Short story 26 Грустное, немного из детства

Страх одиночества – у каждого свой и каждому он присущ, в той или иной степени.
Всю свою сознательную жизнь я боялась.
Я только что поняла это.
Слава Богу! Лучше поздно, чем никогда.
Я боялась быть нелюбимой, боялась одиночества.
Все родом из детства.
Когда я была маленькая, в возрасте 3-х лет, мой папа уехал служить в Монголию. Мы с мамой позже поехали к нему. И так как городок был военный, жилья много не было. Мы жили в квартире на соседей. Одна комната была у нас, две других у соседей– у них было две дочки.
В садике мест не было. Папа же ходил на работу, маме тоже место дали. А меня оставляли дома одну. Я до сих пор помню этот ковер, который лежал на расправленном диване, он служил нам кроватью и мне местом для игр.
День мой проходил так. Я просыпалась одна, умывалась, шла на кухню. На батарее в кастрюле стояла теплая еда, для меня. Я накладывала есть и смотрела на одинокое дерево в окне. Это дерево было такое серое и одинокое, мимо простилалась пешеходная дорожка среди зеленой травки, вытоптанная прохожими. Ела я без аппетита, просто потому что мне сказали есть, поэтому и ела. Я растягивала момент завтрака, чтобы время прошло быстрее и наступил обед. В обед приходила мама. Я очень ждала кого – нибудь, мне было скучно. Я испытывала чувство страха в этой квартире с высоченными большими потолками и скрипучим полом. Длинный коридор всегда таил в себе опасность, из –за угла мог быстро пробежать кто-нибудь чужой – мне так казалось. Закончив прием пищи, я убирала тарелку в раковину и направлялась в нашу комнату с покрывалом – ковром на диване. Я старалась идти не слышно, прислушиваясь к тому, что твориться за входной дверью. Мне было приятно слышать, что там рядом есть люди, что кто-то поднимается по лестнице. Я ощущала, что я не одна.
Приходя в нашу комнату, я смотрела в окно. Я сильно скучала и грустила. Я не могла придумать себе игру, я просто ждала. Я смотрела на часы и стрелку на часах, переводя взгляд на прохожих и рассматривая их. Я предугадывала кто они такие, какая у кого семья. Это была игра, в которую я играла по утрам.
В квартире было холодно и меня одевали очень тепло. Но одежда не спасала, лицо и нос мерзли. Рукам тоже было холодно. Так проходило пол дня. После этого, неожиданно, как это всегда бывает: когда я уже переставала ждать, кто-то приходил. Я слышала звук ключа в скважине замка. Я поднимала голову и, как правило, видела маму.  Иногда это была старшая дочка соседей, у которой по той или иной причине отменили школьный урок.
Мама всегда улыбалась и в торопях обнимала меня. И хоть я бежала к ней навстречу, в душе мне становилось еще грустнее, уже в том моменте я начинала испытывать чувство сожаления о том, что скоро все равно это закончится и чувство страха – опят остаться одной. Я знала, что она снова скоро уйдет.
Мама кормила меня и читала книжку. Когда я просыпалась, ее уже не было. Я опять шла на кухню, как сказала мама, пила чай с какими-то сладостями и, возвращаясь в комнату, опять начиная ждать. Все дни мои пролетали в одиночестве и ожидании, но я, как трехлетний ребенок, не понимала этого и быстро забывала, когда приходили родители.
Я всегда радовалась, особенно папе. Я очень боялась его и радовалась тому, что он приходил. Каждый свой приход он дарил мне кучу эмоций, то делая из пальцев пистолеты и стреляя из них, то как – нибудь смешно называя меня, и всегда поднимая на руки, кружил над головой. И я забывалась и наслаждалась домашним уютом и теплом.
Потом приходили соседи и дом наполнялся людьми. Все суетились, торопились и что-то делали. Улыбались и ругались. Я чувствовала жизнь в этом доме. Но это было недолго и вновь приходилось готовиться ко сну. Я не любила это время. Я знала, что завтра наступит новый день. День одиночества и страха, день ожидания и потери. Поэтому, когда мы лежали в кровати, я долго не могла уснуть. Лишь только притворялась спящей, из-за того, что родители будут меня ругать, если я не буду спать.
Но я не могла сказать это родителям, я почему-то думала, что у меня нет выбора. В таком возрасте, наверное, все так думают. И я послушно принимала все, что со мной происходит.
Я не говорила, как мне плохо. Я переживала свои чувства одна. Мне было страшно расстроить родителей.
И вся эта ситуация, естественно нанесли достаточно глубокую травму и оставили свой след.
Как?
Я стала бояться одиночества. Стала испытывать страх быть нелюбимой. Я знаю, что ко мне обязательно придут. А потом обязательно уйдут. Но я должна ждать. Молча ждать и не просить, и не говорить.
Я так и живу до сих пор.
Если я начинаю просить, я испытываю чувство вины и стыда перед людьми за свои желания, в свою очередь мною движет страх одиночества. Я боюсь, что они не будут общаться со мной и я останусь одна.
Интересно, если бы я тогда открылась. Сказала родителям, что я боюсь оставаться одна, кричала, плакала, заявляла о своих естественных потребностях, имея на это полное право, законом Российской Федерации данное. Что бы тогда было?
Я бы плакала от скуки взахлеб и кричала, что не останусь одна. Не поддаваясь на мамины манипуляции, отказывалась сидеть одна, ну бежала в подъезд, кричала бы и стучала к соседям. Что бы было? Было бы то, что все обо мне бы позаботились. Со мной сидела бы бабушка или мама уволилась бы с работы, а может я бы ходила с мамой на работу, это уже второй вопрос. Да, родители бы оскорбляли и ругались и вполне возможно травили меня и надсмехались надо мной.  Но я бы не испытывала этих диких чувств, которые впоследствии в более зрелом возрасте привели меня к приступам панической атаки и повышенной тревожности и новящевым мыслям.  Возможно тогда я бы стала жертвой газлайтинга внутри семьи. Ведь когда люди на практике решаются оставить трехлетнего ребенка одного дома в угоду своих собственных потребностей, они психологически могут навредить ему еще больше.
Кому бы тогда было плохо? Им в первую очередь. И правильнее сказать не плохо, а по другому. А вот мне бы точно было б лучше.
А позже, когда мои родители, продолжали, не зная горя со своим послушным ребенком..продолжали ругаться, потому что мама ревновала, папа встречался с другой женщиной, на пельмени к которой водил меня обедать. А мама потом нашла себе мужчину, с которым мы вместе гуляли. И как это называется?
А потом вечером, когда мы ложились спать, они начинали грубо выяснять отношения, лежа в своей кровати, жестоко ссорясь друг с другом. А я спала в этой же комнате на раскладывающемся кресле и тихо плакала, чтобы не услышали, что я не сплю, потому что наругают. Я знала, что если они поговорят, поругаются, то наутро они помирятся. А если я не дам им поговорить, то я буду виновата в том, что они разведутся и я опять останусь одна. Факт того, что я испытывала чувство одиночества, страх быть брошенной и вообще это дикость при ребенке ругаться – это их не волновало. И это естественно, я же не говорила об этом. А если бы сказала, вполне возможно, я бы не испытывала боязнь темноты до 25 лет  и у меня не было бы вышеназванных чувств. А родители бы думали обо мне, а не о чужих дядях и тетях.