Долгое эхо. автобиографическая повесть

              КУРПЯЕВ   Г.А







              ДОЛГОЕ  ЭХО.
      
     ( Автобиографическая  повесть.)









         
               

             
                - 1-


                От  АВТОРА.


      Я  всегда  считал, что  истинное  время  жизни
измеряется  не  количеством  прожитых  лет, а
мгновениями  жизни  души.
       Поэтому  повесть, написанная  мной  в  необыч-
ной  форме  симбеоза  прозы  и  поэзии, отражает 
не  все  прожитые  годы, а  лишь  мгновения  душев-
ной  жизни, отчего  может  появиться  ощущение  эпи-
зодичности.
        Думаю, что  моя  автобиографическая  повесть,
если  и  будет  интересна, то  только  индивидуальны-
ми  зпизодами  жизни, а  не  обобщениями.
         По  собственному  опыту  знаю, как  попадает  в
душевный  резонанс  чужая  история, если  она  хоть
чем-то  похожа  на  собственную.
          Поэтому  мне  было  бы  приятно, если  бы  опи-
санные  мной  события  и  поэтические  строки  попа-
ли  бы  в  чей-то  душевный  резонанс.
          Однако, желание  вызвать  созвучный  отклик  в
других  душах  является  не  единственной  причиной
написания  повести.
           Настоящей  целью  была  возможность опубли-
ковать  хоть  некоторые  из  своих  стихов, в  которых
раньше  я  не  находил  читательского  интереса.
          Я  никогда  не  публиковал  свои  стихи и  писал
их  только  для  личного  пользования,  считая  само
написание  стихов  лучшим  способом  познания  жиз-
ни. 
               
          Только  в  процессе  поиска  и  рассуждений,  2
когда  перебираются  приблизительные  понятия, отыскивая точные и
 лаконичные, мир  познаётся  полнее, чем  при  простом  его  созерцании.
    В повести  я  пытался  показать, откуда  появ-
ляются  стихи  у  непрофессионального  поэта  и  что
они  являются  следствием  душевных  мгновений жизни.

           Искренне  благодарен  моему  другу  Рувинско-
му  Г.В, который  рассмотрел  в  моей биографии
возможный  интерес  читателей  и  тем  натолкнул 
меня  на  мысль  о  возможности  совмещения  мгновений  жизни  с  поэтическими  строками, иллюстрирующими  эти  мгновения. Недаром, пожалуй,  сказал
Гёте, что  поэзия – это  дневник  душевного  состояния

       Так  и  родилось  желание  написать  повесть
с  поэтическими  вкраплениями.
       Сердечно  признателен  моему  другу  за  про-
чтение  рукописи  и  советы, способствовавшие  улуч-
шению  повести.
       С  благодарностью  приму  любую  доброжелательную критику.
 


                Автор.









                - 3 -

 
           ИЗ  РАННИХ  ВОСПОМИНАНИЙ.


         Теперь, когда  просторы  молодости   остались далеко  позади, я  с  особой  теплотой  вспоминаю  детство.
          Первыми  моими  воспоминаниями  были  тёплое  солнечное  утро, по  двору  бродят  куры, я  на
плечах  у  отца. Мне  3  года, мы  с  отцом  бегаем  по
двору  и  весело  смеёмся.
          Этот  редкий  эпизод  общения  с  родным  отцом так врезался в мою
 память, что, закрывая  глаза, я  и  сейчас  вижу  это  тёплое  летнее  утро,
когда  жара  ещё  не  высосала  весь  воздух, а  куры  уже  закудахтали  надсадно  в  укромных  местах, трудясь над производством яичек
 И  над  всем  этим патриархальным великолепием весёлый смех молодого отца. 


          К  сожалению, это  было  последнее, что  я  помню  об  отце.  Отец  ушёл  на  финскую  войну  и  не  вернулся.
          Тогда  я  не  понимал, что  такое  война. Я  находился
 в  атмосфере  всеобщей  любви  родных, так я был первым и единственным
  ребёнком  в  большой  семье  родителей, дядюшек, тётушек  и  бабушек.

          Мне  было  уютно  и  я  не  заметил  исчезновения отца и не
  почувствовал  его  нехватку.
          Так  началось  моё  осознанное  детство, т.е. тот возраст,
 с  которого  я  уже  всё  помню.

                - 4 -
          Мы  жили  в  г. Новоузенске  Саратовской  области  одной  большой  семьёй, главой  которой был мой дед Константин Дмитриевич. 
 
 Он был директором  инкубатора, в  административном  здании которого   мы  все  и  размещались.
          Дед  был  человеком  строгих  правил  и  мне
не  раз  доставалось  за  обедом  ложкой  по  лбу  за
недопустимые  за  столом  шалости, а  бабушка, видя  мои  обиженные  губки, тут же  меня  жалела, махнув  молча  на  деда  рукой. Бабушка  была  очень  доб-
рой, но, не  смея  перечить  строгому  мужу, она тайком  всех нас  защищала, покрывала  и  ласкала. Я всегда  бежал  прятаться  к  бабушке, а  она  всегда  находила  возможность  сунуть  мне  какую-нибудь  сладость, доставая  дефицит  из  одной  ей  известного  тайника.
          Дед  звал  бабушку  «заступницей», но  всех
нас  любил, а  меня  постоянно  баловал  то  леденцом, то простенькой
  игрушкой, а  то  катанием  на  своей  рессорной  коляске, запряжённой  его  любимым  жеребцом. Это  был  его  личный  транспорт  директора.
          Инкубатор  запомнился  мне  жаркими  помещениями, где из миллионов
 яиц  выводились  цыплята для птицефабрик.

          Специальных  «яслей»  для  вылупившихся 
цыплят  не  было, а  на  улицу  выпускать  их  было
нельзя, так  как  им  нужна  жаркая  атмосфера.
Поэтому  их  из  лотков  высыпали  на  пол  в  хорошо натопленной комнате
 Их  было  так  много, что  весь  пол  был  усыпан  этими  жёлтыми  комочками  пища-
пищащими, галдящими  и  давящими  друг  друга  в  ожидании  переезда  в  новую  жизнь  в  дальних  фермах.

                - 5 -
          Бабушка  ставила  меня  у  порога  и  разбрасывала цыплятам
 крошки  желтка.
          Я  пугался  залезавших  на  мои  ноги  цыплят
и  пятился  к  двери, подальше  от  этого  шевелящегося  жёлтого  ковра. Это  и 
Это и теперь  перед  глазами.
          Близилось  время  большой  войны. Мои  дяди,
ещё  совсем  молодые  парни, разъезжались  из  родительского дома.
 Два  моих  дяди  уехали  поступать в военные училища,
 а  третий  дядя  уехал  на  популярный  тогда  Дальний  Восток.
          Уехала  и  мама  поступать  в  педучилище.  Я
остался  с  бабушкой, дедушкой  и  моей  ещё  очень малолетней тётей.

    Потянулись  дни  ожидания  возвращения  любимых  мной  дядей  и  мамы.
    Начало  войны  я  не  заметил, мужчин у нас  не  было  и  повесток  нам  не  приносили. В  том  глухом уголке России, где мы тогда жили Внешне менялось
      всё  очень  медленно. Казалось, что  жизнь  продолжалась обычной чередой:
 всё  так  же  светило солнце,всё так же работали базары,
 куда  мы  с  дедом  ездили  на  коляске, только  взрослые  чаще  стали  прислушиваться  к  репродукторам  да  крепких  мужчин  стали  забирать  в  армию. Город  заметно начал пустеть.

          Помню, как  возмущался  дедушка, когда  у  него забрали на фронт
  всех  специалистов  мужчин.
          Настоящая  тревога  началась  лишь  с  первыми похоронками,
 которые  нас  пока  обходили.
          Хорошо  помню, как  тревожно  ожидала  бабушка почтальона
  у  калитки, как  молилась, когда  почтальон проходил мимо.

          Тревога  передавалась  и  детям. Я  постоянно смотрел на бабушку

                - 6 -
  и  всё  понимал  по  её  лицу.
Игры  стали  тихими, уединёнными, жизнь  замирала.
          Дедушка  был  хорошим  специалистом  и  его
на  фронт  не  забирали, зато  несколько  раз  перебрасывали с места
 на  место  для  восстановления разрушенного войной хозяйства.
 Специалистов  нехватало  и  моего  деда  направили  поднимать
разрушенные  инкубаторы  сначала  в  разрушенный
фашистами  и  освобождённый  Ростов-на-Дону, а позднее - в Днепропетровск.

               
                ВОЕННОЕ  ДЕТСТВО

.          Так  мы  оказались  в  разрушенных  войной  и
наводнённых  различными  бандами  городах.  Особый ужас наводила
 на  всех  банда  «Чёрная  кошка", о жестокости которой
  из  уст  в  уста  передавались невероятные подробности.

          Мне  было  семь  лет  и  я  уже  ощущал  всеобщий страх.
 Страх  наступал  к  вечеру. Ставни  в  доме запирались наглухо,
 на  случайные  стуки  во  входную  дверь  никто  не  отзывался.
          Мы  собирались  в  большой  комнате  вокруг
«буржуйки»  и  говорили  шопотом. Электростанция
была  разрушена  и  электрического  света  не  было
несколько месяцев.
          Мы  не  зажигали  даже  керосиновой  лампы,
чтобы  свет  сквозь  щели  в  ставнях  не  выдавал
присутствия  живых  людей  и  не  провоцировал  же-
лания  заглянуть  в  этот  дом.
          Нам  было  достаточно  того  скудного  света,
который  вырывался  из  щелей  полузакрытой  дверцы "буржуйки".

