Зов домашнего причала

Из цикла “Жизнь замечательных друзей”.

Не угнаться прежним годам за нынешними! Скоротечно настоящее время, припустило в отрыв от прошлого. Кажется, что только память и держит связь времён. Выхватит некий эпизод из потока событий и запомнит его. Иной раз и не понять, почему именно этот, не другой… Но раз уж запал в душу какой эпизод, значит, это и есть достаточный повод для того, чтоб переложить его на бумагу.

Год был 91-ый или, скорее, 92-ой… То есть на отходе-то был 91-ый, а когда траулер "Чаваньга" возвращался к родным берегам, то был уже 92-ой. Но тогда, в прошлом этот быстротечный миг казался долгими шестью месяцами. Работали в Баренцевом море. Смещались вслед за треской то ближе к Медвежьему, то к Колгуеву. И, пожалуй, всё, что отложилось в память о промысле, можно рассказать коротким стишком.
Облака слоистые словно из свинца
Кроют волн круговерть моря Баренца.
Ветер переменчивый гонит льдин стада.
День и ночь путина — рыбная страда!
Вдоль по изобате оттертрал скользит.
На мосту в потёмках штурманец не спит.
В глубине гуляет косяком треска.
К чёрту б ту романтику СэРТэМКа!

Улов сдали в Антверпене. Так повелось в нашем мире, заражённом недугом глобализации, что сырьё, в частности рыбные ресурсы, добывают русские. И, по большому счёту, не для себя.
С лёгким сердцем, с чувством выполненного долга и с пустым трюмом, обогнув Скандинавию, топали в Мурманск. По ходу часовой стрелки и также степенно, как та обходит циферблат, Нордкап проплыл в сизой дымке. Растаял за кормой его неталый снежный колпак. Сутки стали короче ещё на час, сравняв ход судовых часов с ходом курантов на Спасской башне. Солнце, обходя небосвод, не опускалось за горизонт. Впрочем, и подъём его полуденный был весьма далёк от зенита. Юго-западный уже отдул своё, а северо-восточный ветер видать ещё не принимался за работу. Стоял почти полный штиль. Команда предвкушала скорую встречу с родными. Это прекрасное единение двух редких идиллий: благодати в душах моряков и покоя природы!
— Так, ложимся в дрейф! — деловито скомандовал капитан, поднявшись на мостик.
Оглядев горизонты, пояснил:
— Не могу показаться в порту приписки на ржавой лохани! Давай, чиф, организуй покраску бортов!
Крах означенному единению идиллий! На исходе утренней вахты старшего помощника! Нет, не налетел внезапный шквал, но эта задержка, ох, некстати!

Капитан, Новиков Владимир Тихонович, был из Одессы. Сказать начистоту, он не ощущал уже источаемого серыми кольскими скалами, ещё не видимым визуально (только на радаре), материнского духа, так остро осязаемого всеми мурманчанами. Потому недооценил тот особый настрой — уже наконец ощутить под ногами родную твердь — который царил в экипаже последнюю неделю рейса.
С другой стороны, надо отдать должное Владимиру Тихоновичу. Он ответственно относился к состоянию вверенного ему судна. Следил за технической исправностью оборудования. Требовал, чтоб на судне соблюдали порядок и чистоту, которые хоть на сколько-нибудь возможны на промысловике. И в тот день мысль капитана была направлена на то, чтоб в конторе обратили внимание на справный статус СРТМ-К, который всего годом ранее тот принимал с новостроя в Херсоне. Ржавые же борта, а волны слизали начисто предыдущую покраску, несколько затеняли картину его заслуг.

Итак, в тот день за завтраком моряки узнали о задержке на неопределённое пока время. Ещё вечером ничего не предвещало, а тут на тебе — покраска корпуса! Объявили бы загодя да под воззванием "быстрее покрасим — раньше будем в Мурманске", дело бы пошло! Теперь же палубная команда "дружною гурьбою" лениво выволакивали из каптёрки двухсотлитровую железную бочку с шаровой краской, сооружали плоты для маляров, валики прилаживали на длинные древки… До обеда подготовку к покраске закончили, за бортом болтались два надувных кранца с установленной на них дощатой площадкой — это был импровизированный плот.
После обеда следовало начинать. Только где он — пылающий энтузиазм масс? Боцман и старпом были настроены к работе скептически. У них были основания не особо полагаться на райскую погоду в тех северных водах. Молодёжь, в отличие от умеренных скептиков, имела радикально-негативный настрой, который был скорее продиктован такими чувствами, как досада и нетерпение.
На мостик заступил молодой штурман. В судовом журнале появилась запись: "Второй помощник капитана Заика А.А. вахту принял". Капитан с крыла мостика важно наблюдал за разворотом покрасочных работ. Старпом на палубе отдавал напутствия морякам в виде инструктажа по технике безопасности. Наконец один из матросов спустился за борт, встал на импровизированный плот, потоптался там, балансируя, и, даже не пустив в ход валик, выбрался обратно на палубу.

