Глава 9. Спектакль
Глава 9
-----------------------------------
"Чудесно, – удручённо думал Инауро, помогая монахине ставить палатку. – И что это мне вдруг приспичило сталкивать их лбами? Словно подначивал кто. Ведь ясно же, Лу помочь мне пыталась, защищала, к мусорщикам пришла, хотя знала, что может там погибнуть. В пустыне готова была заживо изжариться, а меня всё равно спасала. Зачем же я её злил?"
Ещё возле зыбучих песков, после некрасивой стычки Лускус со старухой, он хотел было догнать её, вернуть или уйти с ней – неважно, но почему-то замешкался.
Он уже не помнил почему. То ли монахиня ему что-то сказала, то ли он сам обиделся, то ли не поверил, что она действительно сможет бросить его после всего того, через что они вместе прошли, но, когда он опомнился, Лускус нигде не было. Он даже не заметил, в какую сторону та ушла. Побежал следом – и не нашёл. А старуха всё говорила: "ох уж эти проводники, все такие своенравные да гонористые, бед с ними не оберёшься", "не стоит эта девчонка твоего волнения", "теперь ужо вдвоём пойдём". Он слушал её и молчал, почти час не хотел уходить.
Сперва Инауро опасался, что Лускус вернётся, а их там уже нет. Потом начал бояться, что она снова в зыбучие пески провалилась, а он не увидел и не спас её. Впрочем, старуха его заверила, будто Лускус благополучно дошла до верёвки, по которой они спускались, и наверх поднялась, но в это слабо верилось. Во-первых, слишком уж быстро она исчезла, а во-вторых, верёвка так и осталась висеть на прежнем месте. Вряд ли бы проводница её так просто там оставила.
- Когда я ещё в послушницах числилась, – донёсся до него голос монахини, – мы с покойной матушкой, мир праху её, частенько в Радужные Пески Ириды хаживали. Тут по весне такие цветы чудные растут, голубые-преголубые…
- Что? – рассеянно переспросил Инауро.
Старуха улыбалась ровными белыми зубами и выглядела умиротворённой.
- Да не тревожься ты попусту, сынок. Что ни делается, всё к лучшему. Ничего с твоей подружкой не случится. Она вон боевая какая и крепкая. Вернётся в город и другого попутчика себе сыщет.
- Она не любит возвращаться, – тихо отозвался путник и нахмурился.
Жар постепенно спадал, небо наливалось глубоким фиолетовым и россыпи далёких созвездий на нём проступали всё отчётливее. Они катились по бесконечному небосводу точно рассыпанные жемчужные бусины, время от времени скрываясь за перламутром фрактальных облаков, а вокруг было так тихо, что слышалось, как обсыпаются с барханов миллиарды светлых песчинок. За последнюю пару часов над пустошью лишь один раз пронёсся низкий протяжный звук, похожий на вой огромного неизвестного зверя, но старая монахиня доходчиво объяснила, что такой гул издают заводские трубы, когда для обогрева цехов пускают под напором пар. Инауро не стал выспрашивать подробности, решив, что пусть это и правда лучше будут заводы.
Его новая знакомая оказалась не в меру говорливой и на удивление прожорливой. Она безостановочно чавкала сэндвичами, хлюпала сырыми устрицами, хрустела орешками, жевала финики, плющила губами крупные чёрные виноградины и все два часа подряд, в промежутках между поглощением еды о чём-то рассказывала. Она говорила про волшебные леса, где проживают прекрасные птицы с ногами как у львов. Про подземные реки, несущие выздоровление любому, кто из них отопьёт. Про великое космическое древо жизни в пустынных чёрных землях. Про танцующих водяных дев, про непознаваемость жизни и силу человеческой души, про судьбу и предназначение, про смирение и великую награду за него… ну и, разумеется, через предложение вспоминала свою "покойную матушку, которая вознеслась всего полста лет назад и теперь пребывает в счастливой благодати нескончаемого творения".
Инауро слушал её в пол-уха и отказывался от любых угощений. Есть ему почему-то совсем не хотелось, а все мысли были заняты неожиданно открывшейся перед ним перспективой посмертия.
"Нет, ну однозначно, куда проще жить на свете, когда о таком не задумываешься, – рассуждал он. – Вот типа есть у тебя чёткий план на будущее. Тебе надо поесть, желательно вкусно и сытно, отдохнуть, пообщаться с интересными людьми, сходить на работу, заработать денег, оплатить счета, купить новые штаны с телефоном и куртку на зиму. А тут что? Ничего же не понятно вообще. Куда идти? Зачем? Ты же, блин, уже умер. Ну какие у мертвеца могут быть похождения, приключения и цели?"
Он достал из пачки последнюю сигарету, некоторое время вертел её в пальцах, затем убрал обратно.
"Надо было всё же дочитать тибетскую книгу мёртвых…" – подумал он и сам этой мысли удивился.