          Огонь  в  «буржуйке»  плясал  и  колыхался, - 7 -
отчего  по  стенам  комнаты  ползали  и  дрожали
причудливые  тени  от  сидящих  вокруг  людей.
          Было  страшно  и  по-особому  уютно. Так  про-
должалось  всю  долгую  зиму  каждый  вечер.
          Помню  необычайный  восторг  и  ощущение
какой-то  праздничности  в  один  из  вечеров, когда
после  ремонта  электростанции  дали  свет. Ни  с 
чем  не  сравнимое  ощущение  возврата  чего-то  забытого.
 Все  радовались, поздравляли  друг-друга,
забыв  про  войну. По крупицам  возвращалась прежняя жизнь,
 но  до  конца  войны  было  ещё  далеко.
          Свет  дали  лишь  на  один  вечер, это  был 
пробный  пуск  электростанции, и  снова  потянулись
вечера  в  полумраке  у  раскалённой «буржуйки»,
полные  страха  за  надвигавшуюся  ночь.
          Теперь  мне  кажется, что  именно  в  такие  но-
чи  всеобщего  страха  перед  ночными  бандами  родился
 известный  анекдот:
   -- «Хозяин, вам  дрова  не  нужны?» -кричали  с  улицы 
       ночные  посетители.
   --«Нет,  не  нужны», -торопливо  отвечали  из-за 
       запертой  двери, стремясь  поскорее  отделаться
      от  полуночных  «продавцов», подозревая  в  них
      бандитов.
На  утро  хозяева  обнаруживали, что  кладка  дров 
со  двора  исчезла. В  войну  ведь  не  только  боя-
лись, но  и  шутить  умели. Жизнь-то  продолжалась
и  в  ней  всегда  было  над  чем  пошутить  и  посмеяться
  взрослым  и  детям.
          С  нами  жил  мой  столетний  прадед  Дмитрий
Лаврыч, отец  моего  деда – крепкий, благообразный
старик  с  красивой  окладистой  бородой. Сколько  он
прожил – я  не  знаю, но, когда  ему  было  110  лет,
мой  дедушка  всё  ещё  переписывался  с ним  через
своего  брата, у  которого  тогда  жил  прадед, поссорившись
  с  моим  дедом. У  прадеда  был  неуживчивый
 характер  и  он, поссорившись  с  одним  сыном,
уезжал  к  другому, а  потом – наоборот.
          Прадед  был  крепкой  породы. Помню, как  мы
смеялись  тайком  манере  прадеда  пить  водку. Дедушка
  на  праздники  подносил  ему  полстакана  водки  и, поздравляя,   
 предлагал   выпить  с  ним. Прадед
выливал  водку  в  тарелку, крошил  в  неё  хлеб  и 
ел  ложкой, как  тюрю. Было  странно  и  смешно.
          Особенно  запомнился  мне  прадед  умением
рассказывать  сказки. Он  был  безусловно  талантливым
  сказителем, причём, не  пересказчиком, а  сочинителем.
 Таких  захватывающих  сюжетов  я  не встречал потом 
  ни  в  позднем  детстве, ни  во взрослом возрасте. 

          А  обнаружил  я  эти  его  способности  случайно.
 Как-то  мне  было  скучно  и  я, подойдя  к  прадеду,
 попросил  его  рассказать  мне  сказку. Прадед
помолчал, почёсывая  бороду, и  сказал:
     --«А  денежки  ты  принёс?»
Озадаченный  неожиданной  просьбой  прадеда  и не
зная, что  ответить, я  пошёл  к  бабушке  и  рассказал
 ей  о  разговоре  с  прадедом.
     --«А  ты  дай  ему  какой-нибудь  лоскут  бумаги,
         он  всё  равно  не  разбирается  в  деньгах»,-
         сказала  бабушка.
Я  аккуратно  оторвал  от  газеты  лоскуток  бумаги,
пришёл  к  прадеду  и, протягивая  лоскут, сказал:
      --«Деда, вот  тебе  деньги, а  теперь  расскажи
          мне  сказку».
          Прадед  сворачивал,  не торопясь,   лоскуток 
бумаги  и  прятал  его  под  матрац. Потом  сажал  ме
ня  на  колени  и  говорил:
      --«Ну, милая  моя  жёнушка, слушай!»- и  начинал
рассказывать  о  королевиче  Елисее.
          Такими  словами  начиналась  каждая  сказка.
Я  не  понимал, почему  я – милая  жёнушка, но  принимал
  эту  присказку  как  условие  нашей  игры.
Никаких  детских  книжек  в  войну  не  было  и  сказки
  прадеда  были  для  меня  как  сказания  Арины
Родионовны  для  Пушкина.
          Прадед  никогда  не  болел  и  я  думаю, что
именно  по  отношению  к  таким  крепким  породам  уместна  шутка:
"Больной нуждается  в  уходе  врача и, чем дальше уйдёт врач,
 тем  лучше».
          Голод  в  войну  нас  не  коснулся. Мы  жили
при  инкубаторе  и  яиц  было  вдоволь. Дед  иногда
ездил  на  телеге  в  далёкие  сёла  и  выменивал
на  нестандартные  по  размеру, а  потому  и  непригодные
  для  инкубатора  яйца, сельские  продукты.
          Однажды  он приехал  поздно  ночью  и  привёз 
полную  телегу  живых  карпов  и  два  бидона  мёду.
Это  теперь  мне  стыдно, что  мы  не  голодали, а
тогда, живя  изолированно, мы  не  знали  о  том, как
много  людей  голодало. Да  и  не  понимал  я  ещё  всех  тягот  и  последствий  войны, а  деду, как  заботливому мужчине, нужно было
  думать, как  прокормить свою семью. Так затворнически  жили  все,
каждый  думал  о  том, как  бы  продержаться, хотя
это  и  противоречило  исконной  русской  хлебосольности.

          Из  этих  страшных  дней  в  память  врезался
один  эпизод.
          Ночь. Все  мы  спим  на  полу  перед  «буржуй-
кой», у  которой  открыта  дверца. В  «буржуйке» 
догорают  угли, освещая  комнату  розовым  полумраком
 Я  лежу  в  центре, справа  и  слева  от  меня
мои  ближайшие  родственники, спящие, как  мне  казалось
  тогда, самым  крепким  сном. У  меня  сон 
внезапно  пропал  по  непонятной  причине.
  И  вдруг  я  вижу  незнакомого  мужчину, крадучись  входящего   
 в нашу комнату  из  другой. Он  не был страшным чудовищем,
 но  от  него  исходил  такой животный страх, что всЁ во мне сковало.

          Я  хотел  и  не  мог  вскрикнуть, а  когда  понял,
что  родственники  и  не  собираются  просыпаться,
решил  не  двигаться, чтобы  ничем  не  привлекать  к  себе  внимания  чужака. Прикрыв  глаза  и  не  поворачивая  головы, искоса, сквозь  полузакрытые  веки  следил  я  за  незнакомцем.
          Он  не  торопился, чувствовалось, что  он  не
сомневался, что  никто  не  проснётся. Может, он 
что-то  подсыпал  всем  или  напустил  какой-то  усыпляющий
  запах, который  почему-то  не  действовал на него.

          Неторопливо  расхаживая, он  заглянул  в 
открытую  дверку  печки  и   что-то  бросил  в  неё.
Это  уже  совсем  рядом  со  мной. Я  весь  вжался
в  пол, Чужак  окинул  всех  взглядом, подошёл  к  книжному  шкафу, что-то  полистал  или  взял. Я  не мог этого видеть отчётливо,
 так  как  боялся  повернуть голову.

          Затем  он  также  тихо  вышел  в  соседнюю  комнату, а  я  продолжал  быть  в  оцепенении, боясь, что он снова вернётся.

          Пролежав  так  длительное  время, я  решил
разбудить  дедушку. Проснувшись  и  ничего  не
поняв  со сна, дед  цыкнул  на  меня, отвернулся  и
снова  заснул. Я  прижался  к  его  тёплой  спине,
пригрелся  и  не  заметил, как  и  сам  заснул.
          Утром  никто  не  поверил  моему  рассказу,
ведь  двери  были  крепко  заперты  и  в  доме  ничего
  не  пропало. Я  обиделся, замкнулся  ненадолго,
но  все  подробности  этой  ночной  встречи  с 
представителем  параллельного  мира, как  я  теперь  думаю, очень  отчётливо  стоят  в  моей  памяти  до сих пор.
 Почему  это  видел  только  я? Даже  если
это  был  яркий  сон, во что  я  не  верю, то почему он                так  запомнился, а  сотни  других  не  менее  ярких забылись?

          Из  этой  поры  запомнились  ещё  салюты  в  честь  наших  побед, робкие, бедные  ещё, но  такие  радостные  для  всех.

                ОТЧИМ  и  РОДНОЙ  ОТЕЦ.

         Моё  житьё  у  бабушки  с  дедушкой  заканчивалось.
 Мама  забрала  меня  к себе  в  Астрахань, куда перевели воинскую
  часть, в  которой  служил  офицером  новый  муж  моей  мамы, т.е. мой  отчим.
          Будущего  отчима  я  знал  и  раньше, ещё  в 
Новоузенске, где раньше  формировалась  для  фронта
  воинская  часть  будущего  отчима.
          Моя  мама  была  красивой  женщиной  и  мой
будущий  отчим, расквартированный  в  нашем  большом
  доме, быстро  её  заметил.
          Оказывая  ей  всяческие  знаки  внимания, будущий
  отчим  много  играл  со  мной, брал  меня  на стрельбище,
 давал  стрелять  из  пистолета  и  делал  всё, чтобы  своим  отношением  ко  мне  понравиться маме.

          Но  мама  всё  ещё  надеялась, что  мой  отец
вернётся, хотя  и  прошло  уже  4  года.
          Вероятно, тогда  мой  будущий  отчим  понравился
  маме, но  согласия  на  новый  брак  мама  не дала и отчим
  уехал  на  фронт. И лишь  через  2  военных  года  отчим  разыскал  маму  и  они  поженились.
 Это  был  44-ый  год, когда  мама  забрала  меня в Астрахань.

          В  Астрахани  мы  жили  в  большой  гостинице,
в  маленькой  комнате, где  мы  с  отчимом  спали  на
полу  под  столом. Я  звал  его  «дядя  Яша».
          Отчим  любил  детей  и  продолжал  хорошо  ко
мне  относиться. Часто  брал  меня  в  крепость, так
называли  в  Астрахани  кремль, в  котором  размещалось
  артиллерийское  училище  отчима. Там, на  задворках,
 я  играл  в  войну  с  такими  же  детьми  офицеров.
 Целый  день  мы  лазали  по  стенам, загорали,
 осваивали  все  закоулки  кремля.
          В  отчиме  мне  всё  нравилось: его  высокий  рост, бравый  усатый  вид  и  его  огромная  физическая сила.
 Он  был  преподавателем  физкультуры  в военном
  училище  и  я  с  восхищением  и  завистью
смотрел, как  он  «крутил  солнышко»  на  турнике.
          Особенно  восхищало  меня  его  умение  плавать,
 высовываясь  по  пояс  из  воды. Его  взмахи
руками  были  неторопливыми, даже  медленными,
но  мощными, Казалось, что  он  на  чём-то  стоит,
так  как  вся его  огромная  спина  была  высоко  над водой. Было
  непонятно, как  держала  его  вода  и  почему  он  не  погружался  в  воду  перед  очередным гребком.

