Самуэль Джонсон и его читательский путь IV

Оригинал: Samuel Johnson and the Life of Reading, by Robert DeMaria Jr., 2009
Перевод: Нина Евгеньевна Петрова, 2023

Заметка:
примечания (после текста) лучше открыть в новом окне - для параллельного чтения.
если хотите поблагодарить - карта в профиле.



ПРИМЕЧАНИЯ И МАРГИНАЛИИ


I


Недавние работы специалистов и критиков в сфере истории книг — или histoire du livre, как ее называют в стране, которая подарила этой науке систематический подход, — вновь привлекли внимание к давнему предположению библиографов и библиофилов: исследование физической жизни книг вносит важный вклад в интеллектуальную историю вообще и в историю чтения в частности. В своем выступлении на премьере «Паниццианских лекций» (1)блестящий библиограф Дональд Френсис Маккензи показал, как предположения Новой критики и других формалистических школ о стандартных и стандартизированных текстах привели ко множеству ошибочных суждений и ложному ощущению однородности опыта читателей на протяжении веков. В статье, опубликованной семь лет спустя, не менее впечатляющий своими работами американский библиограф Томас Танселл описывает, как движение по истории литературы поставило «коллекции раритетов … в непривычное для них центральное место науки, а не моды». Часть «модной» теории, которая на самом деле вовсе не новая, базируется на том, что читатели находятся под влиянием физических объектов, на которых оттачивают свое искусство; отсюда следует, что отношение читателей к физическим книгам является аспектом их опыта или, по крайней мере, дает важные -подсказки к пониманию его природы. Поэтому важно выяснить, что можно почерпнуть из наших знаний о том, как Джонсон обращался со своими книгами, как реагировал на их материальные аспекты и чем был физически занят во время чтения.


Как предполагает Томас Танселл, идея, которая так долго удерживала библиографов и коллекции редких книг в тени, вероятно, так же стара, как сами книги. Старый как мир спор противопоставляет истинного учащегося простому коллекционеру книг, и подозрительность относительно тех, кто заботится о материальном аспекте книг, восходит, по крайней мере, к Сенеке и Лукиану Самосатскому. В «Безмятежности духа» (De Tranquillitate Animi) Сенека высмеивает
человека, разыскивающего собрания или неизвестных, или достойных порицания авторов и зевающему от скуки среди такого множества книг, человеку, которому больше всего удовольствия доставляют обложки и заглавия принадлежащих ему томов?
Поэтому у самых ленивых ты увидишь любые риторические и исторические сочинения, ящики, нагромождённые до потолка. И ведь уже в банях и купальнях [стоят] полированные книжные шкафы как необходимое убранство дома.


Спустя сто лет после Сенеки, в 3-ем веке н.э., Лукиан выступил со свойственной ему яростной бранью против «человека, который невежественен и покупает много книг». Целью этой сатиры является не сопротивление героя; ему разрешено только пару раз кивнуть головой «да» или покачать головой «нет». Грех, из-за которого он подвергается бесчисленным оскорблениям, состоит в том, что он путает владение книгами со знанием:
Однако, владей ты даже собранием всех произведений Демосфена, написанных собственной рукой оратора, владей ты сочинением Фукидида, которое тоже оказалось у Демосфена прекрасно переписанным восемь раз, наконец обладай ты книгами, которые Сулла отправил из Азии в Италию, — какую получил бы ты от этого прибыль для своего развития, хотя бы ты подложил их под себя и лег на них спать или, склеив вместе, завернулся в них да так и разгуливал?
Ведь обезьяна есть обезьяна, гласит пословица, надень на нее хоть золотой ошейник. Так вот и ты: постоянно держишь в руках книгу и читаешь ее, но из прочитанного ничего не понимаешь и оказываешься тем ослом, который слушает игру на лире, хлопая ушами.
Если бы приобретение книги делало ее владельца ученым, поистине это было бы приобретение драгоценнейшее, доступное одним только вам, богачам; можно было бы, так сказать, покупать ученость на рынке, и вы бы одержали верх над бедняками.
Кто мог бы тогда поспорить ученостью с книготорговцами и книгоношами, владельцами и продавцами такого множества книг? А между тем стоит только пожелать, и ты изобличишь их, увидишь, что они и по части учености немногим сильнее тебя, и по разговору настоящие варвары, подобно тебе.(2)


И Лукиан, и Сенека в этих отрывках вносят свой вклад в традицию, о которой Джонсон, безусловно, знал и к которой питал большую симпатию (3).  И эта осведомленность является одной из причин, по которой он не мог заставить себя вступить в семейный бизнес по продаже книг: его мать безусловно нуждалась в подобной помощи после смерти мужа и старшего сына в начале 1730-х годов, а самому ученому не помешал бы источник заработка. Однако наш взгляд на симпатию Джонсона к извечному высмеиванию собирания книг может быть приукрашен с помощью известных ее свидетельств, а также желанием ранних биографов Джонсона, особенно Босвэлла, видеть в ученом чрезвычайно серьезного и нематериалистического человека в расцвете интеллектуальной жизни. Сам факт грубого обращения Джонсона с книгами окружающие предпочитали оправдывать физическими и неврологическими проблемами, а не моральными установками.

