День пионерии

Школьные сезоны с сентября по май для нас троих были особым временем близкого общения, называемым «закадычной дружбой». Этимология слова «закадычный» не была определена, но суть фразеологизма не требовала разъяснений. Коллективный жизненный опыт помогал нам существовать в одиноком детском мире, балансируя на грани выживания. «Тройственный союз» решал все вопросы голосованием, будь то «полёт на Марс» или подготовка к занятиям в школе. Дружба сменялась короткими размолвками на почве «Кто тут главный?» и «А чё без меня?», затем возобновлялась на волне новых затей, где участников должно было быть не менее трёх. Лагеря конфликтующих всегда делились на два плюс один. Ссора двоих требовала моментальной тактической реакции по присоединению к своему лагерю нейтральной стороны, существующей неподалёку и ещё не подозревающей о своей значимости в новейшей истории. Игры до последней минуты перед выходом в школу были обычным явлением в жизни советских «беспризорников».
Вот и на этот раз, в самом начале прекрасного солнечного утра, под звуки горна в передаче «Утренняя зорька», мы собрались в дежурной квартире. Сегодня это была Галина «однёшка». Здесь, благодаря активной деловой позиции Галиного папы, я впервые столкнулась с понятием «организация жизненного пространства». Его чутьё к законам эргономики и страсть к функциональному зонированию поразили меня в самое сердце. Единственная жилая комната (она же спальня родителей, она же гостиная, она же мастерская) была оставлена за правообладателями. Кухню переоборудовали в детскую. Среди посудных полок, прикрытых ситцевыми занавесочками, Галин папа устроил сказочный девичий будуар, украшенный вязанками золотистого лука в изголовье и корзинами наливных яблочек под кроватью. Для того, чтобы лишний раз не беспокоить любимого ребёнка, заботливые родители предусмотрительно перенесли электрическую плиту в ванную комнату. Так что, намыливая голову, Галя могла вдохнуть аромат борща, помешиваемого тётей Шурой, и помахать ручкой папе, забежавшему почистить зубы. Такой семейный уклад представлялся мне идеальным для любящих людей.
Сегодняшнее изготовление сахарных петухов в форме, отлитой дядей Колей в «своём» цехе для забавы ненаглядной дочери, шло на ура, когда из радиоприёмника зазвучали мягкие голоса мужского дуэта. Ой, это же «Опять двадцать пять»! Значит, занятия начнутся через полчаса! Обнаружив отставание в графике, мы разомкнули форму ножом и, засунув ещё горячих петухов за щеку, бросились по домам.
— Девчонки, не забудьте, сегодня день пионерии!
Галин голос ещё метался эхом в подъездных стенах, а мы уже неслись по двору к заждавшимся хозяев портфелям. Требовалось всего-то натянуть белый фартук, завязать галстук и вовремя оказаться в актовом зале, где по знаменательному случаю проводился сбор дружины. Отработанная схема телепортации в школу действовала как часы.
— Та-ак, всё готово к катапультированию, а где же галстук? Ой, чёй-то он какой-то мятый, с огрызенными концами и жирными пятнами на самом видном месте!
Я сую его под одинокий медный кран в кухне, намыливаю хозяйственным мылом, жулькаю под ледяной струёй (горячей воды в системе водоснабжения в нашем городе ещё не существует).
— Ну, всё!
Галстук постиран, отжат в полотенце, расправлен на коленке.
— А теперь — сушить!
На круглый обеденный стол, укрытый розовой плюшевой скатертью с бордовой бахромой, брошено байковое одеяло, на него — галстук, сверху водружён утюг. Если его приподнять, то заметно, как лужицы воды на ацетатной ткани становятся матовыми, парят и исчезают прямо у меня на глазах. Так бы и любовалась. Но... Прогноз погоды из вездесущего радио напоминает, что звонок в школе забьётся в истерике через две минуты. Вылетаю!
Всё-таки я опоздала, отряд уже вернулся с линейки.
— Савичева, встань в угол!