- …Вот и выходит, что токмо душевно чистый человек сумеет спасти того, кто в нём сокрыт, – задушевным голосом заявила сидящая напротив него монахиня, как бы подытоживая свой рассказ, за ходом которого погружённый в свои мысли путник совсем не следил. – Поверь моему опыту, ты беспременно смог бы, сынок. Вижу, незлобивый ты человек и сердце твоё ещё не в конец очерствелое. Вон ты как за грубиянку ту хвостатую переживаешь. А ведь она кинула тебя по собственной воле, ни минуты о судьбинушке твоей не раздумывая.
Путник поморщился. Разглагольствовать на эту тему с не в меру болтливой старухой ему совсем не хотелось.
Та заметила его реакцию и притихла.
В стремительно теряющем краски небе у самого горизонта беззвучно сверкнула и сразу погасла яркая розовая вспышка, за ней ещё одна.
- Глянь-ка, опять странники пожаловали. Многовато их стало нынче, – с улыбкой проговорила старуха, сгребла в мятый пакетик опустевшие устричные раковины и выудила из рюкзака большой термос с кофе. – Давай может по чашечке для согрева?
Инауро молча кивнул, хоть и не понял взаимосвязи между кофе, вспышками в небе и какими-то "странниками". Он смотрел, как справа неторопливо катится ночная мгла. Он видел это явление уже в третий раз, но менее жутко от этого ему не становилось. Словно живой густой туман, темнота стелилась понизу и заполняла бреши между пологими завитками барханов, шла волнами, слоилась и замирала на немыслимой высоте как стоячая вода.
Когда она наконец докатилась до них и накрыла с головой, из виду исчезло не только фиолетовое небо с отблесками плывущих в бескрайней пустоте космоса незнакомых созвездий, но и вся локация целиком.
Путник на несколько секунд задержал дыхание, затем осторожно втянул воздух в лёгкие и, закашлявшись, прикрыл лицо рукавом. Вокруг него теперь была лишь непроницаемая серая мгла, которая шевелилась, мерцала и шуршала, будто в воздух разом поднялись тонны вибрирующих песчинок.
- Подводный мир, – глухо проговорил себе в рукав Инауро.
- Что говоришь, миленький? – чуть подрагивающие узловатые пальцы монахини протягивали ему мятую жестяную кружку, остальные нюансы таяли в окружающем полумраке.
- Да просто ощущение странное. Словно мы на глубине океана.
Путник взял кружку, почувствовал, как от уплотнившегося серого воздуха отчётливо першит в горле, быстро отпил, обжёгся, чуть скривился от кофейной горечи.
- Звуки такие глухие и воздух густой, вязкий, почти вода, – пояснил он. – Кажется, что можно оттолкнуться ногами и медленно поплыть.
- Как рыбка, – поддакнула старуха.
"Какая, к чёрту, рыбка?" – наморщился Инауро, но снова промолчал и спрятал нос в рукав.
- Всё выше и выше, до самой луны, – нараспев продолжала монахиня, копошась в своём бездонном рюкзаке. – Покойная матушка, мир праху её, помнится, всё говаривала, что луна это око Матери-Вселенной. Мол, сидит она там на самом краешке мироздания, судьбы наши узором вышивает и всё-то ей сверху видно. И мысли человеческие, и желания, и поступки.
- А ночи здесь всегда такие? – торопливо перебил Инауро, не желая больше слушать однообразные истории про покойную матушку.
- Что? А, ночи… Нет, сынок, ночей здесь не бывает, только сумерки. Время на перепутье. Пограничное время между прошлым и будущим. В это время все мы балансируем на тоненькой ниточке. И ты, и я, и подружка твоя бывшая.
Старуха громко отхлебнула раскалённый кофе, почмокала губами.
- Слышишь, как шепчет сумрак? Это язык мёртвых, мальчик мой. Тех, кто испугался, сглупил и в предназначение своё не поверил. Отверженные, безликие, лишённые разума, но ещё живые бестелесные тени, что скользят по земле, заполняют собой ущелья и выемки в земле, обвивают деревья и укрывают реки. Сумерки – это время беседы с усопшими, дорогой мой мальчик, – её улыбка серпом сверкнула в полумраке. – Но не надо бояться.
"…Надо…" – тонким, едва различимым отзвуком прошелестел воздух слева.
"…Бояться…" – на грани слышимости сказало справа.
Инауро вздрогнул и, рефлекторно прижав кружку к груди, зашарил глазами по сторонам. Ему вдруг показалось, что это не просто увязшее в сгустившейся тьме эхо, а реальные голоса, которые зачем-то пытаются перекричать старуху.
- Не надо бояться, – продолжая белозубо улыбаться повторила та. – Нежити не несут в себе ничего дурного. Они для нас не угроза и не зло, а лишь тайная сторона этого прекрасного хаотичного мира, наполненного невиданной доселе жизнью. Они оберегают нас от всяких глупостей, дают нам цель и смысл. Просто откройся им, доверься и ты войдёшь в гармонию со всем этим непостижимым миром.
