Авиаторы

Пустующий летний двор уныло заглядывал веткой клёна в кухонное окно. Сегодняшнее утреннее чаепитие подходило к стадии «…и нечего тут рассиживаться!». Растягивая удовольствие, я положила кусок сахара за щеку. Остывающий чай томился в ожидании финала. «Пить или не пить?» Я прищурила один глаз, изучая видение по ту сторону ёмкости с сомнительным напитком. Через толщу воды на меня смотрело выпуклое изображение цветочка с бабушкиного фартука. При повороте стакана его стебли дрогнули и потянулись в моём направлении щупальцами заправского монстра. Я передвинула оптический прибор к открытому окну. Панорама за ним всколыхнулась вместе с чайной волной и потекла вслед за импровизированным объективом. Грани стакана разбили изображение на кадры, увеличивая интересующие меня объекты и сводя на нет образы героев второго плана.
— Понятненько! Будто снимаешь кино!
Варианты сами шли в руки. Вот в поле зрения появился соседский кот, из него можно сделать воздухоплавателя, если сплести корзину и привязать её к воздушному шару, а в неё посадить кота и отпустить на волю ветра. К несчастью, на сегодняшний день ни воздушного шара, ни корзины у меня не было. Если засунуть кота в кусок водосточной трубы и подождать, пока он вылезет с другой стороны, то можно будет представить его метростроевцем. А ещё можно, при выполнении определённых условий, — пожарным! «Где тут ассистенты?» На коммунальной кухне собралась компания утренних завсегдатаев: мы с соседским Васьком, дед с газетой и бабушка с тазиком горячей воды для мытья посуды. Очередной ошпаренный кипятком, перевернутый в полёте стакан присел на клеёнку обеденного стола и, плюясь пузырями, пополз прямёхонько к деду. Стакан двигался по озерцу разлитой воды между вздыбившимися порезами скатерти в границах фарватера. Я приросла к табурету. Внутренний голос надавил на нервы: «Спокойно, Маруся!» Если бы я жила в тёмные века, точно бы описалась от страха.
Рыжие дедовы брови приподнялись, глаза сквозь стёкла роговых очков залюбовались смельчаком, лучики морщин разбежались по веснушчатому лицу.
— Сегодня пойдёте картошку тяпать! — тяжёлая бабушкина рука перехватила беглеца, вернула его в строй и накрыла тряпочкой. Подперев спиной белёную печь, она разглядывала нас, оценивала свои шансы на успех. — Вона вёдро какой стоит. Пора уже! Зимой чего есть будете?
Дед пожал плечами. В нашем доме приказы не обсуждались. Его взгляд расфокусировался и вернулся к утреннему чтению. Очки подтвердили непротивление, съехав на кончик длинного носа.
— Что это такое: «тяпать»? — я была согласна на любое приключение, кроме дворовой скуки.
— А мне можно тяпать с вами? — Васёк напрягся в ожидании положительного решения со стороны главнокомандующего. Перехватывая инициативу, дед встал из-за стола.
— Можно всем! — он шлёпнул рукой по очередному постановлению ЦК. — Выбора у нас всё равно нет!
— Уррра, собираемся!
Мы высыпали в коридор, туда, где под самым потолком на вбитых в стену гвоздях висело добро, не нашедшее себе места в перенаселённых гнездах жильцов коммуналки. Среди жестяных ванн, тазов, стремянок мы обнаружили два велосипеда. Нас было трое. Ваську доставался маленький «Школьник». Большой «Урал» должен был нести нас с дедом, авоську с едой и тяпки — странные штуки, напрямую связанные с глаголом «тяпать». Через полчаса головы тяпок были завязаны старыми бабусиными фартуками, древки примотаны к раме велосипеда.
— Трогай!
Бутылка кваса, высунув голову в дыру плетёной авоськи, весело булькнула, коснувшись дедовых колен.
Моё место на багажнике велосипеда было недостаточно комфортным, чтобы наслаждаться пейзажами, но вполне пригодным для передыха на марафоне. В пути, отсидев себе клеймо жёстких прутьев на попе, я спрыгивала на землю, бежала следом. Хозяева транспортных средств терпеливо переходили на первую скорость, а то и вовсе останавливались. Утреннее солнце щурило нам глаза. Ветерок шевелил волосы на шее и руках, и в нём уже не было весенней свежести, но чувствовался бог весть откуда занесённый в Сибирь зной. Тепло волной ударяло в спину, проникало внутрь живота, ища место, где, свернувшись калачиком, оно смогло бы пролежать до глухих морозов, чтобы однажды вдруг напомнить о запахах и красках лета.