Уставшая от моих проделок Антонина Матвеевна старается не волновать свою гипертонию.
Потеснив швабру в красном углу, у самого входа в класс, я подпираю стену и начинаю рассматривать всю честную компанию отстранённо, как театральный зритель. Оказывается, со стороны доски вид на процесс обучения отличается от привычного со второй парты у окна. Мой взгляд скользит по головам. Ращупкин списывает из чужой тетради. Вот записка пошла по рукам с задней парты на первую, от Пети к Вове. Интересно, классная это видит так же, как я? Идёт урок. Галя с Леной хитро перешёптываются, указывая пальцем на мои ноги, я перехватываю их взгляд, опускаю глаза вниз на туфли. Действительно смешно — они разные.
Антонина Матвеевна, стоя ко мне спиной, рассказывает про дроби, класс хихикает, кто-то ложится на парту, держась за живот. Усомнившись в том, что математика может вызвать такой ажиотаж, Антонина Матвеевна поворачивает голову в мою сторону. Секунду она разглядывает объект насмешек и, пройдя тест на сообразительность, присоединяется к общему веселью.
Жизнь налаживается!
Вечером, помахав на прощанье подругам зелёным портфелем, под небом, окрашенным закатным солнцем, я отправляюсь домой. Это один из тёплых весенних вечеров, когда всё вокруг становится умиротворённо розовым. Разомлевшие за день дома источают накопленное тепло, их сиреневые тени укрывают едва проклюнувшуюся зелень акаций от ночной прохлады.
На подходе к настежь распахнутым дверям подъезда я снова чувствую чей-то пристальный взгляд, испытываю напряжение и поднимаю голову. Соседская бабуся с балкона второго этажа походила бы на постового милиционера, если бы не цветастый халат да голубые панталоны, смешно спускающиеся до колен.
Я улыбаюсь и машу ей рукой, в надежде на взаимную вежливость.
— Баб Маш, ну что ещё?
Грозный кулак передаёт сигнал тревоги. Подъезд попахивает чем-то горелым. Обнаружив слабость в коленях и дрожь в руках, я толкаю дверь в собственную квартиру.
Молчаливая семейная сцена застаёт меня врасплох. Взгляды родителей, прикованные к странному образованию прямо посередине розовой скатерти, привлекают моё внимание к дыре в форме утюга. Её изящный контур с утончённым острым носиком, широким основанием и чёрной остекленевшей каёмочкой по всему периметру, кажется, завораживает не только меня, но и остальных свидетелей инсталляции. Секунды затишья перед бурей позволяют мне разглядеть тот же силуэт, спустившийся сквозь столешницу и отразившийся бурым пятном на крашеных досках соснового пола.
Весёленький утюжок теперь стоит в сторонке и просто сияет от удовольствия полированными стальными боками.
Я в восторге: «Вот это да! Как это у него получилось?»
Явление не даёт мне покоя ни снова в углу, ни ночью в постели. Дождавшись утра, почувствовав, что накал эмоций домочадцев пошёл на спад, максимально деликатно я пытаюсь выяснить у всё ещё мрачных родителей природу фокуса. С их слов, утюг, пройдя в атаке первый барьер, на подлёте к следующему смог выдернуть вилку из розетки — и тем самым спас наш дом и соседей от катастрофы.
Несколько последующих дней наш многоквартирный дом гудел, как улей, обсуждая шаткое материальное благополучие общины. Сочтя миновавшую угрозу за чудо, домовой комитет потребовал от родителей приставить ко мне ответственное лицо, и бабушка согласилась. Дежуря со мной до конца мая, она пришила поверх дыры в плюшевой скатерти заплату в виде розы из старого павловопосадского платка. По тому же случаю под столом появился домотканый коврик. Наша квартира стала уютней и заиграла новыми красками. Размеренная жизнь привела нервы родителей в порядок, и к лету уже никто кроме меня не вспоминал ту невероятную историю с приключениями утюга. Наступало время перемен, побуждая меня к размышлениям о парадоксальных явлениях за пределами рациональной логики.