Теперь трогаться с места было действительно опасно. По правилам так вообще следовало окопаться прямо в песке и дежурить до рассвета по очереди.
"Было бы с кем, – хмыкнула проводница и коротким движением поправила плотную тканевую повязку на лице. – Капец, я, конечно, дура полоумная, додумалась в сумерки новичка наедине с неизвестной шушерой оставить…"
Она лежала на животе у кромки невысокого бархана под прикрытием стелющегося кустарника, подложив обе ладони под задранный вверх подбородок – обманчиво расслабленная, точно загорающая на пляже, – и ни на секунду не сводила взгляда с пары размытых силуэтов впереди. Носки её ботинок глубоко зарылись в песок, не давая потерять равновесие и сползти ниже, кончик хвоста подрагивал, плечи и спину стянуло напряжением.
Время мёртвых, как называл сумерки один из старинных приятелей Лускус, всех заставляло держаться вместе и быть настороже. Этот неясный тихий ужас, с которым не могло справиться ни забытье сна, ни даже сильнейшее оружие против страха – смех, приходил и к верящему в призраков, и к не верящему в них. Людей словно бы разом прибивало к земле – даже не понимая, в чём, собственно, дело, путники замирали и боялись лишний раз шелохнуться, проводники становились дёрганными и злыми, а смотрителей обуревала смутная тоска. Мало кто из них умел расшифровывать трансляции "некрофона", однако каждый понимал – вокруг не просто тьма.
Сумерки напрягали даже животных. Едва только окружающее пространство накрывало нескончаемым фоновым шумом, а атмосфера становилась малопригодной для дыхания, вся мелкая фауна междумирья уходила в норы, а те, что не успели, превращались в лёгкую добычу. Дезориентированные, ослепшие, лишённые возможности своевременно отличать реальные угрозы от ложных, застигнутые врасплох твари теряли ориентацию в пространстве и зачастую попросту застывали на месте, будто воздух для них превращался в стену, которую невозможно преодолеть. С одной стороны это сильно облегчало ночную охоту, с другой – возникала высокая вероятность наткнуться на хищника поэффективней. К примеру, очень неплохо, даже, можно сказать, вольготно, в тёмное время суток чувствовали себя порождённые Зоной чудища. Их нападения учащались во много раз, и эти атаки всегда оказывались более безумными, более кровавыми и куда более изощрёнными, нежели днём. Словно бы сумерки окончательно сводили порожденцев с ума.
"Время позднего ужина", – хмуро подумала Лускус, наблюдая как сгорбленный силуэт старухи передаёт что-то сидящему напротив силуэту путника.
Если бабка не врала и на самом деле являлась той, за кого себя выдавала, наивный рыжий парень находился сейчас в смертельной опасности.
Ведьм в междумирье уважали, но в то же время сторонились и даже откровенно побаивались. Особенно одиноких. Особенно старых. Ведь их одиночество могло означать в этом мире лишь одно – их выперли из ковена за какую-то серьёзную провинность. За сознательное злоупотребление магией, например, или за излишнюю жесткость. За неоправданное убийство живых существ опять же. Вот только если бы проблема старухи состояла именно в этом, у неё сейчас не было бы при себе заряженного посоха. А ещё ведьма ни за что не стала бы использовать свой действующий магический посох как обычную палку-копалку. И просто так палатку посреди пустоши тоже не поставила бы.
"Да ну нафиг, никакая она не ведьма, – подытожила проводница. – Наверняка просто наткнулась где-то на мёртвую матушку, да и залутала себе симпатичную обновку. А может и вовсе в посёлке шмотом поживилась".
Впрочем, если старуха была ряженой, безопасной она от этого не становилась. Имелось в этой не-ведьме нечто такое, что сильно обеспокоило Лускус и не дало ей уйти, когда она уже почти решилась… что-то очевидное, но ускользающее.
Проводница прекрасно понимала, что под устрашающей ведьминской маскировкой мог скрываться практически кто угодно – от сектантки-наводчицы, заманивающей наивных путников в заранее подготовленную засаду, до безумной людоедки и даже Высшей, задумавшей сменить поизносившееся старушечье тело на какое-нибудь другое посвежее.
"Пожалуй, стоит всё же подобраться поближе и… – Лускус поморщилась. – И что? Присоединиться к вечеринке? В сторонке дождаться нападения? А вдруг она и не планирует на него открыто нападать? Вдруг она прямо сейчас травит моего пацана… ну или морально его обрабатывает, чтобы оседлать?"
Она раздражённо дёрнула хвостом и оглянулась на лежащий слева рюкзак, силясь понять, какая приспособа могла бы помочь ей оперативно разоблачить подозрительную не-ведьму, ну или хотя бы спровоцировать ту на достаточно показательную реакцию.