          Однажды  он  посадил  меня  на  свою  необъятную  спину  и  поплыл   через  реку  легко  и  неторопливо.
 Страх  и  восторг  охватили  меня. Я  обнял 
его  за  шею  и  боялся  посмотреть  вниз, в  казавшуюся бездонной
  водную  гладь. Мне  и  сейчас  страшно  представить, что  было  бы, если  бы  я  разжал  руки. Теперь  мне  кажется, что  это  был  слишком  самоуверенный  поступок  отчима, ведь  я ещё не умел плавать и мог камнем пойти в глубину, 
ещё  не  умел  плавать  и  мог  камнем  пойти  в  глу-
 а  там  водовороты  да  ямы, да  течение…
          У  нас  с  отчимом  складывались  добрые  отношения, а  вот  с  мамой  у  них  не  всё  получалось.
 Мама  была  беременна  моим  братом  и  именно  беременность, как  мне  кажется  теперь, раздражала отчима.
 Он  был  всем  недоволен  и  «отчитывал»  маму  по  любому  поводу.
          Я  многого  ещё  не  понимал  и  часто  плакал  после  скандалов  между  мамой  и  отчимом. Они забывали про меня
  и  всё  происходило  на  моих глазах. 

          В  один  из  вечеров  скандал  между  ними 
был  особенно  сильным. Отчим  достал  пистолет - тогда все офицеры
 носили  оружие, время было  военное,- и  стал  угрожать  маме, обещая  прямо
вот  сейчас  застрелиться.
          Он  схватил  меня  за  руку, приставил  пистолет
  к  своему  виску  и  стал  кричать  на  маму.
Зачем  он  схватил  меня – я  не  понимал. Может  желал
 сделать  свидетелем  того, что  его  довели  и 
он  больше  не  может  терпеть? А  может  надеялся,
что  мама  бросится  меня  защищать  и  согласится
на  все  его  требования, боясь, что  он  может
застрелить  и  меня? Я вырвался  и  в  сильном волнении  выбежал  в  слезах  на  улицу.
          Был  тёплый  и  душный  поздний  летний  вечер.
 Я  сидел  на  задворках  гостиницы, смотрел  на  крупные  звёзды  южного  неба  и  оплакивал  своё  неудавшееся  детство.
          Отчим  долго  искал меня  во  дворе. Он  уже 
успокоился, был  ласков  со  мной, когда  нашёл,  и
уговорил  меня  вернуться  в  гостиницу.
          С  тех  пор  крупных  скандалов  при  мне  не 
было. Наверно, мама  с  отчимом  договорились  решать
  все  вопросы  не  при  мне, но  ещё  несколько  раз  отчим, смеясь, прикладывал  пистолет  к  своему  виску, когда  мы  бывали  с  ним в  общественном  туалете, будто  желал  подразнить  или  попугать  меня.
          Осенью  я  пошел  в  первый  класс, мне  было   
8  лет. На  следующий  год  отчима  перевели  в
Ростов-на-Дону  вместе  с  артиллерийским  училищем (РАУ).
 Там  в  1945-ом  году  родился  мой  брат Олег.

          С  рождением  собственного  сына  отчим  резко
  изменился  ко  мне. Теперь  всё  внимание  было
уделено  моему  бату, а  я  стал  «золушкой».
          Моими  обязанностями  стали  уборка  комнаты,
мытьё  полов, приготовление  обеда, вынос  мусора   
и  обязанность  отводить  брата  в  садик  и  приводить.

          К  приходу  отчима  я  должен  был  подать  ему  устройство  для  снятия  сапог  и принести  домашние  тапочки. Затем  я  должен  был  помыть  сапоги  отчима
  и  вычистить  их  гуталином  до  зеркального 
блеска, а  отчим  придирчиво  проверял  качество
моих  работ  и  наказывал, если  находил  пятнышко.
          За  мелкие  провинности  отчим  частенько  бил
меня  офицерским  ремнём, не  считаясь  с  заступничеством
  и  слезами  мамы.
          Как сейчас  помню  медленные  приготовления
отчима  к  порке. Отчим  брал  ремень, пробовал  его  на  прочность, будто  смакуя  предстоящее. Затем
брал  меня  крепкой  рукой, поворачивал  и  приступал.
 Ему  нравилась  эта  неторопливая  операция,
в  нём  стала  проявляться  необъяснимая  жестокость,
 он  придирчиво  следил  за  мной, подстерегая ошибку.

          Жили  мы  бедновато, но  мама  всегда  находила
  возможность  намазать  мне  маслом  кусочек 
хлеба  пока  нет  отчима. Но  непостижимым  образом
 отчим  возвращался  с  работы  именно  в  это
время  и  сразу  заглядывал  в  то  место, куда  мама
второпях  прятала  мой  кусочек, заслышав  его  шаги  в  коридоре.
          Отчим  находил  спрятанный  кусочек  и  укорял
маму. Нам  с  мамой  было  стыдно, будто  нас  уличили
  в  воровстве. Напряжение  в  отношениях  с  отчимом
  нарастало, видно  было, что  я  очень  мешал
отношениям  мамы  с  отчимом. Мама  не  выдержала
  и  отправила  меня  на  целый  год  к  бабушке  в Новоузенск.

          Для  меня  после  нестерпимой  атмосферы
придирок  отчима  началась  райская  жизнь. Жалостливая  любовь  моей  бабушки  и  сытая  жизнь позволили мне отойти душой.
 Мой  дед  в  то  время  работал
  экспедитором  на  молочной  ферме, я  не  знаю, что  это  такое, но  нам  было  хорошо: у  нас не переводилось ни масло, ни молоко, ни сливки и сметана. 
 

          Это  были  лучшие  дни  моего  детства. Учился
я  хорошо  и  ругать  меня  было  не  за  что, а  полная
  свобода  в  моих  мальчишеских  делах  рождала
ощущение  успокоенности  и  счастья.
          Разве  можно  забыть  наши  мальчишеские 
проказы, рыбалку  на  дальних  речках, лапту  и  первое
  внимание  к  девочкам! Впервые  мне  было  очень  хорошо  и  я  боялся, что  мама, передумав, заберёт меня к себе.

          И  вдруг  случилось  неожиданное. Оказалось,
что  мой  родной  отец, о  котором  я  давно  перестал
 думать, считая  со  слов  матери  его  погибшим,
 жив  и  разыскивает  меня.
          Шёл  1947  год  и  только  теперь  отец  вернулся
  с  финской  войны  или  из  какого-то плена, о  котором
  он  как-то  уклончиво  намекнул  мне  при  встрече. Он  очень  любил  маму  и  просил  её  вернуться к нему,
 но  это  было  уже  невозможно.
          Мама  отказала  ему, но  согласилась  на  его
просьбу  отпустить  меня  к  нему  погостить. Отец 
приехал  за  мной  и  увёз  меня  в  город  Пугачёв,
где  я  когда-то  родился. Там  всё  для  меня  было  чужое, ведь  я  никого  не  помнил, а  царившая  там  бедность  меня  просто  поразила. Моя  бабушка  по  отцовской  линии  была  женщиной  неаккуратной  и
в  доме, куда  меня  привезли, царили  беспорядок  и
запустение. Самой  лучшей  едой  у  них  считалась
варёная  коровья  требуха  с  картошкой. Это  меня
доконало. Отец  очень  тепло  ко  мне  относился,
учил  меня  многим  премудростям  мужских  дел.
Именно  от  него  я  научился  плести  леску  для  рыб-
ной  ловли  из  обычного  конского  волоса. За  многие
  мелкие  навыки  я  и  сейчас  ему  очень  благодарен.

          Отвыкший, а  точнее  не  видевший  мужской
ласки, я  чувствовал  необъяснимую  тягу  и  привязанность
  к  отцу, но  быт  и  окружение  очень  тяготили меня.
тили  меня.
          Я  скучал  о  маме, о привычных  мальчишеских
играх  с  друзьями, оставшимися  в  Новоузенске, и 
просился  домой. Отец  уговаривал  погостить  ещё,
пытался  развлечь, но, видя  мою  непроходящую  грусть,  согласился  отправить  меня  домой, к  бабушке.

          Провожал  меня  отец  с  незнакомой  мне  молодой женщиной.
 Она  ласково  улыбалась  перед  посадкой  в  вагон  поезда  и  протянула  мне 
 арбуз на дорогу.
 Эта  женщина  стала  женой  моего  отца
и  матерью  моих  братьев  и  сестры  по  отцу.
          Уезжал  я  с  какой-то  непонятной  тоской,  будто
  предчувствовал, что  отца  больше  никогда  не увижу.

          Несколько  лет  после  этого  мы  переписывались
  с  отцом, пока  новая  жена  отца, защищая 
свою  семью  и  появившихся  детей, не  попросила
нас  больше  не  писать  отцу. Чувства  женщины 
можно  было  понять, ведь  у  неё  создавалась  большая
семья, а  отец  всё  ещё  вспоминал  о  моей  маме, о  сём  он  неоднократно  писал  мне  и  деду, всё ещё называя его папой.

          Мои  письма  к  отцу  были  той  связью, которая
 ещё  держала  его  в  прошлом, и  эту  связь  новой
 жене  нужно  было  разорвать.
            Мы  перестали  переписываться, не  объяснив
отцу  причину. Он  ещё  писал  некоторое  время  и
просил  разрешения  видеться  со  мной. Мы  не  запрещали, но  и  не  отвечали, считая, что  он  должен
  решить  всё  сначала  со  своей  женой, да  и  не  хотели  выдавать  его  жену. Он  ведь  не  знал, что
это  она  просила  не  писать. Так  Великая  Отечественная
  рушила  любящие  семьи.
          С  двумя  братьями  по  отцу  я  так  и  не  познакомился,
комился, а  сестра  Тамара  написала  мне  сама. С
ней  мы  стали  переписываться, но  когда  узнали  друг  о  друге  всё, переписка  стала  медленно  затухать
  и, в  конце  концов, прекратилась  сама  собой.
          Но  всё  это  было  позднее, а  тогда, слушая
мои  заинтересованные  рассказы  об  отце  и  его  отношении  ко  мне, мама  испугалась, что  отец  сможет
  переманить  меня  к  себе, и  забрала  меня  от  бабушки  в  Ростов-на-Дону. Там  я  окончил  9  классов средней школы № 40.

          Какие  прекрасные  эти  школьные  годы!
Из  этих  лет  особенно  запомнились  свидания  с 
одноклассницами  и  мальчишеские  рыбалки  с  ночёвками у костра.