Впереди замаячило заводское лётное поле. Деревянные покосившиеся столбы поддерживали сползающую поржавевшую сетку. Надпись на воротах гласила: «СТОЙ! Военный объект». Подскакивая на высохшей колее полевой дороги, цепляя сандалиями ржавую глину, разгоняя ящериц по хрустящему сухостою, я добралась до попутчиков и, запыхавшись, вновь запрыгнула на багажник:
— Эге-гей! Поехали!
Большая лужа, оставшаяся после вчерашнего ливня, покрылась задумчивой рябью. Отражённая в ней смотровая вышка всколыхнулась и стала эфемерной. Никто не торопился обращать на меня внимание. Мной явно что-то было упущено.
«Ну и дела!» По обрывкам фраз стало понятным, что речь идёт о летательных аппаратах. «Без меня?!»
Васёк — давний член клуба авиамоделирования. Картонная папочка под мышкой и задумчивый взгляд порой намекали мне на нарастающую между нами дистанцию. Всё чаще я замечала, что моё место рядом с дедом занятоё и я будто начала исчезать из круга их интересов. Вот и сейчас, превратившись в слух, подстёгнутая лёгкой обидой, я тащилась за ними, наматывая на ус новые термины, определённо задавшись целью восстановить своё доброе имя среди равных. «Всё есть в журнале “Сделай сам”! — твердил мозг. — Дайте только вернуться! И завтра вы у меня получите лонжероны с элеронами!»
Разгоняющийся по бетонке самолёт взорвал тишину. За секунды звук вырос до крайних пределов, заставил нас зажать уши ладонями, мы кричали друг другу, пытаясь передать эмоции, вызванные чудо-техникой. Радостное возбуждение одарило меня ощущением причастности к техническому прогрессу, происходившему прямо на моих глазах. Всё услышанное по радио о том, как наша страна семимильными шагами идёт к коммунизму, наращивая военную мощь, стало вдруг осязаемым. Мне казалось, что и не идёт, а просто летит и меня ещё тащит за собой, заставляя переживать турбулентность на восходящем потоке. Самолёт исчез. Чувство восторга сменилось тревогой о возможной войне. Среди абсолютной тишины мимо попрыгал кузнечик, решив дилемму в пользу сегодняшнего мирного дня.
Тяпка — инструмент сложной конфигурации. Исследовав природу объекта, выслушав лекцию по технике безопасности, первым же ударом я нанесла урон своему телу. Эта зараза на подлёте к картофельному кусту изменила траекторию и резанула по сандалию, слегка зацепив кожу на стопе. Дед назвал это членовредительством, признал мою профессиональную непригодность и отправил «накрывать поляну».
С удовольствием оглядев на прощанье делянку, я обнаружила, что проходя мимо пруда, она поднимается на бугор и исчезает за горизонтом в неведомой дали, а потому посчитала, что торопиться нам некуда. Взволнованная тень бледно-зелёной ивовой кроны указала место бивуака, образовав лёгкую завесу от полуденного солнца. Я расстелила розовое одеяльце, выставила бутылку с тёплым квасом, буханку хлеба с перьями зелёного лука и варёные яйца.
Немудрёный полевой обед затянулся, сморив негой летнего полдня. Мы лежали на тёплой земле, заложив руки за головы. Сквозь листья ветлы просматривалось голубое небо и самолёт, выписывающий в воздухе пируэты. Лётчик-испытатель, казалось, старался угодить зрителям неожиданными кульбитами. Красота представления смирила нас с пугающими прежде звуками, теперь они стали обязательным оркестровым сопровождением к цирковой программе.
— Может, нам самолёт построить?
Предложение деда ударом литавр в финальном аккорде выдернуло нас из дремоты. Мы с Васьком сели, уставившись на идеолога. Передо мной пронеслась вереница образов будущей машины, нашего триумфа с фотографиями на стальном крыле и на фюзеляже со звёздами. Смутившись произведённым впечатлением, дед исправил формулировку:
— Самолетик! Модель!