"Эх, жаль винтовки нет, – подумала проводница. – Пальнула бы сейчас в эту дурацкую бабку, не раздумывая. И сразу бы стало ясно, что с ней не так… Может просто пойти и внаглую её грохнуть?"
Да, это было бы проще всего. Разумеется, она знала, что никакую Высшую так просто не уложить, да и настоящую старую ведьму топор в тыкве лишь разозлит, зато против замыслившего недоброе человека или перерожденца подобный заход сработает на ура. А потом рыжий пацифист закатит ей скандал…
"Да и пофиг, – Лускус щелчком отправила в полёт пристроившуюся на её локте трёххвостую ящерицу и покрутила затёкшей от неудобного положения шеей. – Свяжу придурка и унесу, а там пусть хоть оборётся".
Сбитое пресмыкающееся кувыркнулось в воздухе, отскочило, вжалось животом в песок и угрожающе зашипело. На ветвях кустарника в пяти метрах справа как по сигналу развернулись бесцветные соцветия, похожие на сцепленные кукольные ручки, и в воздухе распространился кисловатый запах гниющей древесины.
"С другой стороны, ну а что я смогу сделать, если она всё-таки окажется Высшей? Скончаться? – проводница усмехнулась, наблюдая за тем, как глупая ящерица, растопырив вилкообразный хвост, несётся прямиком в душистую западню. – Ну и какой в этом смысл?"
Позвоночник ящерицы тихо хрустнул, сложившись пополам внутри маленького плотоядного рта, запрятанного между заманчиво шевелящихся кукольных пальчиков.
"Ну пожалуйста-пожалуйста, – Лускус поёрзала и сползла чуть ниже, перевалившись на одно бедро. – Пусть бабка окажется… ну, скажем…"
Она задумалась, но так ничего толком и не придумала. Любые варианты казались ей сейчас очень скверными.
Над пустошью в очередной раз прокатился тоскливый зов одинокой фоморы. Судя по всему, где-то неподалёку раскинулись территории Светлых Столбов и там сейчас было весело.
"А спорим, заберу я парня, и мы с ним сразу же на Столбы в разгар брачного сезона фомор попадём, – подумала проводница. – Или на что похуже. На Лабиринты, например. Почему нет? Гулять так гулять…"
Бедро, на котором она лежала, начало мелко, неконтролируемо дрожать от перенапряжения. Она наморщилась, шевельнула ногами, пытаясь расслабить затёкшую мышцу, и почувствовала, что её язык прилип к нёбу.
Сухость во рту была для Лускус привычным, почти фоновым ощущением. Она знала, что надо почаще пить, но постоянно забывала об этом, пока рот не превращался в наждачную бумагу, а жажда не начинала бить по мозгам. Её тело давно разучилось подавать мозгу адекватные сигналы, в какие-то моменты просто уводя некоторые функции на задний план как второстепенные.
Проводница вздохнула, повернулась, чтобы достать воду из лежащего рядом рюкзака… и её рука сама легла на топор.
Рядом с ней, в точно такой же неудобной вывернутой позе, привалившись к остывающему боку песчаного холма, полулежал некий небритый субъект в заношенных спортивных штанах и курил. Как он подошёл, она не слышала.
Лускус машинально перекатилась через рюкзак и встала на четвереньки, собираясь в случае чего быстро вскочить на ноги, но небритый не двигался и лишь задумчиво разглядывал свои клетчатые тапки, надетые на босые ступни. Его сигарета была выкурена до половины и дым от неё не поднимался вверх, а закручивался по спирали вокруг тлеющего уголька.
"Опять что ли медиумы?" – напряжённо подумала она и перестала дышать.
Однако визитёр всё так же молчал и не шевелился, а его футболка то и дело превращалась в рубашку и обратно.
- А, нет, – с явным облегчением выдохнула проводница. – Похоже ты просто спишь, братишка.
- Что сон, что явь... – апатично протянул субъект.
- Чего вдруг так трагично? – усмехнулась Лускус и, машинально подтянув рюкзак поближе, вернулась к наблюдению за палаткой.
- Ну как сказать... У тебя вот разве есть поводы для радости?
- У меня-то? – спросила проводница. – У меня как раз таких поводов масса. Во-первых, я не сдохла насовсем и не обзавелась никаким новым уродливым гаджетом. Во-вторых, мой подопечный тоже не сдох, а значит у меня ещё есть шанс на нём подзаработать. Ну и третий повод для радости – ты самый обычный сновидец, а не какая-нибудь загадочная экзотическая дичь.
Визитёр слушал её и кивал, будто бы понимая, о чём она говорит, однако Лускус знала – в его состоянии любая сказанная ею фраза преобразовывается в зависимости от его сиюминутного настроения, логично вплетаясь в ткань сна. Ему сейчас можно было невпопад отвечать текстом из детской песенки, он всё равно нашёл бы в этом логику.
- И это всё? – спросил визитёр.
