Меж двух разбойников

Дождь льет, не переставая уже второй день. Когда он кончится? Если верить привратнику, то сегодня пятница. Сегодня песах – еврейский праздник урожая. Ломит лопатку... Хрёбаная сырость. Тепло и сыро. Тепло? Скорее жарко. Зачем нас казнить? Ещё два таких дня – сдохнем сами.
Тяжёлая капля влаги упала с глиняного потолка, а упав, больно ударила лоб. Звонко как: громче шума дождя. Тюркская туника промокла и прилипла к телу, я попробовал её отделить, но пальцы соскользнули.
-Ааа. – это ублюдочный Дисмас, старая еврейская сволочь, кричит во сне, мешает думать. Думать... Зачем? Чтобы было не скучно, чтобы не потекли мозги от сырости?

ДИСМАС
Жалкая личность этот Дисмас. Всю жизнь воровал, а наворованным не пользовался... Почему не пользовался? Очень даже пользовался. Сам же рассказывал: запущу, говорит, руки в сундук – и вот они, деньги – холодные и твёрдые. Его мне надо было убить, а не этого несчастного пастуха. Но Дисмаса я раньше не знал. Почему на него я так зол? За то, что он убил скорпиона?

Да. За скорпиона я готов был его задушить, но мне помешали внезапно вошедшие стражники. Я помню, как эта насекомая тварь ползла по моей груди, как я с замиранием дыхания ждал, спасительного для меня укуса, а этот духас - вонючий спаситель, смахнул его с меня и раздавил. Теперь меня казнят вместе с ними. Гестас...

ГЕСТАС
Гестас держится молодцом. Тёмная лошадка в сыром каземате. За всё время пребывания, я от него услышал только четыре слова: "Нас всех казнят!" – сказал он. И ещё добавил одно слово, обобщающее весь Римский легион, прокуратора и царя иудеи, вместе взятых.
Вот такая у нас компания.

Правда, из разговора стражников я слышал, что есть ещё один арестант, он какой-то важный, его даже допрашивают. Я видел Понтия Пилата, он далеко не дурак, и быстрее всего, на песах Ирод по велению прокуратора помилует этого важного арестанта, а не кого-нибудь из нас. Ирод всегда слушается Пилата, он не может его ослушаться.
Однако, за окном уже день.

ДЕНЬ
Дождь: серо, сыро, но день: "Скоты, нас будут кормить, или нет!"
Смешно, "скоты" превращают нас в скотов.

А вот и завтрак.
За дверью послышались шаги. Лязгнул засов. Дубовая крепкая дверь с силой отворилась. Серый светлый свет ворвался в глиняную темницу и тут же большую его половину заслонил силуэт римского воина. Если бы я был скульптор, я бы его слепил, честное иудейское, это не Моисеевое племя, это…
- Ваш завтрак, обед и ужин, бедуины, – властным басом проговорила фигура и бросила на каменный пол дыню.
Дыня с треском разбилась, её ошметки разлетелись рядом с лежащим Гестасом. Гестас не пошевелился. А хорошая у него выдержка, – подумал я в тот момент о нём. "Ха-ха", – раздалось уже за дверью, снова лязгнул засов, и снова стало темно, тепло и сыро. И тихо. Но завозился Дисмас: вот он ползет; подбирает куски дыни.

- Поешь, – это он мне? Надо же, какой добрый. Протягивает самый хороший кусок. - Надо поесть, надо дожить; сегодня Песах, праздник, слава Моисею. Я слышал, что по традиции Ирод великой царской милостью и волей Рима дарует жизнь одному из нас?
Он говорил шёпотом, заискивая передо мной. Это меря рассмешило, и я загоготал. Затем, услышал эхо собственного смеха; в ушах застучало, в глазах стены слились с потолком в одну тёмно-зелёную массу.

А в голове уже вертелось, – выйти и напасть на стражника, и пусть меня убивают до казни. Я приподнялся на руках, грубо взял кусок дыни и съел его, громко чавкая и срыгнув, расхохотался ещё громче:
- Вот сегодня, нас и казнят.
И я хохотал, нет, я ржал и из последних сил и бил кулаками в пол.
Когда кончилась истерика, я снова услышал тишину и её громкие звуки - звуки падающих с потолка капель тёплой влаги.

Дождь кончился и в единственное отверстие под потолком пробивался свет. И тут я первый раз за несколько дней вспомнил Иду.

ИДА
Ида - танцовщица из дворца Ирода, - его наложница. Она стала ею, полгода назад. А раньше…? О! Я видел, как она танцевала возле огня. Её смуглая кожа и изгибы её тела меня дразнили, а глаза как два уголька на фоне костра мерцают в моей памяти до сих пор.

