Азбука жизни Глава 9 Часть 192 Дар и бремя

Глава 9.192. Дар и бремя

Пока мужчин нет рядом, Надежда заводит один из своих тонких, почти философских разговоров.

— Как хорошо, подружка, находиться возле тебя в этом милом особняке, в самом сердце Парижа, — говорит она, оглядывая гостиную. — Какая ты счастливая, Надя. Франсуа так любит свою единственную красавицу, что всю жизнь посвящает созданию для тебя идеального мира.
— Но ты с Вересовым материально богаче, — мягко возражает та. — И комфорта у тебя больше, чем достаточно. Ты просто иначе жить не смогла бы. Меня удивляет другое. Живя в таких… предсказуемых условиях, окружённая такой заботой, для тебя, кажется, в жизни вообще не существует неожиданностей. Всё как будто просчитано.

Я смотрю на неё, чувствуя, куда ведёт этот разговор.
— И потому я иду впереди всего человечества в понимании причин всех его бед? — спрашиваю я, и в голосе моём звучит не вызов, а готовая констатация.
— Да! — Надежда кивает с неожиданной горячностью. — Именно так. Почему?
— Так уверенно, Надин, ответила! — улыбаюсь я, отводя взгляд.

И тут в гостиную с улыбками и лёгким шумом входят Франсуа, Эдик и Николенька. Атмосфера мгновенно меняется, наполняясь мужской энергией.
— Франсуа, а я понимаю твою Надин, — бросаю я, встречая их взгляды.
— А себя понимаешь? — тут же парирует Вересов, его взгляд становится пристальным.
— Спасибо, Вересов, за такой красивый столик! — быстро перевожу я тему, обращаясь к Надежде. — Так старались для нас.
Франсуа усмехается:
— Когда не хочет отвечать на вопрос, тут же начинает мило вспоминать наши фамилии. Эдуард, она и с вами таким же манипулятором была?
Николенька вступает, оберегающе:
— Николай, он свою подружку «разоблачал» только на сцене. И всегда вовремя усмирял.
— Мне это было несложно, — тихо говорит Эдик. — Я скорее сочувствовал этой милой красавице, чем пытался её остановить. Ты и писать можешь бесконечно, когда тебя несут эмоции.
— Эдуард, у нашей Викули есть природное чувство меры, — поправляет Николенька. — Поэтому, Надежда, неожиданностей для Виктории действительно не существует. Она их просто не допускает.
— Тебе, Вересов, чувство меры тоже не занимать, — замечаю я, ловя интересную деталь. — Надо же! Обращаясь к Эдику, он назвал меня «наша Викуля», а к тебе, Надя, — полное моё имя.
Все смеются. Франсуа подхватывает:
— У тебя, красавица, он научился! Умеешь ты манипулировать именами и фамилиями, создавая нужную дистанцию или близость.
— Франсуа, это для меня самое сложное, — признаюсь я. — Порой проще решить глобальную проблему, чем выбрать, как обратиться к человеку в конкретную секунду.
— Зато рядом с тобой мужчинам легко, — с тёплой иронией говорит Эдик.

Надежда, видя, что внимание рассеялось, решает вернуться к своему, пользуясь присутствием мужчин.
— Наденька, тебе повезло, в отличие от меня, жить в полноценной семье, — говорит она уже не только мне, а всем. — А я, потеряв очень рано папу и деда… возможно, поэтому и стала взрослой не по годам. Вот и иду впереди планеты всей, пытаясь всё понять и объяснить. Одна милая женщина, глядя на меня в шестнадцать лет, с сочувствием сказала, что я родилась не в своё время. Вот так легко я и выкладываю правду, которую не решится высказать ни один гениальный политолог.
— А почему? — снова спрашивает Надежда, но теперь её взгляд обращён к мужчинам.
— Надежда, для неё нет неожиданностей, — тихо, но чётко говорит Николенька. — Поэтому она и определяет правду легко и безошибочно. Она её просто видит.

И Николенька прав. Я всегда читала между строк. Видела истинные мотивы за улыбками, распознавала фальшь в комплиментах, чувствовала, чего от меня хотят на самом деле, ещё до того, как это озвучивали. Этот дар — он как рентгеновское зрение для человеческих душ. Но скажи это, попробуй объяснить эту механику даже своим самым дорогим мужчинам — Эдику и Николеньке, для которых я дороже жизни, — и в их глазах, я знаю, мелькнёт не понимание, а лёгкая тень сомнения. Или, что ещё хуже, опаски. Потому что никому не хочется чувствовать себя прочитанной книгой, даже самой любимой. Особенно — любимой. Вот и приходится манипулировать именами, переводить разговоры, улыбаться и делать вид, что неожиданности всё-таки возможны. Чтобы тем, кто рядом, было… комфортно. В этом и есть главное бремя этого дара — необходимость иногда притворяться, чтобы не ранить тех, кого любишь, холодной, безжалостной ясностью собственного видения.