— Нет, при такой волнишке красить стрёмно, — произнёс матрос Оракулов, такова была говорящая фамилия провидца.
Даже при полном отсутствии ветра морская зыбь, не особенно заметная с борта, доставляла существенный дискомфорт для того, кто был на плоту. Ведь судно, как водится в дрейфе, развернуло лагом к волне.
— Какие вы, к чёрту, моряки! Солдаты, пехота! — разрядил собственное негодование капитан с мостика. — Не умеете даже борт покрасить!
— Ну вас в баню, красьте сами! — огрызнулся матрос с вещей фамилией и поглядел в сторону моста. Остальные матросы поддержали Оракулова, кто словом, кто делом (в нашем случае бездействием). Старпом только развёл руками — жест вполне выразительный, и обращён он был тоже в сторону моста.
— Пожарники, пехота! Я сейчас сам вам покажу!

Вскоре капитан Новиков, стоя на плоту, лихо орудовал валиком, размазывая по ржавому железу шаровую краску. Надо отдать должное Владимиру Тихоновичу, у него поначалу неплохо получалось!
Поперечная качка траулера была не велика. Вертикальные перемещения плота от набегающей волны были еле заметны. Также незначительными были их горизонтальные перемещения друг относительно друга. Плот то отдалялся, то приближался к борту на разных уровнях. Капитан приноровился к этим колебаниям. Практически не прилагая усилий, просто опирался на длинное древко, валик сам катался, краска покрывала поверхность борта. Изредка раскатывал валик в жестяном поддоне с краской, да не спеша перебирал древко руками. То на себя, то от себя — поочерёдно. Работа шла сама собой. Народ, стоящий у борта, был посрамлён. С лица одного Оракулова не сходила ироничная улыбка. Нет, постойте, ещё улыбался вахтенный штурман! Теперь он стоял на крыле мостика и наслаждался сказочной абсурдностью происходящего.

В какой-то момент очередная волна отогнала плот от борта чуть дальше. Капитан перебирал руками вдоль древка, перебирал, и… древко закончилось. Он, потеряв третью точку опоры, рухнул и ушёл под воду.
— Капитан за бортом! — Молниеносно среагировал вахтенный штурман.
Владимира Тихоновича подтянули закреплённым за страховочный пояс спасательным линем. Два моряка спрыгнули на плот и выдернули его из воды. Недвижимое тело переправили на палубу. Штурман попросил машинёров, чтоб те дали пар в парилку, и помогал нести капитана в баню.
Надо отдать должное Владимиру Тихоновичу (повторюсь снова), он быстро восстановил присутствие духа, хотя ноги, сведённые судорогой, не отпускало.
— А ничего, водичка не сильно холодная, хотя бодрит, — пошутил капитан.
— Да, на термометре в машине плюс четыре, — согласился подоспевший дед, — бывает и ниже.
Драматизм уже уступил место комизму.
— А как же с покраской, Владимир Тихонович? — задал каверзный вопрос (и где-то с подстёбом) второй помощник Заика.
— Ну её нах, покраску, Андрей Анатольевич! — опять вспылил капитан, на сей раз в шутку. — Идём в Мурманск!
Это итожащее восклицание кэпа было воспринято как команда.

Следующим днём, к восторженной радости экипажа, "Чаваньга" ошвартовалась в Мурманске на южных причалах. Все спешили покинуть судно, чтоб скорей оказаться дома в кругу близких. Капитан, попарившись в баньке, полностью оправился от экстремального купания. В конце концов надо(!) отдать должное Владимиру Тихоновичу.
Но на берег он не спешил — некуда.

Второй помощник освободился только часам к трём ночи. И несмотря на поздний час, всё же собрался домой. Как иначе? Радостные эмоции, кипевшие внутри него, всё равно не дали бы заснуть.
Когда Андрей с сумкой через плечо, в полном одиночестве, оказался за проходной порта, ни одной машины здесь не было. Он шёл вдоль пустынного шоссе. Хоть пёхом, но скорее домой! Наконец послышался шум мотора. Бортовой газон обогнал одинокого пешехода и остановился. Это был грузовик коммунальной службы, который собирал пищевые отходы по жилым домам (стояли специальные вёдра между этажей).
— Подвезите, братцы!
— В кабине места нет. Коли не побрезгуешь, полезай в кузов!
В кузове было грязно и воняло, зато грела мысль, что уже совсем скоро он будет дома.

27 марта 2023 года.