Ида – цыганка, пришедшая в наши земли из Финикии. И из-за глупой любви к ней я здесь. Наверное, жизнь сейчас, - это и есть плата за ту волшебную ночь. И я её помню.

Мы подъехали к табору, чтобы продать ворованных мулов. Бурдюки с вином я подарил цыганам и остался у них ночевать. А утром я уже желал, чтобы ночь повторялась ещё и ещё. Я влюбился в цыганку. И в следующий раз, когда я ехал в табор с награбленным шёлком то думал не о своём достатке, а о встрече с Идой.

Но страшная картина открылась в низине Иордана: остатки от костров, сгоревшие телеги, расчленённые тала мужчин в лужах крови, да уцелевшая старуха, которая сидела и курила на пепелище – вот всё, что я увидел. Старуха узнала меня.
- Ищи свою Иду в людских домах. Легионеры убили всех, кроме девушек, – сказала старуха.
Так Ида попала в гарем, а Великий Рим лишил меня мечты.

ЕЩЁ ПЯТЬ ТАЛАНТОВ
Но я не сдался, я подсчитал награбленные таланты: серебром их было – тридцать. Это большие деньги. Пробравшись во дворец, я нашёл того, кого надо было подкупить. Это был некий Видий – помощник главного евнуха. Он, паскуда, обещал мне всё устроить.

В назначенный день, когда я принёс деньги, он сказал чтобы я пришёл ночью и принёс ещё пять талантов. Он объяснил, что эти монеты нужны, чтобы молчали пять стражников мимо которых он проведёт Иду.

Я помню, как я, не чувствуя ног, шёл по рынку, в голове звучало: "Ещё пять талантов!"
И вдруг:
- Я принесу пять талантов, я заплачу долг. Верните мне скот. Я нашёл нужную суму.
- Почему же ты не принёс деньги сразу? Что, нужны гарантии? Ладно. Через время я буду жать тебя здесь же, а через два времени, ты получишь свой скот.
Случайно я услышал разговор пастуха с ростовщиком... Я пошёл за пастухом...
А ночью Видий забрал последние пять монет. Он сказал, жди меня здесь. И когда он скрылся за углом дворца, через мгновение появились пять стражников.

Двоих я успел убить...

УБИТЬ, ЧТОБЫ УМЕРЕТЬ
Что ж, нас выведут, если будут связывать, сразу надо бить ближайшего стражника. Бить изо всей силы, завладеть копьём или мечом, если он что-нибудь выронит.… Так думал я, подготавливая себя к последнему бою.

Я давно уже стал прислушиваться к нарастающему шуму. Это толпа. Разговоры, смех, крики и лязг мечей об щиты. Сейчас всё случится.

Открылась дверь. Как солнечно и шумно. Это все!
"Выходите!" -
что ж, пойду первым, будет время, оглядеться.
Как много людей. Вот за столом накрытым коврами Ирод, рядом стражники. Так: мечи за поясами, копья в руках. А у тех, что сзади? Я оглядываюсь и вижу двоих стражников, они отстали, они у двери темницы, в которой копошится Дисмас, его подталкивает Гестас и оп, он толкает одного из стражников, стражник теряет равновесие, а другой втыкает копьё Гестасу в ногу. На помощь стражникам бегут другие. Всё, Гестасу перебивают ноги и дальше его волокут за руки.

А толпе это нравится.

ЛОБНОЕ МЕСТО
Я бросил взгляд на холм – приготовленное место для казни. В самом центре холма вырыта яма, возле неё лежит столб. Справа и слева два кривых дерева. Но что я вижу за холмом? В низине, по дороге к месту казни приближается процессия. В центре, которой, идет человек с разбитой головой. Он несёт бревно. Бревно явно приготовлено, чтобы его приделали к столбу и чтобы получился крест. Как громко шумит толпа.

Ирод отвлекает моё внимание, он показывает на меня своей палкой, меня оттесняют, а несчастного Гестаса и Дисмаса волокут к деревьям, и с помощью лестниц, верёвками их подвешивают к упругим ветвям деревьев.

Очень жарко и шумно, солнце так и палит, хм, хочется обратно в темницу. Я плетусь к толпе. Толпа расходится передо мной, открывая мне дорогу. Ида, я...

Теряю сознание.

Иллюстрация: Меж двух разбойников. А.К, Фотошоп. Исп.: фрагмент картины Антонелло да Мессина, "Распятие", 1475 и акварель "Варавва" Джеймса Тиссо, 1886—1894 г.