- А тебе мало? – Лускус кинула на него быстрый взгляд, сновидец вздохнул.
- Ну а как же смысл жизни? Высшая цель?
- Высшая что? – проводница резко поскучнела, доморощенные философы всегда нагоняли на неё тоску.
- Да, – визитёр задумчиво провёл рукой по песку. – Знаешь, мне часто снится, что я дерево. Не смейся. Да, большое дерево в лесу. Ну, наподобие дуба или может вяза. Просто расту по сантиметру в год и тяну из земли соки. И больше ничего. Всё остальное от меня совершенно не зависит. Дует ветер, и я качаюсь. Падает снег, и мои ветви опускаются под его тяжестью. И так всё время. Но грустней всего то, что происходит это не только во сне. Вот моему сыну всего восемь лет, а моё слово для него уже пустой звук.
Лускус почувствовала, что от его речей начинает конкретно терять концентрацию. Встряхнулась.
- Кринж, – отозвалась она и, закинув рюкзак за спину, поползла вперёд.
Визитёр поплыл за ней следом, не меняя позы.
- Он слушает кого угодно, только не меня. Что бы я не делал, всё без толку. Иногда мне даже кажется, что меня нет. Что я сам себя выдумал. Возраст, внешность, любимые занятия, даже воспоминания. Ты спроси, как меня зовут, я ведь даже имени своего не вспомню.
Он проплыл прямо сквозь цветущий кустарник и похожие на кукольные ручки соцветия спрятались.
- Скажи, вот ты правда веришь, что этот мир реален?
- Нет, – Лускус, не меняя скорости движения, помотала головой. – Всё вокруг нереально, друг мой унылый. И ты понарошку, и я понарошку. И разговора этого нет.
- Как приятно, что хоть кто-то меня понимает.
- Ага. Супер.
Докучливый сновидец не замолкал, ветви кустарника, который она огибала, цеплялись за кофту, внизу стелился раскалившийся за день песок, сумерки шелестели точно волны морского прибоя, перебирающего прибрежные камушки, и она чувствовала, что одновременно раздражается и засыпает.
- Ты это, ушёл бы уже куда-нибудь что ли, приятель, – попросила она. – У тебя там наверняка молоко из кастрюльки убежало.
- А, ну да, ну да, – нудным баюкающим тоном отозвался визитёр. – Вот только почему тогда всё такое фальшивое?..
Он всё говорил и говорил, но голос его уже отдалялся, смешиваясь с шёпотом некрофона. Концентрация была потеряна, тело проводницы двигалось на автомате, в голове её текли разные посторонние мысли – про эфемерность материи и реальность снов, про забытые воспоминания и долгий путь домой.
Она ещё некоторое время отбивалась от надвигающихся на неё мыслеформ, потом сдалась. Глаза пока достаточно отчётливо различали палатку старухи, но поверх этого образа уже наслаивались другие – кроваво-красная луна, подпирающий небо столб, большие металлические шары, за мгновение превратившиеся в шарниры внутри коленных чашечек изящной фарфоровой куклы, чьи-то белые лица с янтарными глазами, книга с потёртым кожаным корешком...
Из этого полубредового состояния её выдернул мягкий шелест шагов.
Соткавшаяся из призрачного полумрака фигура старухи на ходу вытянула перед собой узорный посох и из сияющего точно фонарь набалдашника, лязгнув металлом, выскочило тонкое стальное лезвие.
Лускус моргнула, развернулась полубоком и, зарывшись ногами в рыхлый тёплый песок, замерла – ещё не до конца очнувшаяся, но уже готовая к атаке, однако старуха просто прошла мимо, не обратив на неё ни малейшего внимания. В нескольких метрах позади она остановилась, потопталась, деловито оглядываясь, затем вздохнула, нахмурилась, подоткнула подол рясы и, придавив мускулистой, волосатой, совершенно человеческой ногой основание кустарника, быстро нарубила две толстые ветки одинаковыми кругляшками, как колбасу.
- Оппаньки, – одними губами сказала Лускус, окончательно возвращаясь в реальность.
Наконец-то она поняла, что её так беспокоило.
Маска. Маскировка. Качественно проработанный камуфляж – на диком контрасте с полной неосведомлённостью об особенностях жизни лесных ведьм.
Сейчас Лускус с уверенностью могла сказать, что перед ней никакая не старушка, не ведьма, и даже не потрёпанная подселенка, а крепкий, тщательно законспирированный мужик с навыками выживания в экстремальных условиях. Возможно, опытный перерожденец. Даром что глухой и подслеповатый.
Интуитивная догадка о том, что происходящее лишь инсценировка с неясной целью, обретала всё больше смысла.
Ряженый наклонился, неспешно сгрёб поленья в подол и вразвалочку зашагал обратно. Походка у него теперь тоже была ни разу не женской и уж точно не старушечьей.
Лускус беззвучно поднялась и короткими перебежками двинулась следом.
