. На ее спине болтались прикрепленные кем-то, наверное,  ради потехи, крылья жабьего цвета. Почти как у летучей мыши. Из блестящей кожи, туго натянутой на длинные  вязальные спицы. Собака неслышно и мягко ступала по нежному снежочку, оставляя за собой ровную цепочку следов и две четкие бороздки по краям. От крыльев.

- Вот почему у нее на спине темно. Это крылья! Странная собака. Откуда она вышла? – бормотал Седельников,  потирая внезапно занемевшую грудь прямо под сердцем.

- Сеня! – окликнул он копошившегося у лавки товарища, - Ты видел собаку?

- Ай?

- Собаку, говорю, не видел? Только что пробежала. Желтая.

- Желтая? Нет! Желтой не видел. Днем видел серую, а желтой нет, не видел! Не пробегала…

- Как это не видел? Ты следы посмотри.

- Нет ничего! Ни следов, ни собак. Глянь, как снег пошел. Хорошо!

А снег действительно сыпал крупными, с ладонь, хлопьями. Мягкий и нежный.
Седельников  глубоко вдохнул, выдохнул. И ушел в дом. Он был материалист по убеждению и по жизни. И не собирался искать ответ на странное происшествие. Мало ли кому вздумалось подшутить над людьми и собакой. Чудаков в Москве всегда было много. На то она и столица.

За ужином он внезапно сказал жене.

- Это Семаргл. Или еще как-то. Не помнишь? Из нашего, славянского эпоса.Точно, это он.

- О чем ты, Ваня? – встревожилась Анна Николаевна и пощупала мужу лоб.

- Крылатый пес. Он несет смерть и предсказывает будущее. И, также, насмерть предан хозяину.

- Кому? Зачем? Причем тут пес?

- Просто так, Анечка. Вспомнил вопрос из кроссворда! – извернулся Седельников.
Жена недоверчиво улыбнулась. Анна Николаевна знала, что у мужа нет времени на кроссворды.  А у Ивана Петровича снова зажглась в середке груди непонятная тревога.   

...Глухой мартовской ночью в столицу со стороны Скандинавии вторгся черный циклон.  Наглый и свирепый.  Отчаянный ветер рвал крашеные крыши, валил дряхлые деревья. Швырялся снегом, потом произошло неслыханное дело: над Останкино ударила зимняя молния, огромная, разлапистая, много больше самой башни. Всполошила зловещим блеском дремавшее на деревьях воронье и уползла под асфальт, в дурно пахнущую горелой резиной  гладкую дыру.
  Возможно, это видели немногие. Перед этим ничего не предвещало такого безумия. Еще ранним вечером, город засобирался в ночь, забылся тревожным сном. И неудивительно: в непростые девяностые годы москвичи по разным причинам потеряли покой. И в эту ночь, впрочем, как и всегда, спали не все. Трудяги  работали.  Бандиты хулиганили или веселились в ресторанах. Нувориши и эстрадные звезды чопорно томились на модных светских раутах и приемах. Прели в не разношенных смокингах или, даже страшно подумать,  в костюмах и галстуках стоимостью в однокомнатную квартиру.  Женщины блистали бриллиантами и полуобнаженными телами, а их спутники - положением и иерархией в обществе. «Элита» примеряла на себя все, что можно было купить на барахолке под названием Россия.

  А в одной из квартир на Арбате, в углу комнаты сидел на корточках, на забросанном окурками и пивными пробками полу, сжавшись в комок, худой и нескладный телом Музыкант. Он спал сидя, но его разбудила хлопнувшая об оконную раму форточка. Музыкант поднял с колен непричесанную голову, обвел пустым взглядом комнату и спящих вповалку друзей и подруг, смел с лица редкие снежинки, влетавшие в окно. Поднялся, прошел к заваленному немытой посудой столу, взял наполовину пустую бутылку дешевого портвейна, воткнул ее горлышком в пересохшие губы и выпил, трудно двигая заросшим щетиной кадыком. Затем посмотрел на брошенную в угол гитару. Брать ее в руки не стал, провел длинными пальцами по матово блеснувшим в сумраке струнам, прислушался. Потом обнял инструмент и снова замер в углу. Надолго и неподвижно. Только глаза, поблескивающие в темноте, говорили, что Музыкант не спит.