Босвэлл дал одно из самых известных свидетельств, запечатлевших Джонсона среди своих книг: «В среду, 3 апреля [1776 г.], придя к нему, я застал его за делом: он расставлял книги, а поскольку они были большей частью очень стары, над его головой стояло облако пыли. На нем были огромные перчатки, из тех, в которых садовники /hedgers/ подрезают живую изгородь, и я вспомнил, что говорил о нем доктор Босвэлл, мой дядюшка. «Этому титану мысли, – говаривал он, – по плечу целые библиотеки» (4).  Согласно записной книжке Босвэлла, его дядя посчитал Джонсона «геркулесоподобным» /herculean/, а не «титаном» /robust/, и версия биографа еще больше подчеркивает типичное (а не сверхъестественное) физическое отношение Джонсона к таковому аспекту у книг. «Hedge», согласно словарю Джонсона, — это «изгородь из колючих кустов, высаженная вокруг участка», а «hedger» — тот, кто создает такую изгородь. Однако «слово /hedge/, присоединенное к какому-либо другому слову, отмечает что-то низкое, мерзкое, принадлежащее низшему сорту; выражения /from a hedge/ или /hedge-born man/ могут обозначать человека, место рождения которого неизвестно или непристижно» (5).  Перчатки садовников, очевидно, предназначались для защиты рук от колючих веток, но они также связаны с грязной, низкой, низкоквалифицированной работой; то, что Джонсон надел такие перчатки, чтобы привести в порядок свою библиотеку, является практически явным признаком отвращения к физическому аспекту книг. Эти рабочие перчатки представляют собой противоположность облегающим официальным белым перчаткам, которые требуются читателям при чтении раритетов и предполагают противоположное отношение к книге. Книги, с которыми работают в садовых перчатках, представляют собой предметы не самого высокого качества, ценность которых зависит от навыка, с которым ими пользуются. В сельской Ирландии были свои школы по выращиванию и оформлению подобной изгороди, а Джонсон был своего рода садовником для книг – по крайней мере, так можно было бы подумать из рассказа Босвэлла. Льстивый биограф стремился сделать Джонсона «скользящим читателем» почти по той же причине: описывая свое чтение как явление нефизическое (выше как проговаривания вслух, так и других физических ощущений), ученый подразумевал, что оно было внутренним и интеллектуальным в высшей своей степени. 


Дэвид Гаррик обнаружил аналогичную грубость в обращении Джонсона с книгами, хотя был менее склонен считать ее достойной восхищения. Актер шекспировского театра и коллекционер книг был настолько потрясен тем, как Джонсон с ними обращался, что поставил под угрозу свою давнюю дружбу с учителем и земляком, отказавшись отправить ученому некоторые из его редких ин-кварто и фолиантов для работы над изданием Шекспира. Босвэлл предполагает, что Гаррик открыл свою библиотеку для Джонсона, но книг не посылал, и что у него были веские причины для беспокойства: «Учитывая -неряшливое и небрежное отношение Джонсона к книгам, об одолжении редких и ценных изданий не могло идти речи». Фрэнсис Бёрни сообщала, что в репертуаре Гаррика была небольшая сценка, в которой он имитировал Джонсона: сначала безумно топал ногами в невидимую точку на полу (полагаю, чтобы публика опознала героя), а затем кричал: «Дэвид! Не одолжишь ли ты мне своего Петрарку?» Далее Гаррик сдержанно реагировал на комментарий, а затем рассказывал о последовавших событиях:
Книгу в великолепном переплете я отправил ему в тот же вечер. Но едва он взял в руки прекрасно выполненное ин-кварто, то сразу же – как рассказывал мне Босвэлл – воскликнул на греческом и незамедлительно привел пару двустиший из Горация; а потом, в одном из тех припадков энтузиазма, которые, кажется, всегда требуют от него вскидывания рук к небу, он вдруг швыряет моего несчастного Петрарку через голову на пол! А потом, постояв несколько минут в рассеянности, он уже и позабыл, что когда-либо видел ее.

Свидетельство Гаррика звучит слишком занимательно для правды; однако ему есть подтверждение в записках Джорджа Стивенса – помощника Джонсона по исправлению и собранию материалов для variorum издания произведений Шекспира – оставленных Исааку Риду. Стивенс раскрывает другу свой подлый план по восстановлению собственного, уже испорченного Джонсоном томика Шекспира, посредством приобретения еще одного поврежденного у мистера Эдвардса из Пэлл-Мэлл: «Как только меня обманывают (как это всегда бывает), я считаю себя вправе обмануть кого-то другого при покупке не нужного мне более тома. Тем не менее мой план состоит в том, чтобы сохранить, насколько возможно, мой собственный экземпляр, заменив в нем только те листы, которые были запачканы, смазаны или исцарапаны доктором Джонсоном». Джонсон одновременно признает и извиняется за свое обращение с книгами в письме, сопровождающем подарок миссис Трейл – издание Демосфена в сафьяновом переплете – говоря, что подобный фолиант «слишком хорош для когтей ученых». Считается, что ученые вроде Джонсона следуют традиции Лукиана и не считают своей обязанностью беспокоиться о физической стороне книг, поскольку занимаются исследованием фундаментальных вопросов изучения. А книготорговцы и сейчас называют ветхие книги в своих каталогах «рабочими экземплярами».