Вот уже более получаса монахиня занималась своими непонятными монашескими делами, перебирая бесконечные мешочки в рюкзаке и последовательно записывая что-то в блокнот.
После своего недавнего похода за дровами для костра она как-то резко потеряла к путнику интерес, стала замкнутой, недовольной и молчаливой, и лишь изредка перебрасывалась с Инауро малозначительными фразами. Впрочем, он был рад и этому, поскольку реплики старухи придавали хоть какой-то осмысленности происходящему и отвлекали от нехороших мыслей.
Обнаружив себя барахтающимся посреди болота, а затем встретив в городе Лускус, Инауро ещё находился в состоянии шока, каждую секунду ожидая, что всё вот-вот закончится. Он чувствовал себя так, словно его посреди глухой ночи выдернули из тёплой постели и без особых церемоний швырнули в бушующий океан. Потом вдруг наступило потрясение от осознания собственного бессилия и в момент, когда от его решительных действий зависела жизнь, он почувствовал, что совершенно не хочет за неё бороться, не хочет понимать происходящее, не желает ни в чём участвовать. А затем вокруг него сгустилась живая шепчущая мгла, которая будто бы обострила, выпятила то, о чём он старался не думать днём. И теперь он усиленно цеплялся за простые и понятные вещи, будто бы от этого зависела его жизнь. Ну или как минимум рассудок.
- Всё-таки это очень странная вещь – здешние сумерки, – сообщил Инауро сидящей напротив него монахине, разглядывая свои землисто-серые от окружающего монохрома руки. – Мне вот что интересно. Вот вы недавно сказали, будто это шуршание не что иное, как голоса мёртвых, и здесь можно научиться их понимать…
Вдалеке приглушённо ухнуло, раскатившись протяжным индустриальным стоном.
- …А зачем вообще это надо? – спросил он, невольно понижая голос до шёпота.
Старуха недовольно поджала губы, вперилась в него немигающим взглядом и захлопнула блокнот.
- Ну в смысле, что это умение даёт? – торопливо объяснился Инауро. – Мертвецы могут рассказать что-то важное обо мне? Что-то такое про прошлое и будущее, про судьбу и прочее? Они знают какие-то особые тайны? Вы ведь это имели в виду?
Он поднял глаза на монахиню, но та уже смотрела куда-то в сторону.
- Ничего подобного в виду я не имела, – холодно отозвалась она.
- То есть как? – не понял путник.
- Мёртвые мертвы, мальчик мой. А это просто песок, он нагрелся от солнца и теперь остывает, – сказала старуха. – Расширившиеся молекулы сжимаются, песчинки укладываются плотнее, набранный за день жар поднимается вверх. Как следствие, песок шуршит, а воздух вибрирует…
Из её рта вырвался гортанный звук, похожий то ли на кашель, то ли на короткий смешок, она осеклась, отложила блокнот, дёрнула плечом и быстро заморгала, будто ей в глаз попала песчинка.
- Физика, – хрипло пояснила она и, опустив голову, занялась выстраиванием пирамидки из принесённых дров, однако руки её сильно тряслись, и пирамидка то и дело рушилась.
Инауро нахмурился, но промолчал.
Нет, разумеется, Лускус наверняка сказала бы что-то похожее. Но одно дело – молодая агрессивная мутантка, и совсем другое – дремучая отшельница, то и дело сбивающаяся на старческое квохтанье и поэтические образы в стиле деревенской сказительницы.
Ему стало тревожно.
Он сделал вид, будто вопрос исчерпан и теперь его беспокоит лишь грязное пятно на левой штанине, а сам нащупал вилку, спрятанную в кармане куртки, и стал исподтишка изучать монахиню. Непонятный приступ у той уже прошёл, и она, басовито напевая нечто заунывное, снова начала копаться в своём рюкзаке, перекладывая с места на место одинаковые холщовые мешочки и с любопытством заглядывая в некоторые из них.
"Да ну нет же, – решил Инауро. – Чепуха. Здесь все в определённой степени сумасшедшие. Сумасшедшие жители сумасшедшего мира. И для них подобное алогичное поведение абсолютно нормально. А значит кто здесь и неадекватен, так это именно я…"
Монахиня тем временем выудила из рюкзака очередной перевязанный тесьмой мешочек, несколько раз перечитала притороченный к нему ярлычок, сверилась с записями в блокноте, высыпала в ладонь щепотку серебристого мусора, похожего на металлическую стружку, понюхала его, пошептала и стряхнула на древесину. Уложенные в вытоптанной ямке поленца полыхнули ярким оранжевым пламенем, выглядящим особенно странно в окружающем бесцветии.
Инауро удивлённо вскинул брови.
Старуха искоса глянула на выражение его лица, наклонила голову и заулыбалась, моментально возвращаясь к образу добренькой сказительницы.