          Мы  с  ребятами  уезжали  на  велосипедах  на
дальние  карпоразводные  пруды  с  раннего  вечера.
Дальняя  дорога  не  пугала, было  весело  от  подначивания
и шуток  друзей. Степь, по  которой  мы  ехали, отдавала  тепло, накопленное  за  день  от жаркого солнца. 
 Казалось, что  мы  едем  в  парном
молоке. Постепенно  степь  остывала, а  темнота
сгущалась. Проблуждав  в  темноте  до  полуночи
среди  похожих  прудов, мы, наконец, находили 
свой  пруд, разжигали  костёр  и, согреваясь  у  костра
  от  ночной  прохлады, коротали  ночь  за  шутками
  и  приглушённым  смехом, чтобы  не  разбудить сторожа прудов.

          Костёр, за  неимением  достаточного  количества
  дров, поддерживался  еле-еле, отчего  вялый  огонёк
  уже  не  плясал, а  едва  шевелил  ногами.
          Сонные  искры  неохотно  уплывали  вверх и тут  же  растворялись  в  густой  черноте  ночи. Разговоры
постепенно  затухали  и  мы, борясь  с  дремотой, жались  к  остывающему  костру.
          Утренний  холодок  прогонял  дремоту и  заставлял
  шевелиться. Мы  вставали  от  потухшего костра, разминали  застывшие  ноги  и  начинали  разворачивать
  удочки, готовить  приманку  и  выбирать  себе  удобное  место  в  камышах.
          Первые  солнечные  лучи, позолотив верхушки
камышей, пронизывали  тонкими  нитями  туман, поднимавшийся
  от  воды, а  тепло, пришедшее  с  лучами, пожирало туман.

          Очень  скоро  туман  над  прудом  окончательно
рассеивался, открывая  прохладное  зеркало  водоёма
 И  сразу  закипела  вода  от  множества  всплесков
  проснувшейся  рыбы, будившей  своими  всплесками
  утреннюю  тишину.
          Тут  уже  не  до  разговоров. Каждый  занимал  облюбованное  место, прорубленное  в  камышах  предыдущими  рыбаками, и, забыв  о  друзьях, надолго     окунался  в  единоборство  с  проголодавшимися карпами. 

          Клёв  был  таким  сумасшедшим, что  ловить
двумя  удочками  было  невозможно. Не  успеваешь
забрасывать  крючок  с  наживкой  на  одной  удочке,
как  тут  же  следует  энергичная  поклёвка, подсечка
и  новый  заброс. Так  и  ловили  одной  удочкой  до
полудня, пока  начинающаяся  жара  не  отнимала
у  рыб  желания  находиться  в  тёплых  верхних  слоях воды.

          Клёв  прекращался, рыба  уходила  в  более  прохладные  глубины. Интерес  к  поклёвке  пропадал
и  все, не  сговариваясь, стали  собираться  домой.
          Жара  иссушила  окружающие  степи  настолько,
 что  от  скошенной  травы  поднималось  колышущее
  марево, как  от  асфальта в  раскалённый  полдень.
 А  нам  ещё  ехать  до  дома  километров  20-25.
Усталые  и  измученные  жарой, возвращались  мы
домой  с  приличными  куканами.
          Оставив  мамам  «приятную» необходимость
чистить  привезённую  нами  рыбу, валились  спать.
          Это  были  лучшие  годы  с  первыми  увлечениями
  театром, к  которому  меня  приучала  мама  на  каникулах, и  первыми  спортивными  достижениями.
 Но  были  и  неприятные  события  в  ростовской жизни.

          Командование  Северо-Кавказского  Военного
Округа, в штабе  которого  служил  отчим, как-то  узнало,
 что  отец  отчима  был  кулаком.
          Тогда  к  этому  относились  враждебно, отчима
уволили  из  армии  за  сокрытие  происхождения. Не
посмотрели  ни  на  участие  в  боевых  действиях  в  войне, ни  на  многолетнюю  положительную  характеристику по службе,
 ни  на  отсутствие  связей  с  семьёй  отца  отчима.
          Наше  материальное  положение  резко  ухудшилось.
 Маме  было  стыдно  от  соседей  и  знакомых,
мых,  она  настаивала  на  переезде  в  г. Суджу  Курской области
  к  сестре  отчима, куда  мы  спешно  и переехали,
 оставив  свою  2-х  комнатную  квартиру в Ростове.

          Мне  тогда  было  стыдно  вдвойне. Я  стыдился  того, что  мой  родной  отец  долгое  время  был  в
плену, а  теперь  ещё  прибавилось  кулацкое  прошлое
  отчима. У меня  появился  комплекс  неполноценности. Долгое  время  я  считал  себя  ущербным, мне  казалось, что  все  на  меня  смотрят  и  знают
скрываемую  мной  позорную  тайну.
          Именно  в это  время  брат  моей  мамы, мой
любимый  дядя, видя, как  трудно  маме  защищать 
меня  от  мелких  придирок  отчима, и  желая  улучшить
  её  материальное  положение, предложил  маме
 забрать  меня  в  военное  училище. Он, полковник,
 был  в  этом  Шуйском  Военном  училище  заместителем
  начальника  училища.
          Маме  было  трудно  и  она  согласилась  отпустить
  меня  в  училище, тем  более, что  я  и  сам  уже
давно  выражал  желание  стать  офицером.
          Так  после  окончания  9-ти  классов  я оказался  в  чужом  городе  далеко  от  мамы.

                ОБЪЯТЬЯ  ЭПОЛЕТ.   

Тогда, в  1953-ем  году, ещё  были  военные  училища,
 куда  можно  было  поступать  после  9-го  класса.
 Я  был  самым  молодым  в  училище, так  как 
основным  контингентом  были  отслужившие  армию  солдаты.
          Я  сдал  вступительные  экзамены  и  стал  курсантом
  первого  курса  Шуйского, а  затем, после  передислокации, Боровичского  военного  училища.
К  тому  времени  я  уже  имел  два  вторых  спортивных
  разряда: по  гимнастике  и  акробатике. Уровень  моего  физического  развития  был  достаточным  для
физических  нагрузок  училища  и вскоре  после  начала
  занятий  я  стал  отличником  физической, а  затем
  и  боевой  подготовки.
          Для  меня  не  стоял  вопрос  о  выборе  профессии.
 Мой  отчим  был  майором, оба  дяди  были  полковниками,
 и  я  с  самого  детства  жил  в  офицерских
  городках. Как  и  многие  мои  друзья, дети  офицеров,
 я  не  мыслил  для  себя  иной  профессии, готовился
  к  ней  и  был  рад, что  мой  дядя  так  рано  помог  мне  решить  эту  проблему  с  поступлением в училище.

          С  большим  теплом  вспоминаю  свои  курсант-ские
  будни. Учёба  давалась  легко, особенно  удавались
  мне  стрельбы  из  всех  видов  оружия. Моим  личным  оружием, закреплённым  за  мной, был  карабин СКС (Самозарядный карабин Симонова).
Я был
Я был хроническим  отличником  и  моя  фотография  постоянно
  висела  на  доске  почёта.
          Вспоминаются  некоторые  курьёзы  из  занятий  на  стрельбище. Однажды, отстреляв  своим  отделением,
 мы  были  назначены  сменить  тех  курсантов
другого  отделения, которые, находясь в  траншее  на  дальнем  рубеже, держали  для  нас  над  головой
поясные  фанерные  контуры «врага», в которого  мы  стреляли  с  огневого  рубежа.
          Теперь, сменив  их, мы  должны  были  исполнять
  те  же  функции. Работа  простая. При  попадании
  стрелявшего  в  мишень, которую  мы  держали
над  головой, стоя  в глубокой  траншее, нужно  было  повернуть  мишень  на  90  градусов, показывая  тем  самым, что  попадание  есть. Само  попадание  пули  легко  чувствовалось  по  резкому  вздрагиванию  черенка
  мишени, за  который  мы  и  держали  фанерный
  контур  условного  врага.   
          По  телефону  нам  сообщили  о  перерыве  в  стрельбах. Появилось  минут  20  свободного  времени.
Мы  решили  побаловать  себя  спелыми  ягодами
с  окружающих  болот. Пригнувшись, чтобы  командиры
  не  заметили  с  огневого  рубежа, мы  заторопи-
лись  на  клюквенную  поляну.
          Не  успели  мы  насытиться, как  над  нами  засвистели
  пули, да  так  низко, что  нельзя  было  поднять  голову. Мы  шлёпнулись  в  болото  и  поползли к своей траншее.

          Страх  был  настоящий. Это  потом, спрыгнув  в  траншею, мы  долго  смеялись  над  своей  шалостью,
а  заодно  и  над  пришедшей  на  ум  армейской  шуткой:
 «сапёры  таки  ходят  медленно, но  лучше  их 
не  обгонять». Вот  так  и  в  нашем  случае: несогласованность
 в  действиях  руководства  действительно
  бывает, но лучше  об  этом  не  забывать  и  быть  осторожнее.
          Но  здравый  смысл, как  и  осознание  возможных
  негативных  последствий  нашей  вылазки, пришли
  позднее, когда  вспомнили, что  патроны  стрелявших
  были  боевыми, а  свист  над  самой  нашей  головой 
  был  от  настоящих  пуль. А  несогласованность
 руководства  состояла  в  том, что  сигнальщик
  не  передал  и  не  позвонил, что  по  соседней  траншее  начало  стрелять  другое  подразделение
курсантов, а  командование  не  проконтролировало
действия  сигнальщика.
          Непередаваемое  чувство  сохранилось  в  па-
мяти  от  зимних  учений  «Атака  с  танками».
          Танки  с  лёгкостью  ломились  по  глубокому
снегу  целины, а  мы, пехота, растянувшись  цепью, пытались  не  отстать  от  танков, вязнув  по  колено
в  снегу. В  бою  танки – первая  защита, но  в  таком 
глубоком  снегу  несколько  десятков  шагов  полностью
  отнимали  все  силы. Танки  оторвались  от  пехоты
  и  атака  захлебнулась. Мокрые  от  пота  и  снега  в  сапогах, мы  потянулись  на  первый  ночлег
в  зимнем  лесу. Казалось, что, мокрые  и  на  морозе,
мы  все  обязательно  простудимся. Закипала  злость
на  бездушных  командиров, заставлявших  ночевать
в  лесу  в  таком  состоянии.
          Но  вот, по  подсказке  всё  тех  же  командиров,
развели  костры, пообсохли  у  огня, а  затем  разгребли
  догорающие  головешки  и  угли, набросали  на
ещё  тлеющие  угли  еловые  ветки, натянули  над  этим  местом  палатку  и  легли  в  шинелях  на  еловый
  лапник, прижавшись  друг  к  другу.
          Маленькая  хитрость, а  спасла  нас. Мы  спали
  в  зимнем  лесу, как  на  печке, и  проснулись  здоровыми.