  В  Сокольниках, в квартире спального района, в уютной комнате обставленной антикварной мебелью темного ореха, в мягко изогнутом кресле утонул щуплый мужчина в пижаме с взлохмаченной прической на большой, будто нарочно приставленной к маленькому телу, умной голове, в накинутой на костлявые плечи теплой душегрейке и в очках с толстыми стеклами. Его звали Аркадий Леонидович Вайснер, доцент кафедры «Философии и Научного коммунизма» престижного столичного ВУЗа,  которую он же и возглавлял. Только это было давным-давно в старой жизни, которой больше ни у кого не стало. Она осталась в пронзительно ностальгирующем прошлом, как и идеологическая система государства, на службе у которой состоял философ. Идея рухнула в одночасье, затерявшись в пыли, поднятой останками растерзанной берлинской стены, а затем и государства СССР. Настоящее отсекло свое прошлое, не оставив Союзу ни единого шанса к оправданию.  «Расстрелять!».  Резолюция к исполнению. Тихий хлопок выстрела в Беловежье. Не в краснокнижного зубра, а в красную страну. Метко, под сердце. И остался агонизирующий труп, который нужно было раздеть догола и выбросить на свалку истории. И все. Эпоха российского коммунизма умерла. Но когда мародеры принялись за дело, оказалось что тело еще живо. Удивительный запас прочности: оно умирало мучительно долго, цеплялось за уходившую жизнь многомиллионными клетками гигантского организма. Содрогалось живой болью, но сердце продолжало биться.  И, похоже, будет истекать кровью еще десятки лет.

  Ярый сторонник коммунизма Вайснер оказался в черном списке, составленном победившими либералами. Идейно освистанный и публично изгнанный из института философ вынужденно взялся за несвойственную ему физическую работу: он убирал улицы. Но не это мучило беспокойной ночью щуплого философа. Он страдал от мысли, что от него ушла жена. Еще от того, что, вернувшись с работ по уборке улиц, ему придется идти на блошиный рынок и снова, в который раз, пытаться продать часть своих любимых книг. Философ с болью в душе, до двух часов ночи, осматривал изрядно опустевшие книжные стеллажи кабинета, выбирая жертвенного агнеца для заклания на пошлом алтаре желудка, пока не погасло электричество, но так ничего и не решил.

   А вот району в который входит  Плющиха,  повезло больше. Этой ночью энергосети свет не отключали, соблюдали установленную очередность. И этим немедленно воспользовался Иван Павлович Коробков, желчный и язвительный пенсионер. Занялся изучением Библии. Святая книга лежала на потрескавшейся клеенке кухонного стола, грузно придавив заботливо постланное полотенце. Черная, как зимняя ночь, обложка пахла заграницей, клеем и свежей типографской краской. Часть страниц была еще слеплена. Иван Павлович купил ее пару недель назад у уличных мелочных торговцев. Закосневшая в безверии страна оживала, погружаясь в невиданное духовное возрождение. Библия продавалась везде и в таком количестве, что, наверное, каждый москвич мог бы купить сразу не один, а несколько экземпляров. Конкурировать с ее тиражом могли, пожалуй, разве что тоненькая камасутра, и карманные книжки-однодневки о ворах в законе. Но на цене это не отражалось. Все стоило две-три мятые бумажки новых денег новой России. Воровство и святость стали в одну цену: пятак за связку.

  Не без трепета Коробков начал читать Библию и теперь решительно недоумевал: как он прежде мог обходиться без этой книги, впитавшей в себя тысячелетнюю мудрость народа Израилева?  Правда его немного смущал тот факт что он, чисто русский человек, пользуется чужим, но не придал этому особого значения:  извечная истина не имеет границ. Коробков часто поднимался, взволновано и осторожно ходил по маленькой кухне, стараясь не шуметь, зная, что спавшая через стенку жена не одобрит его ночные бдения. Пенсионер лихорадочно потирал руки. Его знобило от ожидании неожиданных открытий  в осмысленном, прочно ложившихся на реальность. Коробков только что прочел  «Откровение от Иоанна» и в завывающей на улице буре видел предвестия уже начавшегося апокалипсиса.