- Ишь ты. Тоже, выходит, огонь жалуешь? – спросила она и покачала головой. – Эх, да были ж когда-то времена! К любому-то делу подходили как к таинству великому. Огонь – он ведь наш защитник и строгий, но справедливый батюшка. Его завсегда как существо живое почитали, с почтением привечали, как с родным беседу с ним вели. А ныне что? Пальцем о палец не ударив, искру высек – и готово. Набросали в яму сора всякого, керосину плеснули – вот и весь сказ. Вот до какого паскудства цивилизация народ довела…
Она протянула растопыренные пальцы к костру и некоторое время ими шевелила.
- Эх, светлы были денёчки ранешние… – зачастила монахиня, голос её стал совсем дребезжащим. – Всякий корешок, всякая былинка с матушкой-землёй в согласье жила, свой черёд ведала. Да что там! Сам человек в те поры цельный был. Старики – те мудростью наливались, молодцы – силой кипели, все друг другу в пояс кланялись. Жена мужу покорялась, в глаза заглядывала, а муж жену ровно птаху малую крылом своим укрывал, от ветров лютых заслонял… Теперь же всё шиворот-навыворот.
Она помрачнела и убрала руки от огня.
- Мужики нынче слабые пошли, сентиментальные да изнеженные. Бабы оружие в руки берут и армиями командуют. Старость не уважают, детей убивают. Вот и куда только мир катится?
Продолжая что-то недовольно бубнить, старуха снова скрючилась над своим рюкзаком, выгребая со дна всё новые и новые холщовые мешочки.
"Жесть, – подумал путник. – Она как сломанный андроид".
Вилка в его кармане приобрела какой-то особый выпуклый вес, напоминая о себе при каждом вдохе.
Как там говорила Лускус … "Ты нагло врёшь и корчишь из себя то, чем не являешься"? То есть она точно знала, что с монахиней что-то не так. Что ж, только что это стало подтверждённым фактом. Маска из рясы и добрых глаз то и дело сползала, обнажая мёртвую пустоту. Идея совместной ночёвки в одной палатке с этой странной старухой теперь казалась Инауро чистым самоубийством. Логика кричала ему – бежать. Но куда? Вокруг не было ничего кроме живой пепельной мглы. Если он отсюда уйдет, то останется абсолютно, фатально один. Посреди пустыни, без укрытия, без еды, без защиты…
Чувствуя себя мышью в стеклянной банке, он медленно подобрал сухую ветку, откатившуюся к его ногам, и аккуратно, без резких движений, подсунул её в костёр. Старуха любит огонь, она сама об этом сказала. Хорошо, пусть видит, что он понятливый гость, чтящий её маленькие ритуалы. Это будет его дань.
"А вилку я всё же придержу, – решил он. – Как то, чем можно ткнуть, если она вдруг перестанет перебирать свои мешочки и решит объяснить мне геометрию моего собственного черепа изнутри".
Ветка в костре вспыхнула ярко и почти бесшумно. В серое небо стрельнул сноп золотистых искр и тут же растворился в колышущейся темноте.
Чуть правее от притаившийся позади палатки Лускус раздался тихий щелчок, она вздрогнула и оглянулась.
В полутора метрах от неё сидел уже знакомый визитёр в клетчатых тапках и заворожённо смотрел на огонь. Рот его был приоткрыт.
Проводница хотела было показать ему знаком, чтобы молчал, но не успела.
- Вечный покой сердце вряд ли обрадует, – неожиданно душевным баритоном запел сновидец.
Сидящие возле входа в палатку вскочили.
- Ах ты ж, – обречённо вздохнула Лускус.
- А для звезды, – вывел визитёр и затянулся давно потухшей сигаретой, – что сорвалась и падает, есть только миг...
Старуха молниеносным движением выхватила посох и тонкое лезвие сверкнуло в опасной близости от головы путника.
- Спокойно, – Лускус нехотя поднялась и шагнула вбок, демонстрируя свои пустые ладони. – Это всего лишь я и то ли дуб, то ли вяз.
- Лу! – воскликнул Инауро и подался вперёд.
Старуха поймала его за руку и подслеповато сощурилась, вглядываясь в стоящую неподалёку фигуру. Плечо её вновь ритмично задёргалось.
- Не верь тому, что видишь, сынок. Это лишь морок, насланный на нас песочником, – сердито проговорила она.
Проводница засмеялась и опустила руки.
- Пароль "топор и хвост", бабуся. Ты бы лучше о парне позаботилась, чем несуществующие проблемы выискивать. Вот почему он у тебя без средств индивидуальной защиты сидит, сумерки нюхает? Это как бы для людей вообще ни разу не полезно.
Старуха, продолжая содрогаться, скривилась, опустила посох и ослабила хватку.
Инауро быстро пересёк разделяющее их с Лускус расстояние и, только приблизившись, замедлил шаг.
- Я думал, ты уже не вернёшься, – виновато сказал он.
Проводница фыркнула, всучила ему запасную тканевую маску и ничего не ответила.
Следующие полчаса прошли в напряжённом молчании.