          Летние  лагеря  в  Коврове  под  Горьким – это
особый  мир. Там  была  единая  линейка  сразу  нескольких
  военных  училищ, стоявших  рядом. Нашими  соседями  были  кремлёвские  курсанты  из  училища
Верховного  Совета  СССР, вечные  наши  соперники во  всех  соревнованиях, очень  заносчивые  и  высокомерные,
 но  биты  бывали  не  раз.
          Многое  можно  вспомнить  о  курсантских  буднях.
 Вот, например, один  незначительный  эпизод 
из  жизни  юнкеров.
          Однажды  с  доски  почёта  пропала  моя  фотография.
 Я  был  закоренелым  отличником  и  потому
моя  фотография  несколько  лет  не  «слезала»  с
доски  почёта. И  вдруг  на  месте  моей  фотографии
появилась  невыцветшая  пустота. Все  стали  перешёптываться,
 неловко  было  и  мне, так  как  казалось, что  меня  за  что-то  наказали. Не  чувствуя  за
собой  никакой  вины  и  встречая  улыбающееся  сочувствие
  у  командиров, я  успокоился, хотя  и  не  сразу.
          Каково  же  было  моё  удивление, когда, уже  став  офицером  и  посетив  моего  друга  в  Ленинграде,
 я  услышал  от него: «Ты  знаешь, а  ведь  это  я  снял  тогда  твою  фотографию  и  она  до  сих  пор  у  меня». И  он  вернул  мне  мою  фотографию в  гипсовой рамке,  которая с тех пор у меня.

          Что  это  было? Зависть, месть, ребяческое  чудачество?
 Он  был  отчислен  из  училища  за  год  до  нашего  окончания, по  болезни. Может  досада  за
несбывшуюся  мечту  стать  офицером  толкнула  его
на  месть  остающемуся  баловню  судьбы?  (бало-
вень – это  я). Не  знаю.
          Кстати, именно  с  этим  моим  другом  по  училищу
  связано  и  другое  событие  в  моей  жизни,
круто  изменившее  её. Получается, что  этот  друг – мой  злой  гений. Но  об  этом  позже.
          Обо  всех  годах  юнкерской  жизни  остались 
очень  тёплые  воспоминания, я  и  теперь  помню
всех  своих  одновзводников, Но  есть  одна  тщеславная
  обида  того  времени.
          По  результатам  учебного  полугодия  отличников
  награждали  повышением  в  звании. Кому-то
присваивали  одну  лычку  ефрейтора, кому-то – две
лычки  младшего  сержанта, а  кому-то  и  три  лычки
сержанта. Я  имел  на  это  постоянное  право, но  меня
  так  и  не  повысили  в  звании  за  все  годы. Было
  обидно. Я  получал  все  остальные  льготы, получал
  и  повышение  денежного  довольствия, но  в 
звании  меня  не  повышали, а  мне  так  хотелось
стать  младшим  сержантом!  Никакой  власти  эти  лычки  не  давали, ведь  они  давались  без  должности,
 но  форма  одежды  менялась, становилась более  красивой  и  статусной. А кругом  ведь  были  девочки, которых  мы  приглашали  на  вечера. Хотелось  нем-
ного  пофорсить.
          Позднее  я  узнал, что  не  повышать  меня  в  звании  приказал  мой  дядя, заместитель  начальника
 училища, чтобы  никто  не  мог  упрекнуть  в  родственном
  продвижении  племянника. Обида  так  и 
осталась  в  душе  до  сих  пор.
          Училище  я  окончил  с  отличием  в  1956  году.

           …Я  создан  был  для  воинских  дерзаний,
            И  твёрдым  шагом  в  девятнадцать  лет
            Пришёл  тропой  мальчишеских  мечтаний
            В  объятья  офицерских  эполет…

          Это  я  позднее  написал, а  сразу  после  окон-
чания  училища  нужно  было  устроиться  на постоянное
  место  службы.
          По существовавшим  правилам  отличник  имел
право  выбора  места  службы. Я выбрал  службу  в
ГДР, в  группе  оккупационных  войск  в  Германии.
Во-первых, это  была  заграница  с  возможностью
приобретения  разных  отсутствующих  у  нас  приятных
  мелочей. Во-вторых, это  были  другие  деньги,
то  есть  более  высокое  денежное  содержание.
          Я  был  рад  назначению. Ожидая  приказа  министра
  обороны  о  присвоении  нам  звания  лейтенантов,
 командование  отправило  нас, окончивших
училище, на уборку  урожая.Тогда  урожай  пытались
убирать  все  и  повсеместно.
          Неловко  спрыгнув  со  стога  сена, я подвернул
ногу. Растяжение  было  настолько  сильным, что  я
не  мог  всунуть  ногу  в сапог.
          В  гипсе  на  щиколотке, без одного  сапога  и  в
парадной  форме  офицера  мне  пришлось  получать
  погоны  лейтенанта. Приклонив  колено, я  целовал
  край  знамени  училища  и  слышал  сочувствующие
  возгласы  приглашённых  девиц:«Ой, как  жалко!
Такой  молодой!». Было  стыдно  за  гипс  на  ноге, но
приятно  от  сочувствия  девушек.
          Нога  заживала  долго  и  команда, направляемая
 в  ГДР, уехала  без  меня. Тогда  нельзя  было
самостоятельно  выезжать  за  границу, приходилось
ждать  очередной  команды  для  отправки  к  месту 
службы.
          Меня  оставили  в  резерве  Главного  штаба,
располагавшегося  на  Дворцовой  площади  Ленинграда.
Проходили  дни, а новая  команда  для  отправки
 в  ГДР  никак  не  укомплектовывалась. И  тогда, чтобы  занять  бездельничающего  офицера, мне 
предложили  место  командира  взвода  в  роте  охраны
 Высшего  Военно- политического  Института  им.
Калинина,на  Лермонтовском  проспекте  Ленинграда,
почти  у  Балтийского  вокзала.
          Так  началась  моя  офицерская  служба. Институт
  был  международным, в  нём  обучались  военные
  политработники  всех  стран  социалистического лагеря.
 
          Первое  время  я  жил  в  общежитии  института
в  одной  комнате  с  иностранными  офицерами. Довольно
  быстро  меня  отделили  от  них  и  предоставили
  шикарный  кабинет  какого-то  зама. Конечно,
 не  из  уважения  ко  мне, просто  ничего  другого  у
них  для  меня  не  было, а  отделять  от  иностранцев
 надо  было. Такой  мебели  я  ещё  никогда  не
видел, в  этих  хоромах  я  и  жил, как  король.
          Всё  было  необычно: и  красивый  город, и обилие
  иностранных  офицеров  во  всевозможных  красивых  военных  формах, и офицерская  столовая,, не  уступающая  ресторану, и  неожиданное  назначение
  меня, лейтенанта, руководить  группой  полковников,
 прибывших  из  запаса  для  переподготовки.
Всё  это  льстило  и  поднимало  мою  самооценку. Я  был  горд  и  доволен  службой.
          Полковников  я  водил  строем  в  тир  на 
стрельбы  из  пистолета  и  проводил  с  ними  занятия
 по  строевой  подготовке. Конечно, они  были  неловкие, с  животиками. Мне  их  было  жалко, но  я 
находил  в  себе  силы  быть  уважительным и  доброжелательным

          Моими  повседневными  обязанностями, кроме
руководства  группой  полковников, было  командование
  взводом  солдат  моего  возраста. Как  это  получилось?
чилось? Очень  просто. Пока  они  кончали  10  класс
и  служили  в  армии, я  окончил  военное  училище  и  вот  теперь  ровесники  были  в  разном  положении.
Это  было  не  просто. Поначалу  они  не  хотели  признавать  меня командиром, во  взводе  были солдаты  и  постарше  меня. Постепенно  занятия  по  боевой, строевой  и  политической  подготовке  убедили
  их  в  том, что  я  знаю  больше  и  лучше  их.У нас  сложились  доверительные  отношения. Некоторые
  солдаты  обращались  ко  мне  даже  с  просьбой
  помочь  в  написании  хорошего  письма  своей  девушке.
          Были  и  неизбежные  ошибки  в  моём  командирском    поведении. Я быстро  их понял, исправил, а  своим  заступничеством  за  солдат  перед  вышестоящим
  командованием, незлобивостью  и  доброжелательностью
  быстро  вернул  расположение  солдат 
своего  взвода. У  многих  из  них  я  был  первым  и
единственным  командиром. Интересно, как  теперь 
они  вспоминают  своего  первого  командира?

                ПЕРВАЯ  ЛЮБОВЬ. 

          Попав  в  Ленинград, я  обалдел  в  первое  время
  от  невиданных  ранее  красот, от  всей  той 
обстановки, в  которую  попал  провинциальный  паренёк.
 Не  сразу  я  освоился  со  всем  этим  и  очень
гордился  началом  службы.
          Служба  мне  удавалась  и  я  собирался  уже
поступать  в  военную  академию. Человек  я  дисциплинированный,
 признавал  и любил  субординацию,
мне  казалось, что  армия – вот  это  для  меня!  Мне
было  очень  легко  в  армии  со  всеми  её  не  всегда
понятными  законами.
          Очень  скоро  появилась  девушка, Света  Соколова.
 У  неё, как  и  у меня, отец  был  не  родной. Это
совпадение  нас  сближало, но  отца  её  я  очень  боялся.
 Он  был  полковником  нашего  института, что-то
  преподавал, кроме  того, он  был  депутатом  Ленсовета
  и  очень  строгим  человеком. Я  всё  время  боялся, что  он  прикажет  мне  не  встречаться  с  его дочерью.