Джонсон хорошо знал, что заходить так же далеко как Лукиан, чтобы оправдать свою грубость и небрежность по отношению к книгам, не требуется. Упор на серьезное внимание к смыслу, а не поверхностному чтению дается в работах Исаака Уоттса, посвященных образованию в начале XVIII века. Уоттс призывал студентов, например, делать пометки в своих книгах, чтобы они могли вернуться к нужным пассажам в любое время и не беспокоиться о порче материалов, потому что истинные студенты не есть коллекционеры книг. Джонсон выразил свое восхищение Уоттсом в «Жизнеописаниях поэтов» и включил некоторые советы Уоттса относительно чтения в свой словарь, а также упоминал их в письмах и беседах с молодыми друзьями. Но независимо от того, цитирует ли он Уоттса или нет, многое из того, что Джонсон говорит о книгах, согласуется с постоянным акцентом Уоттса на сути книг, а не на их физической форме.
Это подтверждает склонность Джонсона к углубленному изучению содержания книг, помимо их языка или стиля – эта особенность занимает видное место в читательской жизни Джонсона. Например, он сказал, что «любил… читать старые книги, оформленные готическим шрифтом /Black Letter/; они были богаты своей сутью, пусть стиль их был неэлегантным». Он сказал, что не может прочитать «Критические рассуждения о происхождении, древностях, языке, политическом строе, нравах и религии древних каледонцев, их потомков пиктов и британских, и ирландских шотландцев» Джона Макферсона, потому что «вы можете читать добрые полчаса и спрашивать себя, а что же вы прочитали: в этом труде так много слов и так мало содержания, что книгу невозможно осилить до конца». Джонсон так же критиковал «Историю жизни Джеймса Батлера, 1-го герцога Ормонда», написанную Томасом Картом: «Вся суть изложена в слишком большом количестве слов; нет ни воодушевления, ни компрессии, ни силы». Эти замечания предполагают, что Джонсон периодически использовал чтение, чтобы обеспечить себе семантическую отдачу, и если долго ее не получал, то буквально не мог продолжать. Причинами могли быть неподходящий стиль или язык, хотя Джонсон и оставался лексикографом и одним из самых проницательных исследователей стиля в истории литературной критики.


Требование сути и значения в подходе Джонсона к чтению можно проследить, по крайней мере, до Плутарха, историка I века н.э. Плутарх, чьим родным языком был греческий, говорит, что выучил латинский язык по смыслу латинских произведений, которые читал, и никак иначе (6).  Он ожидает, что читатели усомнятся в этом, и называет это удивительным, но правдивым. Часто – особенно в описаниях Босвэлла и собственных критических эссе – Джонсон во время чтения был именно Плутархом или Уоттсом.
Джонсону нравилось читать некоторые книги из-за их стиля, и — что могло вызвать еще большее осуждение — ему нравились некоторые из буквально поверхностных их аспектов: бумага, чернила и переплет, а также корешок, титульные листы и колофоны (выходные данные). Это увлечение привело к некоторым известным случаям, когда Джонсон оказывался далеко не идеальным читателем Уоттса. В своем труде «Об улучшении человеческого разума» Уоттс пишет: «Есть много молодых студентов, которые любят расширять свои знания о книгах, и порой они довольствуются данными на одном лишь титульном листе, что является достижением книготорговца, но никак не ученого». Именно в этой позиции Джонсон был читателем, которого Уоттс не одобрял. Босвэлл сообщил о визите, который они с Джонсоном нанесли одному джентльмену в 1775 году: «Не успели мы поклониться мистеру Кембриджу в его библиотеке, как Джонсон нетерпеливо побежал в глубину комнаты, намереваясь внимательно изучить аннотации книг. Сэр Джошуа [Рейнольдс] прокомментировал это так: «Он бежит к книгам, как я к картинам, но у меня есть преимущество: картин я могу увидеть гораздо больше, чем он – книг». Г-н Кембридж, очевидно, знал о том, какую критику могут направить Лукиан или Уоттс на такую деятельность:
«Доктор Джонсон, с вашего позволения покаюсь в том, что имею ту же привычку, что и Вы; но кажется странным, что у человека возникает такое желание разглядывать внутренние обложки книг». Джонсон, всегда готовый к полемике, тут же оторвался от своих мыслей, развернулся к нему и от души высказался: «Сэр, причина здесь очень проста. Знание бывает двух видов: либо мы сами что-то знаем, либо нам известно, где можно найти сведения об этом. Когда мы исследуем какой-либо предмет, первое, что мы должны сделать, это знать, какие книги уже рассказывали об этом. Именно это и заставляет нас обращаться к каталогам и аннотациям книг в библиотеках».
Здесь Джонсон ловко избежал обвинения, чем побудил Босвэлла описать спор с точки зрения дуэли: «Никакой формальной подготовки, никакого размахивания мечом; он пронзает вас насквозь в одно мгновение».


Хотя книга Босвэлла — самая известная из них, есть и другие истории о Джонсоне и корешках книг. Чарльз Бёрни описывает, как Джонсона «привели в мою библиотеку, и он тут же изучил каждый том, до которого смог дотянуться». Фрэнсис Бёрни с отцом соглашается: «Он корпел над ними, полка за полкой, почти касаясь их ресницами». Как и большинство сохранившихся свидетельств, этот рассказ хорошо отражает серьезный подход Джонсона как читателя, потому что в конце концов он находит то, что хочет (том французской «Энциклопедии»): «Он снял ее с полки и, стоя в стороне от людей, откровенно о них забыв, начал … очень спокойно читать про себя; и так сосредоточенно, как будто он был один в своем собственном кабинете. Мы все были чрезмерно раздражены и знатно помучились, желая услышать от него хоть что-нибудь». Как и в тех случаях, когда он брал с собой книги к обеденному столу, завернутые в скатерть или расположенные на коленях, здесь чтение было лучше защитой от ненужных разговоров (7).  Книга служила ему своего рода маской на собраниях, и он равно воспользовался ее физическими и смысловыми качествами.

