Новый дом. Продолжение Таньки

Колька учиться не очень сильно хотел. Он хотел быть шофёром. А ещё – хотел есть. Всегда. Даже почему-то и ночью тоже, когда нормальные люди все должны были спать. До того, как отца забрали на фронт, так не было. Правда, не в отце дело, а в том, что тот приносил иногда с работы. С едой у всех стало хуже, когда война началась, но у отца как ветеринара была такая обязанность, помимо прочих: кастрировать свиней мужского пола, после че-го (а зверей этих в колхозах довольно много) нет-нет, да и набирался небольшой клеёнчатый мешочек чего-то такого, что мать долго мыла, варила и, затем, подавала на стол как лакомство (ну, или почти). Колька – обожал это шикарное мясное блюдо и на всю жизнь запомнил его вкус, перебиваемый лишь редкими (крайне неохотно съедаемыми в такие дни) кусочками чёрствого чёрного хлеба.
Перед тем как в последний раз перед неизвестностью перешагнуть порог дома, отец, уже с лейтенантскими петлицами, сел на стул, притянул к себе Кольку и, глядя куда-то мимо него, сказал странным, непривычно грустным, но чётким голосом:
– Вернусь или не вернусь – не знаю, но ты запомни, на всякий случай и на всю жизнь: жить тебе придётся среди людей, а они, брат, почти всегда все больные. Диагноз – тупые, злые и жадные. Потом поймёшь, зачем я это сказал, а пока – просто помни.
Мать, услышав это, молча вышла. А когда отца вместе с другими военными увёз подъехавший грузовик, обняла Колькину «налысо» стриженную голову и заметила:
– Это он шутит так. На самом-то деле люди – они хорошие. Просто иногда становятся хуже.
– Почему? – спросил Колька.
– У каждого – по своим причинам. Подрастёшь – станет ясно.
Тем и кончился тогда этот неофициальный диспут между отцом и матерью, а Колька со временем и в самом деле многое понял. Сам. Как, в общем, и было ему обещано в тот странный день.
Тогда же, постояв ещё какое-то время у полуоткрытой двери и дождавшись момента, когда машину с отцом покроет степь, а пыль опустится вновь к раскалённой летним солнцем грунтовке, Колька не спеша отправился ловить сусликов. Их, по сведениям, полученных от местных пацанов, тут хватало. Только нужно было осторожно это делать: как только увидишь столбик стоящего на задних лапках зверька, сразу переходить на очень медленный темп движения. А то ничего не выйдет: очень уж они юркие. Да и если поймать удастся, осторожным быть не мешает: кусачие – жуть! Там, где Колька до смены места жительства жил, т.е. до лета 1942 г., сусликов почти не было. Зато было несколько заболоченных мест недалеко от Волги, где летом ночь напролёт можно было слушать настоящие лягушачьи концерты. Да такой громкости, что птиц иной раз не слышно, как их, квакушек. Там-то и научил кто-то Кольку такой забаве, как «пузырьки»: поймаешь лягушку, вставишь ей в зад соломин-ку и, хорошенько подув, получишь почти шарообразный поплавок. Кинешь его в бочку или таз с водой – а он бултыхается там на поверхности, а удрать или нырнуть никуда не может. Смешно! Правда, мать как-то раз увидала – такую взбучку дала…
Или вот ещё случай был. Поставили как-то рядом с забором Колькиного дома автомобиль грузовой на ремонт. Капот открыли. Копались-копались в нём, а потом завели и ушли куда-то: то ли пиво пить, то ли курить. А двигатель-то фырчит на всю округу, дымит. Вот кто-то и удумал такое смелое предложение: давайте-ка мы заглушим его, помочимся на движок? Вот на свечу какую-нибудь, а? Хорошо мужики тогда вовремя назад подошли. А то ведь… Чего только не было в недолгий, но уже прошлый период Колькиной яркой жизни!
(продолжение следует)