          Однажды  в  белые  ночи  мы  гуляли  со  Светланой
  вдоль  Невы  и  по  Невскому  проспекту  всю  ночь, забыв  обо  всём  и  не  предупредив  родителей Светы.
  Да  и  было  отчего  всё  забыть. Для  меня
  это  были  первые  белые  ночи. Всё  меня  удивляло,
 восхищало  и  поражало. Город  в  белые  ночи
выглядит  совсем  по-другому  и  оторваться  от этих
сонных  достопримечательностей  было  совершенно
невозможно.
          Когда  окна  верхних  этажей  зазолотились 
поднимающимся  солнцем, мы  решили  возвращаться
  домой. Светлана  боялась  гнева  отца  и  потому
к  дому  мы  приближались  крадучись. У  подъезда
нас  встречали  взволнованные  родители  Светы, не
спавшие  всю  ночь. Мы  готовились  к  буре, но  родители
  молча  увели  Светлану, не  сказав  ни  слова.
          С  тех  пор  я  был  принят  в  семью. Мама  Светы,
 моя постоянная  союзница, всегда  была  за  меня.
 Наверно, она  убедила  мужа, что  я  порядочный
и  надёжный. Я  стал  бывать  у  них дома, стараясь
не  попадать  в  одно  время  с  отчимом  Светы.
          Наши  отношения  развивались  не стремительно,
 этому мешала  исключительная  стеснительность
Светланы, которая  не  проявляла  никаких  признаков
  нежности.
          Два  эпизода  произошли  почти  сразу  в нача-
ле  службы  в  Ленинграде.
          Однажды, гуляя  со  Светланой  по  Невскому,
меня  остановил  военный  патруль. Тогда  ещё  при
встрече  военные  отдавали  честь  друг  другу. Я отдал
 честь  капитану  патруля  и  услышал  окрик  в
спину: «Лейтенант, подойдите  ко  мне!».
          Я  подошёл, капитан  отчитал  меня  при  девушке
  за  то, что, отдавая  честь, я  не  отпустил  руку
девушки. Ну, что  за  солдафонство!
          Теперь, как  и  тогда, поступок  капитана  кажется
 мне  нетактичным, неделикатным. Рядом  была 
девушка  и  позорить  меня  при  ней  нравоучениями
не  стоило  бы. Можно  было  бы и  не  заметить  эту
мою  мелкую  ошибку.
          Я  покраснел, а  он  в  это  время  заметил, что 
у  меня  зашита  спинка  шинели. Дело  в  том, что  это  была  первая  шинель  и  совсем  новая, в  которой
складка  на  спине  зашивалась  в  военной  мастерской
 при  пошиве. Делалось  это  портным  для  того, чтобы  придать  шинели  стройную  форму.
          Молодые  офицеры, пижоня, не  расшивали
спинку  некоторое  время, отчего  шинель  стройнее
сидела  на  фигуре. Конечно, это  малое  нарушение
формы  одежды, можно  бы  было  просто  посоветовать
  офицеру  расшить  спинку  дома  и  не  усугублять
 и  без  того  неловкую  ситуацию.
          Но  капитан  загорелся  служебным  рвением.
Под  взглядами  любопытных  прохожих  он  лично
разрезал  бритвой  нитки  на  спинке  шинели.
          Мне  было  ужасно  стыдно  и  за  себя, и  за
Светлану, которая  переминалась  в  сторонке.
Настроение  было  испорчено  на  весь  вечер.
          И  ещё  одно  яркое  событие  осталось  в  памяти.
мяти. Я  был  дежурным  по  институту  и  находился 
на  КПП. К  институту  подъехали  правительственные
  машины  и  из  первой вышел  маршал  Ворошилов
 К.Е. Как  положено  по уставу, я  скомандовал
«Смирно!» и, отдавая  честь, подошёл  к  Ворошилову
  с  рапортом.
          Был  удостоен  рукопожатия  маршала  и  сопроводил
  его  к  руководству  института. Маршал  приехал
  на  встречу  с  избирателями, именно  на  нашем  избирательном  участке  Ворошилов  избирался  в 
Верховный  Совет  СССР.
          У  меня  было  много  свободного  времени, так
как    через  день  мой  взвод  уходил  в  наряд  по 
охране  помещений  института, а  я  в этот  день  был  свободен.
          Тогда  я  и  полюбил биллиард  и, имея  меткий
глаз, довольно  хорошо  научился  играть. Два  или  три  раза  в  неделю  я  посещал  Дом  Офицеров  и
проводил  там  большую  часть дня  за игрой  в  биллярд.

          Именно  тогда  я  увлёкся  Есениным, книжка 
стихов  которого  случайно  попалась  на  глаза. Есенин
  понравился  мне  простотой  и  какой-то  меткой
и  яркой  образностью. Это  перевернуло  мои  представления
 о  поэзии. Я  перечитывал  по нескольку 
раз  понравившиеся  стихи  Есенина, заучивал  их  и 
не  расставался  с его  книжкой  стихов.
          Как  часто  бывает, когда  влюбляешься  в  какое-то  дело  рук  человеческих  или  творений  ума,
появляется  желание  попробовать  сделать  что-то  похожее. В  юности  я  не  писал  стихов, чего-то я  не
понимал  в  них, не  задевали  они  меня  ничем. Мне  кажется, что  безоблачная  жизнь  не  рождает  желания
  самовыразиться. Пожалуй, только  неудачи  или 
нерешённые  проблемы  вызывают  желание  поделиться
  с  кем-нибудь, получить  сочувствие  или  доверить свои мысли  дневнику  или  стихам. Во  всяком  случае, так  бывало  у  меня. Я  не  нуждался
в  стихах, пока  всё  было  безоблачно. Даже  после
того, как  я  увлёкся  Есениным, я  надолго  забыл  о  стихах, написав  под  влиянием  первого  впечатления
 от  стихов  Есенина  вот  это  стихотворение:



            Заревая  теплынь  уж  не  манит,
            Уж  не  долго  осталось  ждать,
            Скоро  осень  в  окошко  глянет,
            Будет  листьями  в  стёкла  кидать.

                Пригорюнился  клён  возле  хаты,
                Жаль  терять  ему  листьев  звень.
                Уж  бардовыми  стали  закаты,
                Всё  короче  становится  день.


            Потянулися  в  тёплые  страны
            Вереницы  пернатых  друзей.
            По  утрам  серебрятся  туманы,
            Не  журчит  уже  больше  ручей.

                Вот  и  кончилось  жаркое  лето.
                Тихо  падает  лист  на  дворе
                Да  кукушка  за  речкою  где-то
                Всё  печальней  кричит  на  заре.


Это  был  первый  опыт, не  имевший  продолжения.
Мне  было  достаточно, что  умею. Я  ещё  не  мог
почувствовать, что  увлечение  поэзией  вот-вот  проснётся
  и  будет  сопровождать  меня  всю  оставшуюся
 жизнь. Но  микроб  поэзии  уже  попал  в  благодатную
 почву. Процесс  откладывания  впечатлений
уже  начался  подсознательно.
          А  тогда  меня  больше  интересовали  женщины,
 театры, биллиард  и  даже  просто  служба. Стихов
  я  не  пробовал  писать  ещё  долго  после  этого.


                КРУТОЙ  ПОВОРОТ.

          Судьба  готовила  мне  крупные  перемены. Я
уже  писал о  злом  гении  в  моей  курсантской  жизни.
 Этот  злой  гений – Сергей  Зубов – заразил  меня  плохой  болезнью. Его  самого  с  этой  болезнью  отчислили
  из  училища  за год  до  выпуска, а  его друга,
 Носова, с  такой  же  болезнью  отчислили  за  два  года  до  выпуска.
          Это  были  ленинградские  парни, тесно  связанные
  в  прошлой  жизни  до училища  с  ворами  в  законе. Они-то  и  принесли  в  наш  коллектив  притягательные
 чем-то  блатные  песни  о  Магадане, а
вместе  с  ними  и  воровские  болезни.
          Оба  они  были  в  моём  отделении  и  я  ближе  других  сошёлся  с  ними. Вероятно, в  это  время  я 
и  заразился  от  них, Их  отчислили  одного  за  другим
  через  год, а  мой  организм, вероятно, был чуть  крепче,  я  успел  окончить  училище, и  ещё  год  до  обнаружения  болезни  служил  офицером.
          Если  курсанта  можно было  просто  отчислить,
так  как  он  ещё  не  в  кадрах, то  с  кадровым  офиром
  так  же  поступить  было  нельзя. Меня  направили
  на  лечение  в  военный  госпиталь  на  Суворовском
  проспекте.
          Месяц  я  лечился  в  госпитале, куда  ко  мне
приходила  Светлана. Она  не  испугалась, не  бросила
  меня, я  был  очень  благодарен  ей  за  этот 
очень  человеческий  поступок.
          После  госпиталя  меня  направили  на  два  месяца
  в  санаторий  для  офицерского  состава  в 
Крыму. Санаторий  находился  в  г. Алупка, совсем
рядом  с  Воронцовским  дворцом. Кроме  основных
лечебных  процедур,  обязательным  был  сон  на  берегу  моря. Каждый  вечер  вместе  с  другими  офицерами
 я  уходил  со  спальным  мешком  на  отведённое
 место  на  берегу  моря. Вода  плескалась  в
5-ти  метрах  от  наших  ног.
          Если  теперь  я  вспоминаю  это, то  стоит  только
 закрыть  глаза, как  я  снова  вижу  стоящие  за  нашей  спиной  стройные  кипарисы  в  своих  долгополых
  монашеских одеяниях, плотной  стеной  загораживающие
  засыпающий  санаторий.
          Небо, седое  от  взошедшей  луны, выпустило  на  небесные  луга  стайки  пасущихся  звёзд, а  по 
засыпающему  морю  вьётся  змейкой  и  колышется
лунная  дорожка.
          Дремлющее  море  лениво  перебирает  чётки  мелких  галек, которые  разбужено  ворчат под  перебирающими
 их  ласковыми  пальцами  полусонной  волны.
          Тихий  плеск  волн  и  шорох  потревоженной
гальки  убаюкивают, дрёма  сковывает  последние 
искры  сознания  и  мы  засыпаем, вдыхая  солоноватый
 запах  моря, чтобы  рано  утром  пошатнувшийся
  иммунитет  пополнился  новой  порцией  живительной
 силы  и  здоровья. Сон  был  удивительно
крепким  и  полезным.
          Даже  трудно  представить  теперь, что  целых 
два  месяца  я  находился  в  окружении  роскошных
царских  дворцов, пышной  южной  растительности
и  ласкового  моря.
          Но  тогда  красоты  юга  замечались  мало, так
как  все  мысли  были  направлены  на  главное – на
здоровье. Лечение  и  чистый  воздух  дали  свои
результаты. Я  подлечился  и  возвращался  в  Ленинград.