Внимание Джонсона к внешним элементам книг вроде задних обложек и переплетов не всегда имело именно интеллектуальную (получение знаний) или социальную (избегание ненужных разговоров) подоплеку; порой его интересы были глубоко материалистичны. Когда Джонсон писал книготорговцу Томасу Каделлу, что «был воспитан книготорговцем и не забыл еще этого ремесла», он преследовал определенную цель, а именно жаловался на качество переплетов некоторых книг, которые хотел приобрести на подарки друзьям. Письмо начинается так: «Долг человека» Ричарда Аллестри имеет дурной переплет. А «Путеводитель по праздникам и постам англиканской церкви» Нельсона просто перетянут овечьей шкурой – ничего подобного я до сего момента не встречал». Когда Джонсон вместе с Уильямом Олдисом в период 1742-1745 гг. создавал каталог Великой библиотеки Харли, то сделал много заметок о переплете и качестве чернил, а также привел описания авторов и произведений. Кроме того, он, кажется, вставил в каталог небольшое эссе о веленевой бумаге; оно стало предисловием к группе работ, напечатанных на дубленой коже, а не на бумаге. Это небольшое эссе по сути посвящено экономике книжного производства, но параллельно раскрывает в самом Джонсоне аспекты библиографа и библиофила (8).

Теперь уже очевидно, что учёный подмечал физическое состояние книг и заботился о них. Он сам переплел несколько изданий, из которых до нас дошло только одно; он рассказывал нескольким людям о своих навыках переплетчика и, по-видимому, очень ими гордился (9). Еще одно свидетельство чувствительности Джонсона к физическому аспекту книг можно найти в одном из его собственных наблюдений; так, один знакомый «не побеспокоился проверить истинность суждения», а не просто «проявил невнимательность», как вежливо сказал Босвэлл, когда утверждал, будто видел принадлежащие Джонсону фолианты во владении у Босвэлла. Коллекции последнего были представлены в размерах кварто и октаво, а человек, заявивший, что видел их, вероятно, был довольно-таки скучным политиком по имени Чарльз Селвин; тем не менее, Джонсон говорит, что «не знает, видел ли он какие-либо тома. Если бы он их видел, то вполне мог бы запомнить их размеры». Физический вид книги был для Джонсона частью ее существования, которую он не мог игнорировать, даже если главным интересом были тексты и их значение, и даже если он был крайне неуклюж при обращении с физическими объектами. Постоянно перекладывая свои книги, не оказывая им должного ухода, сминая и листая их, Джонсон, тем не менее, ценил их внешние эстетические качества.


Внимание Джонсона к последним чаще проявляется в письмах и беседах со старыми друзьями (по сравнению с собственными публикациями), а также в беседах с молодыми и впечатлительными друзьями вроде Босвэлла. Любовь Джонсона к книгам не была частью преподавательского образа, а относилось скорее к непубличной жизни, частным разговорам с окружающими. Таким образом, внимание к внешней стороне было частью личной жизни, в то время как в жизни Джонсона как критика и публичного комментатора литературы преобладало внимание к смыслу. В одном из своих личных писем Джонсон называет Biblia Sacra Polyglotta Брайана Уолта «несомненно, величайшим образцом английской типографики, а возможно, и всех существующих в мире»; он с гордостью упоминает о владении копией данного издания (которую впоследствии завещал Беннету Лэнгтону) и одобряет приобретение полноформатного издания для королевской библиотеки. В более раннем письме Джонсон дал совет королевскому библиотекарю Ф. А. Барнарду перед его поездкой на континент для большой закупки. Очевидно, что в центре внимания Джонсона находится в основном интеллектуальный или в крайнем случае исторический компонент; однако на первый план он ставит библиофильские интересы, а также требует «роскошных» (splendid) изданий, говоря, что «королевская библиотека должна иметь самое занимательное [т. е. элегантное, детально обработанное] издание, самое роскошное и самое полезное. Самое интересное издание обычно первым попадается к вам в руки, а самое полезное можно ожидать среди последних. Роскошное же обнаружит ваш глаз». Здесь глаз не столько заменитель голоса, сколько орган эстетического восприятия при чтении; об этом аспекте зрения Босвэлл обычно не писал и сам Джонсон предпочитал его игнорировать в своих опубликованных работах. Но это все же было частью его жизни как «скользящего по тексту» читателя. Конкретный способ, которым Босвэлл хотел изобразить отношение Джонсона к книгам, раскрывается в сопоставлении письма Барнарду со свидетельством Босвэлла о короткой беседе касательно коллекционирования книг, которую он имел с Джонсоном 19 мая 1784 года:

Когда я упомянул, что видел в королевской библиотеке шестьдесят три издания моего любимого Фомы Кемпийского, в том числе на восьми языках (латинском, немецком, французском, итальянском, испанском, английском, арабском и армянском), он сказал, что считает «ненужным собирать множество изданий книги, которые были бы все одинаковыми, за исключением бумаги и печати; ему устраивает оригинал, все переводы и все издания, имеющие хоть какие-либо изменения в тексте».

Это предполагает разницу между ученым и простым коллекционером. Однако далее Босвэлл отмечает, что Джонсон одобрил очень большую коллекцию изданий Горация, написанную неким Дуглом, которая непременно включала и несколько «ненужных» изданий.