  Пенсионер мягко, кошачьей поступью, ступал по обшарпанному паркету не гнувшимися в коленях ногах в скользких, домашней вязки чулках, вытертых на пятках и ступне: в стране стало туго с носками и тапками. Подкрался к окну. Осторожно отодвинул в сторонку капроновую сетку с пустыми бутылками из-под молока.  Как и носки, оно продавалось по талонам или спискам. Прилег впалой грудью на крашеный пожелтевшими цинковыми белилами подоконник и с ужасом, подслеповато  всматривался в холодную темноту, где уже, вовсю, бушевал внезапный ураган. Рвал лютой злобой нераскаянный мир, унося в небо сгустки визжащего греха. Коробкову стало очень страшно. И он пошел будить жену, чтобы успеть проститься с нею или умереть вместе.

...На Ордынке, в старом доме постройки царских времен, на третьем этаже тоже светилось окно. Что бы его увидеть нужно пройти во внутренний двор и пятно света сразу бросалось в глаза, потому что окно было единственно освещенным в эту ночь пятном на всю широкую стену, выкрашенную в неприятный  вокзальный цвет, с черными разводами плесени и трещинами по штукатурке. С нее вечно осыпался хрупкими лохмами розовый колер побелки.  А в квартире ровненько и нежно горела бледная свеча. Она прилеплена у маленькой иконки, а перед образом - старушка, божий одуванчик в выцветшем халатике, на коленях стоит. Проснулась она, молнией разбуженная. Привычно жует слова вялыми губами. Крестится.

- Хосподи, Сус-се Христе, наш! Сущий Отец на небесех! Прими молитву от рабы Твоея Евфимии! Спаси и сохрани грешный люд и Расеюшку. Ибо не ведают они, что творят…

Скорбный лик строго смотрел с ветхой доски,  через махонькие норки от прожорливого жучка шашела на преклоненную спину старушки и многозначительно молчал. Наверное, он и сам не знал, как и чем, ответить на ее молитву. А может и не собирался этого делать, был обижен на что-то. Ветер ударил в окно, стол дрогнул. Древняя икона замироточила сухой слезой из узорчатых норок глазниц,  так сыпется из истлевающей под забором колоды мельчайшая труха. Пахло горячим воском и старым картоном. Но оспенный лик не дрогнул и ничему не удивился. В эти годы люди вернули Его в возрожденные храмы, но изгнали из жизни. Не иначе, как девяностые годы стали праздником для Сатаны. И не только в России.
В комнатку вошла заспанная женщина. Зевала, машинально закрещивала пухлой рукой темный провал мягкого рта.

- Что не спишь, Фимушка? Иль привиделось что?

- Бесы…Сам Сатана спустился на землю и идет по улицам, – светлея лицом, приветливо ответила вещунья.

Женщина, вероятно хозяйка квартиры, охнула. Ухватилась за тяжелую грудь там где упало сердце, осела на кровать у стола, цапнула за его край занемевшей рукой.

- Господи! Уже ходит! Так скоро? Так и знала! Что ж будет теперь?

- А ничего не будет, – бойко отвечала прозорливица, - Не в первой это.  Матушка наша, Расеюшка, она ко всему привычная, переживет и это!

  Взволнованная хозяйка ушла. А ведунья ласково улыбнулась строгому лику на иконке, задула свечу. Хоть и жила она в своем светлом мире, отрешенная от хлопотной суеты будней, но понимала: сейчас людям трудно, на всем нужно экономить, даже на свечках. Легла в кровать и лежала с открытыми глазами, слушала бурю. Тихая, светлая. Жила ведунья по людям из милости, своего угла не имела. Платила словом добрым, улыбкой ласковой. Где сказку расскажет, а кому поможет: травками, наговорами. Умела косточку выбитую поправить, младенцев беспокойных на ночь заговаривала: орал малыш до посинения благим матом, а в руках целебных утихал, спал, пузыри пуская до утра.  И выздоравливал…

  Старушка не простая.  Речь у нее с недомолвками, с намеками. За это прослыла среди чувственных москвичей прозорливицей. Была ли она на деле вещуньей, никто не проверял. Но верили. Вера вещь удивительная, она в проверках не нуждается. В нее просто верят. Только потому, что так хочется.

…Свет дали с опозданием. Уже в шестом часу.