— А-а-а, ну так бы и сказал.
Я приняла исходное положение. Говорить было не о чем. День погас. Крошечная птичка, путающаяся в ивовых ветвях, наивно щебетала о счастье. Утки в деревенском пруду возились с делёжкой придонной снеди. Не в силах смириться с разочарованием, я покинула группу и побрела к воде. Зелёная тина превратила край озерца в болотце. Здесь же, присев на поваленном полусгнившем бревне, можно было помыть руки и опустить ноги в воду, успокоить саднящую рану на стопе и в сердце.
— А что, может быть, эта идея не так уж плоха?
Судя по шуршанию за спиной, созидательный процесс уже начался.
— Маруся, а ну, поди сюда!
— Наконец-то!
Долгожданный призыв деда обеспечил мне шанс к возвращению. Взяв паузу, я выбрала самый плоский камешек, бросила его по касательной к поверхности озерца. Оставляя круги на воде, голыш, словно лягушка, поскакал к противоположному берегу.
— Маляром будешь?
Я не обиделась. Ведь на дедовом родном языке это слово означало художник, человек, который может превратить их маленькую неказистую модельку в настоящий шедевр.
— Маляром буду!
— А теперь купаться!
Наш восторженный отклик на призыв вожака произвёл волну протеста, прокатившуюся по картофельному полю. На соседних делянках задремавшие было в работе люди откликнулись в нервном развороте. На наших глазах гремучая смесь зависти и справедливого укора честных земледельцев переросла в возмущение, которое так и не посмело сорваться с уст, скорбящих о свободе.
Заводской гудок разлился по округе и объявил о конце смены. Пора в обратный путь. Через некоторое время мы присоединились к шумной братии рабочих, примерив на себя их трудовую славу. Проносясь мимо нашего поселка, людская река выплеснула нас на порог родного дома прямо к бабушкиным ногам.
— Ну что, много сделали?
— Много.
— А много ли ещё осталось?
— Много!
С тех пор мы зачастили из дедовой мастерской на картофельное поле. Признаться бабушке в праздном времяпровождении было сродни навлечь на себя вселенское горе. Благо за прополкой шло окучивание, за ним второе, до осени было ещё далеко, и мы надеялись наверстать упущенное после запуска летательного аппарата. Не вдаваясь в конструктивные особенности модели, я лакировала и раскрашивала самолетик, как могла. Дед его шлифовал, и снова я покрывала его лаком. Васёк приобретал навыки помощника конструктора в микроскопическом масштабе на щепочках, резиночках и крючочках. Лето проплывало мимо нас, мы о нём не жалели.
И вот однажды Васёк взял самолет в руки, дед поджег фитиль, я придержала пятидесятиметровый леер в руках, натягивая его, как поводок. По дедовой команде Васёк побежал против ветра, держа модель носом вверх, пытаясь поймать восходящий поток. Верёвка разматывалась и разматывалась, вот и конец… Я двинулась следом, боясь прервать поступательное движение машины. Вдруг ветер выхватил самолёт из рук Васька и подбросил на огромную высоту. Наши головы закружились в ритме нарезаемых самолётом кругов. Дыханье перехватило. Сердце застучало от восторга. Летит!!! Самолёт, покружив отведенное фитилём время, поднял стабилизатор, тот должен был снизить скорость и заставить модель приземлиться. На наших глазах машина начала мягкий спуск, но на подлёте к краю поля она повторила контур поднимающегося рельефа, зацепила движение воздуха вверх и неожиданно взвилась.
«Весёленькое дельце!» Мы засмеялись. Сделав ещё круг, самолет повторил манёвр и вышел на следующий уровень.
Наше беспокойство нарастало вместе с набираемой самолётом высотой. А он всё кружил и кружил, как будто не мог решиться на побег. Он любовался нами у пруда с утками и лохматой ветлой, картофельным простором и людьми с тяпками. Вот он поднялся к серебряной паутине небесного свода, качнул на солнце в последний раз крыльями и ушёл из поля видимости. Дед было вскочил на велосипед, попытался догнать беглеца. «Да куда там!» Его след уже простыл. Опустив глаза на линию горизонта, я сфокусировала взгляд на знакомом силуэте. По зеленым лоскутам делянок, приложив руку козырьком ко лбу, явно кого-то выглядывая, шла бабушка.