Более того, отчет Босвэлла противоречит духу и красноречивым деталям того совета, который Джонсон дал для пополнения королевской библиотеки. В своем письме к Барнарду Джонсон раскрывает как знания, так и свою библиофилькую позици. И пусть он справедливо считает историю книгопечатания важной частью интеллектуальной истории, он также показывает, что интересовался чисто антикварными вещами – например, приспособлениями печатников. Уезжающему Барнарду он пишет следующее:

Возможно, стоит добавить еще один намек, хотя маловероятно, что у вас будет возможность извлечь из него пользу. Те, кто с величайшим усердием изучил первые очерки книгопечатания, в том числе Габриель Ноде, хранитель библиотеки кардинала Мазарини, записали, что печать или знак, которым [Иоганн] Фуст отмечал свои издания, представлял из себя рога. Я прочитал, что в Голландии на продажу как раз выставлена Книга, проштампованная подобным образом. Однако намеренно я этого знака в широко известных изданиях Фуста еще не искал.

Наконец, в том же письме Джонсон предстает в неожиданной для себя роли посетителя аукционного зала, где, что примечательно, обеспокоен по крайней мере одним аспектом состояния книг: «При покупке старых книг позвольте мне сказать вот что: с величайшей осторожностью проверяйте, совершенны ли они. В первых изданиях потерю листа заметить нелегко. Вы помните, как мы оба были близки к тому, чтобы купить изуродованный Миссал по высокой цене». Это могло быть и заботой о сохранении содержания книги, но недостающий лист не обязательно содержал в себе текст, и, кроме того, текст Миссала всегда мог быть взят из другой подобной книги. Джонсона беспокоило физическое состояние работы, которую он почти купил либо для себя, либо для библиотеки Георга III.


Несмотря на это великолепное письмо одного коллекционера книг другому, Джонсон во многих отношениях сохранял строгое, лукиановское отношение к книгам, на которое обращает внимание и Босвэлл. Подход Джонсона к физическому аспекту книг не был взглядом знатока или коллекционера; в его собственной библиотеке было несколько образцов изящного переплета. С другой стороны, Джонсон был не только чувствителен к таким вещам, как переплет, бумага и чернила, но и ценил их. Например, когда он дарил книги, то часто это были экземпляры в изящном переплете (что также показывает, что их было больше, чем указано в каталоге библиотеки 1785 года). Например, одна из немногих прекрасных книг в сафьяновом переплете из его коллекции стала подарком джентльмену по имени Джон Парадайз; так же прекрасно был оформлен и «Демосфен» для миссис Трейл, и книги, завещанные Джонсоном Уильяму Уиндхэму из Фелбригг-Холла (хотя более поздние владельцы дополнили некоторые из них действительно роскошными переплетами). Джонсон, возможно, чувствовал, что прекрасно сделанные книги попадают в руки джентльменов и леди (но никак не в его собственные), но легко распознавал те качества, которые делают книги прекрасными. Хотя некоторые из его собственных добротных книг прибыли в качестве подарков, другие Джонсон мог приобрести сам; ему нравились вещи высочайшего качества, иногда даже безвкусные. К таковым, например, можно отнести красный костюм, который он надел на постановку «Ирен», и вопиюще дорогие золотые часы, на которых он сделал гравировку - библейское напоминание о смерти и суде ;;;;;; ;;;;;;; (приходит ночь) – и которые попали в руки шекспировского коллекционера Джорджа Стивенса. При всей спартанской строгости, к которой он нередко призывал, Джонсон также любил удовольствия и искал роскоши — иногда даже в книгах.


Если Джонсон опасался плетей Лукиана и Сенеки за коллекционирование книг, то мог найти прибежище в столь же почтенной традиции книголюбия. В отрочестве он, несомненно, находил в произведениях Катулла, Проперция и особенно Марциала чувствительность, (в отличие от Лукиана), и относился к различным частям книги с любовью и наделял физический материал какой-то нежностью. В партитурах своих эпиграмм Марциал переводит технические термины «книжного» производства на язык поэзии. Конечно, «книги» или biblia, о которых он говорит, обычно представляют собой свитки папируса, а иногда и посредственные их списки или стопки (не объединенные в тома) пергамента или веленевой бумаги. Пемза, которой сглажены торцы, полотно или центр /umbilicus/ рулона, вместе с раскрашенными рамками или рожками /cornua/, цветастым завитком или венчиком /coronis/ в конце текста и выкрашенный в пурпурный цвет футляр — все это часть читательского опыта, который Марциал демонстрировал в своих книгах (10). Как и его поэтические наследники из XVIII века, он боялся, что его книги станут упаковкой для рыбы или жертвами губки или ластика. Ясно, что физический аспект книги был для Марциала неотделим от интеллектуального ее компонента; свои надежды на это он выразил, например, в начале своей третьей книги эпиграмм:

Быть подарком кому желаешь, книжка?
Ты скорей подготовь себе защиту —
чтоб на черной, попавшись сразу, кухне
для тунцов не служить оберткой влажной,
для курений кульком не стать иль перца.
Ты Фавстину на грудь бежишь? Разумно!
Будешь кедра ходить натерта маслом;
с двух сторон красотой сверкать на челах —
будешь цветом сиять рожков раскраски;
будет пурпур тебя беречь роскошный,
алым гордо гореть огнем названье.
С той защитой тебе и Проб не страшен! (11)

В другом фрагменте Марциал беспокоился о том, до какого состояния доведут его свитки контакты с жирным подбородком (подобное могло случаться в процессе перемотки рулона). Свежая, белая «страница» предпочиталась протертой и рваной, а мягкая грудь благодарного читателя была гораздо лучше, чем грубые или быстрые руки того, кто просто размотает книгу (explicatum), так ее и не прочитав.