Старуха сердито цедила кофе и изредка поводила правым плечом, словно оно у неё болело. Лускус подчёркнуто тщательно, прямо на себе зашивала дыру в рукаве своей порванной кофты, то и дело незаметно косясь на старуху. Путник, крепко сжимая в кармане вилку, разглядывал пристроившегося неподалёку визитёра, а тот в свою очередь увлечённо чертил пальцем на песке замысловатые геометрические фигуры и периодически охал. Очевидно, его головоломка никак не складывалась.
- Может всё-таки пригласим человека к костру? – наконец нерешительно предложил Инауро.
- Где ты здесь видишь "человека"? – не глядя на него, отозвалась проводница и перекусила нитку.
Ей уже очень не терпелось грохнуть мутную ряженую тварь и эвакуировать своего несмышлёного подопечного, пусть даже насильно таща его на себе, вот только она никак не могла решить, в какой момент это правильнее будет сделать, и потому просто выжидала и делала вид, будто ничего особенного не происходит.
Инауро смотрел на неё, ожидая объяснений, и всё больше мрачнел с каждой секундой.
"Действительно, – подумал он. – Зачем мне что-то рассказывать? Моё дело маленькое – беги, стой, падай, прыгай, не прыгай, дыши, не дыши, делай, не думай. Никакой свободы воли. Я ведь просто груз, который нужно дотащить из точки А до точки Б…"
Он упрямо наклонил голову.
- А кто это, если не человек?
Проводница вздохнула.
- Их называют "визитёрами", – нехотя ответила она. – Потому что они здесь появляются на время и надолго не задерживаются. Ну типа, представь, ты решил поехать в соседний город. Собрал пожитки. Сел на поезд. Ту-тууу! Приехал. Теперь тебе нужно думать, где ночевать и чем питаться. А этим и ночёвка, и вся прочая бытовуха без надобности. Потому что никуда они не приехали, а просто позвонили по видеосвязи. Среднестатистический визитёр это некто, кому по какому-то случайному стечению обстоятельств вдруг начали чудиться мы, а он в это время как бы начал чудиться нам.
Лускус немного помолчала, будто бы что-то вспоминая, затем болезненно наморщилась.
- А ещё они бывают просто чокнутыми. С такими в принципе контактировать не стоит, потому что они заразные. Отравленные сидящими в них духами. Ну типа знаешь, как медиумы, которые впускают в своё тело всяких призраков, демонов и джинов.
Сидящий возле входа в палатку ряженый приглушённо хохотнул в кружку.
- Что? – хмуро спросила Лускус.
Голова ряженого резко мотнулась в сторону, будто пытаясь увернуться от невидимого удара, а правая рука поднялась и хаотично задёргалась, расплёскивая недопитый кофе.
- Это что ещё значит? – сказала проводница, выпрямляясь.
- Да ничего, девонька, ничего, – непроизвольные тики ряженого закончились так же резко, как начались, он опустил кружку на землю и поглядел на свой испачканный подол. – Не заводись. Думаю, мы все просто устали и нам пора несколько часиков покемарить.
- Нет, – ответила Лускус, ещё больше напрягаясь.
- Может чуть позже, – примиряющим тоном проговорил Инауро, встревоженно оглядываясь на проводницу.
Он попытался было поймать её взгляд, но Лускус уже сорвало с предохранителя. Дипломатия её больше не интересовала. Она собрала себя с песка – медленно, позвонок за позвонком. Хвост упёрся в песок позади неё, взведённый как пружина.
- Ой, господи, матушки мои, – упорно не выходя из образа старушки, всплеснул руками ряженый и с кряхтением поднялся. – Что ж с вами так сложно-то? Почему вы постоянно огрызаетесь и мудрым бабулькам не верите? Старым нужно доверять, слушаться их, почитать. Что за молодежь нынче непутёвая пошла, не понимаю, какхх…
Его голову снова повело вбок, из горла вырвалось сдавленное шипение, а следом уже знакомое путнику хмыканье.
- Кхакхх же меня задолбал этот глупый спектакль! – раздражённо выплюнул ряженый.
- Ага! – торжествующе воскликнула Лускус.
Это слово вышло сухим, как треск ломающейся кости. Наконец-то. Никакой больше "доброты душевной", никаких спасений ради спасения. Просто враг, который забыл свою реплику. Она сорвала топор с ремня. Игры в поддавки закончились.
Ряженый распрямился, сбрасывая с плеч сутулость.
Он был на две головы выше проводницы, и та запоздало поняла, насколько обманчивым казался его прежний силуэт. Его расправленные плечи под чёрным рубищем выглядели могучими, а глаза полыхали ярче пламени костра.
- Ускоримся, – проговорил он глубоким мужским басом, махнул рукой и широкий пласт земли рухнул вниз, увлекая за собой и палатку, и костерок, и всех, кто находился поблизости.
Свидетельство о публикации №223041201114