          Длительное  санаторное  лечение  оторвало 
меня  от  всего, что  было  дорого. Я  скучал  о своей 
первой  девушке  и  начал  писать  стихи.  В  санатории
  я  написал  первую, очень  неумелую  поэму  о
случившемся, о  лечении, о  долгом  расставании  с
девушкой. Это  меня  не  только  отвлекало  от  болезни,
 но  в, большей  степени, поддерживало  и  вселяло
  надежду  на  лучший  исход. Я  понял, что  могу  писать стихи  и  мне  это  очень  понравилось.
          Вернулся  я  в  Ленинград  в  разгар  зимы. Мороз
  был  не  сильный, но  какой-то  пронизывающий
до  костей. Было  сыро  и  зябко. Тогда  я  впервые  подумал, что  этот  климат  мне  противопоказан.
          Предстояло  решать  вопрос  о  дальнейшей 
жизни. Юношеский  максимализм  и  гордость  строевого
  офицера  не  позволяли  мне  оставаться  в
армии. Конечно, можно  было  бы  перейти  на  штабную
  работу, из  армии  никто  меня  не  гнал, но  я
признавал  тогда  только  строевую  службу, к  которой
  по  заключению  врачебной  комиссии  я  был
непригоден.
          Предстояло  увольнение  из  армии, но  я  не  был  к  этому  готов. Воинская  служба  полностью
соответствовала  моему  характеру, любящему  дисциплину
  и  порядок. Я  был  уверен, что  армия – это
моё  место. Ни  о  какой  другой  профессии  я  не
помышлял.
          И  вдруг… Я  был  растерян, в  голову  лезли  мысли  о  предстоящей  короткой  жизни.
          Но  у  времени  есть  одно  замечательное 
свойство: если  и  не  лечить  проблемы, то  уж, по
крайней  мере, менять  к  ним  отношение, привыкать
и  успокаивать.
       Вернувшись  из Крыма, я  с  головой  окунулся  в  свидания  со  Светланой. Встречал  её  из  техникума,
 водил  в  театр  и  в  Дом  Офицеров  на танцы,
был  с  ней  всякую  свободную  минуту. Она  немножко
  отвыкла  от  меня  и  частенько  бывала  скованной,
 а  я  был  самоуверенным  и  настаивал  на  ласке.
 Света  стеснялась  и  была  очень  застенчивой.
Меня  это  удивляло  и  я  решил, что  она  меня  просто
  не  любит. Как  я  ошибался  тогда! Но  об  этом
я  узнал  гораздо  позже.
          Предстояло  расставание  со  Светланой  Мы 
начали  строить  совместные  планы  на  будущее.
Я  обещал  поступить  в  Саратовский  Университет
и  после  первого  курса  перевестись  в  Ленинград-
ский  Университет. Мы  оба  в  это  верили, но  говорили
 не  о  предстоящей  свадьбе, а  о  продолжении
дружбы, к  которой  уже  привыкли. Я  не  делал 
никаких  предложений, а Света  меня  и  не  торопила.
     Я  написал  рапорт  с  просьбой  об  увольнении.
Рапорт  был  подписан. Армия  считала, что  она  всё 
сделала  для  меня, меня  не  стали  уговаривать.
Армия  в  это  время  сильно  сокращалась  и  любое
прошение  об  увольнении  быстро  удовлетворялось.
Выдерживая  разнарядку  на  увольнение, командование
  старалось  спасти  от  увольнения  пожилых  офицеров, которым  оставалось  немного  до  отставки,
 т.е. до  пожизненной  пенсии. Вместо  пожилых  с
лёгкостью  увольняли  молодых  офицеров, если  они
изъявляли  желание.Молодые офицеры,уволившись, ещё  успеют  где-нибудь  устроиться. Так  думали  и  командование, и  молодые  офицеры.
          В  эти  годы  уволилось  очень  много  молодых
офицеров, не  веря  в  перспективность  армии, которая
 постоянно  сокращалась. Армия  осталась  без
младшего  командного  состава,что  и  вызвало  необходимость
  введения  института  прапорщиков.
          Получив  полный  расчёт, я  уезжал к родителям
 в  Саратов. Армейская  жизнь  закончилась, нужно
  было  начинать  всё  с  самого  начала, но  уже  в  гражданской  жизни.
          Но  как? У  меня  не  было  среднего  образования,
 ведь  в  училище  я  попал  после  9-го  класса.
Приходилось  забыть  об  университете  и  поступать
в  вечернюю  школу  для  получения  аттестата.
          Так  я  потерял  год. Десятый  класс  вечерней
школы  я  окончил  с  серебряной  медалью, что  стало
  невероятным  событием  для  вечерних  школ, в  которых  обычная  успеваемость  была  на  низком
уровне. Представители  ГОРОНО  лично  приехали 
на  вручение  мне  аттестата, чтобы  посмотреть  на 
это  «чудо».
          Десятый  класс  стал хорошей  подготовкой  к 
поступлению  в  Саратовский  Университет, в  который
 я  поступил  с  лёгкостью  в  тот  же  год, набрав 24
балла  из  возможных  25-ти.
          Первое  время  я  очень  скучал  о  Светлане,
всё  пытался  понять, отчего  она  такая  холодная?
Вспомнив  все  свои  отъезды  из  Ленинграда, я  в
отчаянии  написал  такой  стих:


                «ПОЗДНИЙ  ПОЕЗД»

      То  ли  ты  тому  бывала  рада,
           Мне  ль  расстаться  не хватало сил,
                Но  меня  всегда  из  Ленинграда
                Самый  поздний  поезд  увозил.

       До  отъезда  бывал  я  с  тобою,
            Так  хотелось  время  задержать!
                Помнишь, я  не  брал  тебя  с  собою
                На  вокзал  так  поздно  провожать?

       Ты  смирялась, а  губы, как  пламя,
             Чаще  сердца  взволнованный  стук.   
                - Мне  пора, - уносил  я  на  память
                Боль  сведённых  на  шее  рук.

       Но  потом  так  тоскливо  мне  стало
             У  вагона  с  последним  звонком,
                Так  хотелось, чтоб  ты  прибежала,
                Не  стерпев, непослушно, тайком!


       Чтоб  хоть  раз  безрассудной  ты  стала,
              Торопясь  на  полночный  вокзал,
                Чтоб  прижалась  к  щеке  и  сказала:
                - Не  пущу! – Разве б я  уезжал?!

       Но  такое  всегда  не  случалось,
              Как  бы  сильно  тебя  я  ни  ждал.
                Столько  здесь  у  вагонов  прощалось,
                Только  я  без  тебя  уезжал.

       Ты  не  думай, что  я  упрекаю,
              Не  сердись  на  пустые  мечты.
                Видно, я  так  часто  уезжаю
                Оттого, что  так  послушна  ты.

          Напрасно  я  отослал  ей  это  стихотворение.
Конечно, я  её  этим  обидел, но  ведь  была  в  этом 
и  правда  наших  отношений, да  и  я  был  молодой,
горячий  и  нетерпеливый. И  всё  же  стоило  пощадить
  её  застенчивость.



                СТУДЕНЧЕСКИЕ  СТРАСТИ.

          С  тех  пор, как  я  стал  офицером, отчим 
очень  изменился  ко  мне  в  лучшую  сторону. Его
уважительное  отношение  ко  мне  особенно  укрепилось
 после  моего  поступления  в  университет. Эта
моя  способность  легко  поступать  в учебные  заведения
 и  хорошо  в  них  учиться  удивляла  его  и  внушала  уважение. Я  это  чувствовал  и  давно  уже  звал  его  отцом.
    Многими  жизненными  навыками  я  обязан  лично
 ему. Вся  последующая  жизнь  прошла  в  доброжелательных
  отношениях  друг  к  другу. Я  не  затаил
ил  обиду  за  детское  лихолетье, ничем  ни  разу  не 
напоминал  отцу  его  жестокое  отношение  ко  мне
в  детстве. Больше  того: я  уважал  его  и  по-своему
даже  любил.
          Прошло  два  года  гражданской  жизни. Я  окончил  первый  курс  университета  и  в  каникулы  поехал  в  Ленинград. Светланы  там  не  оказалось, друзья  сказали, что  она  уехала  отдыхать  в  Хосту,
недалеко  от  Сочи. Самолётом  я  прилетел  из  Ленингоада
  на  юг  и  быстро  нашёл  Светлану. Мы  соскучились  друг  о  друге  за  время  разлуки,  и  первая  встреча  была  радостной.
          Два  года! Мало  ли  это  для  отношений, когда  не  видишь  друг  друга  и  не  общаешься? Мы  отвыкли
  друг  от  друга, Светлана  смотрела  как-то  настороженно.
 Нас связывало  только  прошлое, а  в настоящем
 мы  видели  друг  друга  уже  другими  глазами.
Нельзя  жить  только  прошлым. Отношения  наши 
стали  стеснительными, а  разговоры - неискренними.
Во  мне  тоже  что-то  захолодело, может  от  насторожённости
 Светланы? Я  пытался  её  поцеловать, но
она  сказала: «Не  надо, ты  же  не  хочешь». И это  была  почти  правда, хотя  я  и  пытался  оправдаться.
Удивительно, как  женщины чувствуют  фальшь!
          Несколько  последующих  встреч  стали  холодными
  и  расставались  мы  на  грустной  ноте.
          Отпуск  у  Светланы  кончался  раньше  моего
и  она  уезжала  в  Ленинград, а  я  остался  в  Хосте.
          Мы  ещё  переписывались  некоторое  время,
но  всё  реже  и  холоднее. Расстояние  и  время  нас
развели. Было  грустно  и  жаль  уходящего.
          Вернувшись  в  Саратов, я  встретил  Ирину,
студентку  нашего  университета, с  которой  мы  познакомились
  на  праздновании  50 – тилетнего  юбилея
 университета, участвуя  в  праздничной  литературно-гимнастической композиции.