Марциал, конечно, отчасти метафоричен. Физическая книга символизирует интеллектуальный опыт, но она является истинным символом потому, что ее нельзя отделить от того, что она означает. Возможно, наиболее кратким представлением такого отношения к книгам являются эпиграммы, которые Марциал, очевидно, написал в качестве открыток или дарственных надписей. Например, о «Войне мышей и лягушек», приписываемой Гомеру, Марциал писал: «Прочитайте рассказ о лягушках, воспетый в гомеровских сказках, и научитесь разглаживать лоб с помощью моих легкомысленных строф». Указывая на способность дубленой кожи вмещать книги с мелким шрифтом, на которые ушло бы множество свитков папируса, Марциал заявляет о трудах Вергилия следующее: «Как короток пергамент для могущественного Марона! Черты самого его являются на первом же листе». Эти эпиграфы, кажется, разыгрывают и оживляют метафору, в которой мы называем книгу именем ее автора. Марциал часто заставляет книгу говорить и представляет ее как объект, удерживающий автора внутри себя, а иногда кажется, что его стихи предлагают читателю знакомство с собственным внутренним гением. Возможно, лучшим из примеров является тот, который Марциал адресовал Цицерону: «Если этот пергамент будет вашим спутником в путешествии, представьте, что вы отправляетесь в долгое путешествие с Цицероном». Джонсон мог запросто вспоминать эту эпиграмму, набивая карманы книгами – типичная для него активность в путешествии.

Такое же смешение внешнего, материального аспекта с внутренним нематериальным содержанием, или духом, встречается в одной из первых книг, целиком посвященных любви к ним самим, — «Филобиблоне» Ричарда де Бери. Написанная в начале XIV века, в эпоху рукописей, эта работа все же стала фаворитом коллекционеров печатного века и содержит большую часть кредо как ранних, так и поздних книголюбов. Это важно для исторического контекста отношения Джонсона к книгам, потому что оно конкретизирует точку зрения, выраженную у Марциала и противопоставленную сатире Лукиана и Сенеки. Ричард де Бери также заставляет свои книги говорить, и несколько раз они жалуются на обращение, которому подверглись: «Никакой повязкой не защищены тяжкие наши раны, безвинно нанесенные жестокими руками, никто не наложит пластырь на наши язвы; в лохмотьях, замерзшие, мы проливаем слезы в темных углах или валяемся, как святой Иов, на гноище, или, что и вымолвить страшно, захлебываемся в глубине клоак» (12).  Столкновения во время войн на Граб-стрит во времена Реставрации и в XVIII веке (13)часто включали швыряние книг противника в притоны или магазины, где, по выражению Драйдена, они могли стать «мучениками пирогов и реликвиями бродяг». Подобные насмешки были нацелены на авторов, а не на их произведения, но основывались на устоявшейся традиции соединения этих двух вещей, которая при Джонсоне была еще жива. Когда, например, он на время получил книгу от Джорджа Стивенса, то написал: «Я благодарю вас за Неандера, но хотелось бы, чтобы он не был таким хорошо выделанным. Я позабочусь о нем» (14).  Джонсон, очевидно, сдержал свое слово в этом случае, потому что книга с позолоченными краями и неповрежденным сафьяновым переплетом вернулась в библиотеку Стивенса, где и оставалась до самой его смерти.


II


Джонсон, вероятно, несколько вольно разговаривал со Стивенсом и, когда благодарил его за Неандера возможно, перешел уже на язык коллекционеров. Отчасти из-за того, что он говорил и писал по-разному в разных кругах своих знакомых, трудно точно оценить степень любви Джонсона к книгам или связанное с ним смешение физического аспекта с нематериальным опытом. Кроме того, было бы непохоже на Джонсона иметь единую неизменную позицию по какому-либо важному вопросу. Однако есть веские доказательства того, как Джонсон обращался с книгами; они подкрепляются многими сохранившимися книгами, когда-то принадлежавшими ему. Один из лучших авторов по истории книг Роберт Дарнтон предполагает, что книги Джонсона, многие из которых находятся в коллекции Хайда на ферме Four Oaks Farm, штат Нью-Джерси, на самом деле достаточно потрепаны. Это согласуется с мнением Дарнтона о том, что Джонсон является примером того типа читателей, который, по мнению Рольфа Энгельсинга, возник в XVIII веке, в первый период «экстенсивного» чтения. В этом новом виде чтения, радикально отличающемся от преобладавшего в прежние времена «интенсивного», прилежного чтения, книги потреблялись, а не почитались. Существует множество свидетельств участия Джонсона в том, что Энгельсинг называет революцией чтения, или leserevolt. Однако, просмотрев многие книги Джонсона с Four Oaks Farm и других источников, я обнаружил, что они находятся в достаточно удовлетворительном состоянии. Тома не назовешь идеальными, но Джон Хокинс кажется чересчур надменным, описывая «личное собрание» Джонсона как «изобильное, но ужасно убогое».

Изучив эти книги и торговый каталог библиотеки Джонсона, составленный через год после его смерти, могу сказать следующее: это было не драгоценное собрание и не набор джентльмена, как у Горация Уолпола в Строуберри-Хилл; не было оно похоже и на дамскую библиотеку, над которой он смеялся в Париже - с бутафорскими книгами и сборниками сказок. Тем не менее, большая часть свидетельств не поддерживает мнение о том, что книги Джонсона были в ужасном состоянии. Некоторые из тринадцати дошедших до нас книг, которые Джонсон исписал пометками, пока искал иллюстративные цитаты для «Словаря», и вправду изрядно потрепаны, но ими пользовались несколько людей и а также они брались для создания копий, и при этом даже не оказались уничтожены. Двухтомная Библия, которую Джонсон «разобрал» на семь томов для облегчения изучения (сейчас находится в коллекции семьи Хайд), все еще в довольно хорошем состоянии, несмотря на большое число пометок. Фактически, большинство сохранившихся книг Джонсона находятся в приличном состоянии, но, как правило, сохранились более весомые и серьезные тома. Джонсон изучал подобные, но не проглатывал их; конкретный способ чтения книги, который практиковал Джонсон, может быть отражен в состоянии реликвии, но оно не дает нам другой информации о способах чтения.


Когда Джонсон учился, он относился к своим книгам более уважительно, и такое отношение является частью того, что определяет вид чтения, который я называю «изучающим» или «усердным чтением». Изображения Джонсона показывают нам, что он мог разнести книгу как физически, так и интеллектуально; но он также практиковал более благоговейную, более усердную, старомодную привычку чтения, в которой он глубже уважал физический объект. Его манера разрывать и загибать принадлежала новой эпохе экстенсивного чтения и, в частности, тем видам чтения, которые я называю «тщательным», «обыкновенным» и «занимательным» чтением. Сохранившиеся книги составляют небольшую часть тех, что прошли через руки Джонсона, и в целом это книги тяжелого, улучшенного переплета и наиболее важные, используемые для изучения, а не других видов чтения.
Среди более фривольных книг Джонсона также есть несколько уцелевших, в том числе, вероятно, экземпляры романов «Знаменитая история семи защитников христианского мира» и «История Жиль Бласа из Сантильяны», а также поучительный сборник путевых заметок «Показывая мир» Джона Ньюбери (15).  Увы, это лишь немногие уцелевшие из длинной стопки, если не целой армии, популярных книг, прошедших через руки Джонсона, и все они ныне в приличном состоянии. Знаменитые изображения читающего Джонсона заставляют думать, что он скорее всего сам уничтожил многие из этих эфемерных произведений. Но такой вывод является опрометчивым: Джонсон, возможно, ненамеренно оставил многие из своих менее важных книг другим людям в течение жизни, и душеприказчики его поместья, которым было приказано продать книги, возможно, передали их на благотворительность или Фрэнсису Барберу, который был указан выгодополучателем продажи.


Со своими важными книгами Джонсон был более осторожен: они интересовали его как физические объекты и (возможно) как ритуальные элементы. Он торжественно раздал некоторые из них незадолго до своей смерти, а в дополнении к своему завещанию назвал нескольких друзей получателями определенных томов и дал другим привилегию выбрать книгу на свой вкус (16).   Джонсон заботился о расположении своих книг — по крайней мере, так хочется думать — и то, что он дарил их друзьям, свидетельствует о том же чувстве, которое побудило его связать воедино друзей и книги в записке доктору Броклсби, в которой он согласился вернуться в Лондон и ожидать свой конец: «Там мои друзья, и там мои книги, с которыми я еще не простился». В этих словах – как и в благодарственной записи Стивенсу за Неандера – чувствуется, что Джонсон не полностью проникся идеей «Филобиблона», но его базовая метафора нашла отклик у доктора – по крайней мере, когда дело касалось определенных видов книг.
 Особенно поразительно, что даже такую большую анимистическую любовь к материалам для чтения Джонсон должен был провозглашать, потому что он практически не имел ее к материальным аспектам письма. Одна из причин, по которой Джонсон не записывал стихи «Тщеславия человеческих желаний» по мере их сочинения, заключалась в том, что ему было довольно неудобно обращаться с ручкой и бумагой. Когда его беспокоили неврологические и психологические проблемы, способность к письму резко ухудшилась, хотя способность Джонсона читать, которая его успокаивала, осталась неизменной. Лежа в постели в Бирмингеме в 1731 году, на пике неврологических и эмоциональных проблем, ученый продиктовал издателю Томасу Уоррену большую часть перевода «Путешествия в Абиссинию». Но на протяжении всей своей жизни, даже будучи здоровым, Джонсон использовал любую возможность для диктовки своих сочинений. Он диктовал многие произведения, которые писал для других, начиная с домашних заданий, которые он делал для одноклассников в Личфилде, и которые отплачивали ему тем, что подвозили его до школы. Он диктовал проповеди и посвящения для друзей, периодические эссе, которые писал для них и участвовал в их публикациях, а также большие отрывки из лекций для получения Винерианской стипендии в области права, которые он сочинил вместе со своим хорошим другом Робертом Чемберсом и для него.  Возможно, эти факты ничего не доказывают, но поразительно, что посетивший Джонсона на Темпл-лейн около 1760 года и пытавшийся отправить записку из этого священного места друг не обнаружил у великого автора бумаги и чернил.

Не нужно искать в этом слишком глубокий смысл; голографические рукописи многих его писем и некоторых его работ свидетельствуют о способности Джонсона обращаться с ручкой и бумагой, но есть также достаточно свидетельств, чтобы предположить нежелание, (которое один друг назвал «ленью») писать. Почерк Джонсона сильно варьируется от аккуратного и разборчивого до небрежного и нечитаемого. Широкий размах линий был воспринят как признак слабого зрения, и, возможно, это поубавило у Джонсона энтузиазма в письме. Но причина может крыться совсем в другом. Отсутствие ручки и бумаги в доме ученого говорит о том, что они не имели для него той фетишистской привлекательности, которую подобные инструменты имеют для некоторых писателей. Очевидно, он не всегда брал их с собой в своем путешествии по Гебридам (хотя и набивал карманы книгами), потому что, по его словам, на острове Скай ему этих вещей не хватало. Он вел дневник и писал миссис Трейл длинные письма, но в процессе письма для Джонсона не было особого ритуала. Джонсон приберег такие чувства для чтения – в той мере, в какой они у него вообще были – и, возможно, главным образом для одного вида чтения, изучающего, которое, будучи для него благоговейным, было несколько удалено от писательского дела. Такие книги, как «Шекспир» Стивенса или так называемые тексты-копии для «Словаря», ставшие частью писательского арсенала Джонсона, таким образом перешли из благоговейной области изучения в более практическую сферу прочтения, где Джонсон чувствовал себя свободным и даже обязанным исписывать их и обращаться так же грубо, как и с любыми другими инструментами торговли.


- ПРИМЕЧАНИЯ -
1. Серия ежегодных лекций, читаемых в Британской библиотеке «выдающимися учеными-книговедами» и названных в честь библиотекаря Энтони Паницци. Каждый год (с 1985) историк-библиограф читает три лекции на самостоятельно выбранную тему, связанную с библиографией, будь то палеография, кодикология, книгопечатание, переплетное дело, книжная иллюстрация, музыка, картография, историко -критическая и аналитическая библиография и пр. Совет Паницци, группа историков-книговедов и профессионалов из смежных областей, выбирает докладчиков заранее – за три года (прим. Н.Е.)

2. Цитируется по «Лукиан Самосатский. Сочинения: Неучу, который покупал много книг» в переводе Н. П. Баранова.

3. Самым известным выражением традиции во времена Джонсона был портрет Тимона, сделанный Александром Поупом в его «Послании к Берлингтону» (серия «Послания к некоторым лицам» /Epistles  to Several Persons/:
Его ученье! От авторов каких же происходит?
Не в них, а в книгах лишь занятен мой Господь;
К обложкам их привлечь вниманье соизволит,
И видишь - Альдус напечатал, и Дю Сэй переплел.
Иные из веленевой бумаги, другие же не так щедры,
Господь их знает – они сошли с церковной кафедры (перевод Н.Е., то есть мой).
 
4. Цитируется по «Жизнь Сэмюэля Джонсона. Составление, примечание и перевод с английского А. Ливерганта. Окончание».

5. В русском языке схожая семантика проявляется у слова «забор» - вспомните свои ассоциации с тем, что «на заборе написано» или называется «подзаборным» (прим.Н.Е.)

6. Подробнее см. «Сравнительные жизнеописания: Демосфен», п. 2

7. Джонсон однажды взял рассказ Чарльза Шеридана о поздней революции в Швеции к обеденному столу и держал книгу на коленях, завернув в скатерть; и этот эпизод, как и история с «Энциклопедией», являются примерами тщательного чтения /perusal/ - типичного для Джонсона занятия на публике.

8. Подробнее см.  O. M. Brack, Bred a Bookseller: Samuel Johnson on Vellum Books, a New Essay (Los Angeles: Privately printed for the Samuel Johnson Society of Southern California, 1990).

9. Сохранившийся экземпляр – издание во владении британского антиквара Флоруса Англикусби; Ламберт ван ден Бос, том дуодецимо, изданный в Амстердаме в 1652 г.; считается, что Джонсон выполнил эту работу еще в Личфилде не позднее 1737 г.

10. Более подробно см. Epigrammaton l. i lxvi, комм.10-11; самое лучшее описание – здесь: https://www.martialis.ru/index.xps?2.1.66 (прим. Н.Е.)

11. Здесь – в переводе Фета; оригинал и комментарии – по ссылке: https://www.martialis.ru/index.xps?2.3.2 (прим. Н.Е.)

12. Цитируется по «Филобиблон» в переводе Я.М. Бобровского, изд. «Книга», 1984.

13. Так как Граб-стрит известна как улица писателей и книгопечатников, а также борцов с государственной цензурой, то речь здесь идет скорее об идейной, а не политической войне. Кроме того, в словаре самого Джонсона этот термин был «первоначально названием улицы… наполненной авторами небольших рассказов, словарей и стихов, откуда любое среднее произведение называется grubstreet». Позднее «Граб-стрит» стало уничижительным термином для обедневших писателей и сочинений низкой литературной ценности (прим. Н.Е.).

14. Речь идет о книге Opus aureum (1577).

15. «Знаменитая история семи защитников христианского мира» Ричарда Джонсона /The Famous History of the Seven Champions of Christendom/ ныне находится в собрании Питера Стокхэма /Peter Stockham Collection/. К изданию прилагается запись, что данный экзмпляр был приобретен на распродаже библиотеки Джонсона и 1785 году. Если это утверждение – правда, тогда некоторые проданные книги не были указаны в каталоге. Эзкемпляры «Жиль Бласа» и «Показывая мир» ныне находятся в центре Британского искусства.

16. Соответствующие фрагменты из завещания Джонсона опубликованы в оригинальной книге Босвэлла.