          Встретились, поболтали  и  разошлись.
          «Сначала  не  чуял  я  в  девке  беду», как  поёт-
ся  в  песне. А  потом  и  я  задурил  не  на  шутку.
Стали  встречаться, понравились  друг  другу, Мне 
всегда  нравились  стройные  девушки, это  особое
состояние  женщины, мимо  которого  не  пройдёшь  спокойно. А  Ирина, перворазрядница  по  гимнастике,
 обладала  идеальной  фигурой. Трудно  устоять.
       Очень  скоро  простое  знакомство  переросло
в  привязанность, а  затем  и  в  любовь, но  это  была
  уже  другая  любовь, чувственная. Мы  искали 
друг  друга, тонули  и  растворялись  в  своих  отношениях,
 страсть  была  обоюдной, жадной. Светлану  я
так  не  любил.
          Сколько  раз  может  любить  человек? Не знаю.
Мне  кажется, что  человек  может  любить  всегда
пока  живёт. Любовь  как  следствие  влечения  может
  возникать  всегда, когда  мы  увлечены. Можно  быть  увлечённым  не  только  физическими  достоинствами,
 но  и  нравственным  совершенством, и  умственными  способностями. Правда, степень  любви
 во  всех  этих  случаях  может  быть  разной. Любовь
– самое  сильное  и  самое  замечательное
чувство, подаренное  нам  природой, она  не  имеет
ни  временных, ни  количественных  ограничений.
          Любовь  не  управляется  ни  разумом, ни  моралью,
 потому  что  им не  принадлежит, она  из  области
  неосязаемых  чувств. Можно, пожалуй, сказать, что  любовь – это  особая  болезнь  мозга, когда  все
мысли  только  о  ней, и  эта  непреодолимая  тяга
не  имеет  лекарства, она  возникает  и  проходит  сама.
          Никто  не  смог  объяснить, что  такое  любовь,
как никто  не  может  объяснить, что  такое  красота
женщины. Каким  инструментом  мы  в  одно  мгновение
  можем  отличить  в  толпе  красивую  женщину?
Как  это  происходит, какими  весами, каким  датчиком
  всё  это  нами  определяется?  Этому  никого  не
учат, но  у  каждого  этот  определитель  есть. Где?
          Воздействие  женского  организма  на  мужской
таково, что  мужчина  не  может  не  обращать  внимание
  на  женщин, Формы  женского  тела, даже  просто
  женский  силуэт,  как  символ  женщины, включают  этот  тайный  инструмент  сравнения  и  оценки.
          Есть  в  этом  затянувшемся  монологе  желание
  оправдаться  за  то, что  так  быстро  после  Светланы  полюбил  Ирину. Конечно, и  я  сам  это 
чувствую. Но  я  действительно  и  сам не  знаю, как  всё  это  случается, будто  сердце  не  терпит  пустоты.
 Объяснить  можно  всё, но  как  любовь  возникает  и  куда  уходит – всегда  будет  загадкой.
          С  Ириной  мы  были  неразлучны  весь  второй 
курс, Мы  бродили  по  улицам, уединялись, сбегали    с  лекций  в  кино  и  строили  планы  на  свадьбу  после
  четвёртого  курса.
          Так  родилось  то  эхо, которое  мучительно
преследовало  меня  все  последующие  годы.
          Я  стал  своим  в  её  доме, бывал  на  всех  семейных  праздниках, ездил  с  её  родителями  на  рыбалку.  Её  мама  всегда  была  на  моей  стороне
и  всячески  потворствовала  нашим  встречам.
          Так  я  предал  свою  первую  любовь, с  которой
  всё ещё  вяло  переписывался. Это  теперь  я
признаю  предательство, а  тогда  стыдно  мне  не
было, наверно. Новая  любовь  всегда  безжалостна

к прежней. Я  был  увлечён, счастлив  и  радовался жизни. Но  пришлось  и  мне  испытать  жестокость
любви, может  быть, в  отместку  за  Светлану.
          Ирина  после  второго  курса  уезжала  в  лет-
ний  спортивный  лагерь  университета. Там  происходила
 подготовка  гимнасток  к  предстоящим  соревнованиям.
 Я  остался  один  и  скучал  в  летнем  городе.
 Дважды  ездил  к  ней  в  лагерь  речным  трамвайчиком.

          Прошло  лето  и  Ирина  вернулась  изменившейся.
 Она  стала  избегать  меня, ничего  не  объясняла
 и  не  хотела  больше  встречаться.
          Это  было  так  неожиданно, так  резко  и  непонятно,
 так  обидно! Я  не  находил  никаких  объяснений
  до  тех  пор, пока  не  встретил  её  с  парнем, с  которым  она  была  в  спортивном  лагере.
          Конечно, это  было  её  новое  и  сильное  увлечение,
 а  я остался  в  прошлом, но  не хотел  с этим
мириться. Я  приставал  к  ней  с  просьбой  всё  объяснить, мучал  её  и  себя  уговорами  и  просьбой
всё  забыть  и  вернуться.
          Ира  была  непреклонна  и  утверждала, что 
она  никем  не  увлечена  и  ни  с  кем  не  хочет 
встречаться. Я  был  в  отчаянии, не  находил  себе  места, остро  чувствовал, что  теряю  женщину, к  которой  слишком  сильно  привязался.
          Невероятно  трудно  было  видеть  её  чужой 
на  общих  лекциях, замечать, что  она  пытается  избегать
  встреч  со  мной, сворачивая  в  сторону  всякий
  раз, как  только  увидит  меня.
          Каким  же  сильным, наверно, было  её  увлечение, если  оно  могло  в  краткий  миг  отсечь
всё  наше  прошлое?! В  это  трудно  поверить, что
после  всего, что  у  нас  было, меня  встречали  её  холодные, чужие  глаза, когда  мне  всё же  удавалось  её  поймать.
          Как  непередаваемо  больно  было  слышать 
её  смех  в  кругу  парней – однокурсников. Мне  казалось, что  ей  было  приятно  делать  мне  больно.
Она  будто  мстила  мне. За  что? Может  быть,  она  считала  меня  той  косвенной  причиной, из-за  которой
   у  неё  так  и  не  получилось  ничего  с  тем  парнем? А  может  так  она  себя  наказывала? Из 
гордости, раз  уж  ошиблась – не  вернусь.
          Это  я  теперь  что-то  пытаюсь  объяснить, а
тогда  я  был  просто  растерян. Воспитанный  в  строгих
 правилах  порядочности, я  впервые  встретился
с  человеческой  неверностью  и  изменой. А  то, что 
это  была  измена, у  меня  не  было  сомнений. Измена  потому  так  и  называется, что  она  изменяет
  предшествующее  круто. В  обычной  жизни  это
называют  переменой, а  в  любви – изменой.
          Кстати, раньше  я  об  этом  не  подумал: мои
попытки  объяснить  её поведение  могли  бы  оправдать
 её  поступок, или  немного  обелить. Вот  ведь  какая  странная  штука  любовь, всё  способна  простить! Хорошо, что  я  тогда  не  додумался  до  объяснений
 её  поведения, а  то  бы  нарвался  на  ещё  большее  отчуждение, угадав  её  мотивы. Хотя  разве
 могло  быть  большее  отчуждение?
          Тогда  меня  мучил  один  вопрос: «За  что?» .
Я  ещё  не  понимал, что  не  любить  можно  не  за
что-то, а  вопреки  всему. Остро  чувствуя  потерю  любимой  женщины, я, под  влиянием первых  впечатлений
лений  написал  стих  «Элегия».

                «ЭЛЕГИЯ»



            Юность, трепет, робкие  мечты,
                Окрылённость  тела.

            Дух  томленья, нежность  чувств  и  ты
                Вихрем  налетела.

             Губы, шёпот, частый сердца  стук,
                И  дурман  нежданно

             В  жарком  плене  наших  страстных  рук.
                Господи, как  странно!

              Всё  порыв  друг  к  другу  всякий  час,
                Колдовская  сила.
              Лишь  в  объятьях  стал  покой  для  нас,
                Страсть  нас  закружила.

              Хмель  свиданий, ласки  под  луной,
                Клятвы  неустанно.
               Ты  хотела  стать  моей  женой
                И  ушла. Как  странно!

                Грусть, тоскливость, лёд  утрат  в  крови,
                В  сердце  опустелость.
                Женских  глаз, соблазнов  и  любви
                Долго  не  хотелось.

                Впрочем, время – лекарь  всех  потерь –
                В  горестях  гуманно.
                Лишь  знакомы  мы  с  тобой  теперь.
                Всё  прошло. Как  странно!




          Я  всё  ещё  не  мог  успокоиться. Искал  места,
где  она  может  находиться, чтобы  только  увидеть  её. Подкарауливал  её, а, поймав, встречал  отчуждённые
  глаза  и  к  горлу  подкатывал  ком.
          Да, я  понимал, что  роняю  себя  и  что  нужно
взять  себя  в  руки, стерпеть, быть  мужчиной.
Настраивая  себя  на  это, я  даже  написал  такой 
стих:

                «МУЖСКОЙ  РАЗГОВОР»


         Когда  однажды  женщина  уходит –
         Сдержись  тогда  и  слёз  не  покажи.
         И  если  даже  к  горлу  ком  подходит,
         Ты  и  тогда  в  руках  себя  держи.

         Потом  с  тоски  беснуйся  дни  и  ночи,
         Махни  на  Север  душу  исцелять…
         А  здесь  стерпи. Да, это  трудно  очень,
         Однако  можно  всё  же  устоять.

         Но  коль  вернётся  женщина  и  ясно,
         Что  сердце, как  и прежде,  не  унять –
         Не  сдерживай  себя  тогда  напрасно,
         В  то  время  невозможно  устоять!


          Умом-то  я  всё  понимал, а  сердце  не  могло
успокоиться. Даже  в  стихе  видно, что  я  оставлял  какую-то  надежду  на  возвращение  женщины. В  первое  время  я  и  не хотел  успокаиваться, мне  приятно  было  чувствовать  себя  обиженным  и  несчастным.
          Ещё  целый  год  мне  было  особенно  трудно.
Я  бродил  по  тем  улицам, где  мы  с  ней  гуляли,
мне  были  дороги  эти  воспоминания, в  них  я  был  снова  с ней. Позднее  я  понял, что это  мучает  меня  ещё  сильнее, и  стал  избегать  наших  общих  мест.
          Ещё  целых  три  года, пока  мы  учились  в университете,
 мне  было  больно  видеть  её.
          Она  не  была  красавицей, но  ведь  не  только
за  красоту  мы  любим. В  ней  было  что-то, что  притягивало
  неудержимо. Несомненно, она  принадлежала
ла  к  тому  редкому  для  каждого  мужчины  типу
женщин, которых  называют  роковыми.
          Роковая  женщина – это  не  универсальное  понятие, одинаково  действующее  на  всех  мужчин.
У  каждого  мужчины  есть  свой  тип  женщин, который
 особенно  сильно  воздействует  и  в  котором
может  быть  фатальная  женщина.
          Роковые  женщины – профессиональные  разрушительницы.
 Они, как  поганки  на  жизненном  пути,
 такие  же  яркие  и  такие  же  несъедобные. Это  последнее  слово  вызвало  в  памяти  шутливую  поговорку: «все  грибы  съедобные, но  некоторые -
только  раз  в  жизни». Как  нельзя  лучше  эта  поговорка
 подходит  к  роковым  женщинам, поскольку
все  женщины – благо, а  роковые – зло. Все  женщины
 счастье  дарят, а  роковые – страдания. Попасть  на  такую  женщину – несчастный  случай, но  понять  это  можно  лишь  после  общения, а  не  до.
          Для  меня  Ирина  и  была  такой  роковой  женщиной, которая, войдя, поселилась  в  моём  сердце  на  50 следующих  лет, постоянно  создавая  во  мне  долгое  эхо.
          Что  меня  спасло, что  помогло  пережить  эти
трудные  в  эмоциональном  отношении  годы? Наверно,
но, друзья. У  нас  сложилась  очень  тесная  мужская 
компашка.
          А  дело  было  так. Один  из  нас  женился  на  нашей  однокурснице, которая, желая  удержать  своего
  ветреного  мужа, устраивала  нам  своеобразные  мальчишники.
          В  который  раз  убеждаюсь, что, если  мужчины
и  умнее, то  женщины – мудрее  во  всех  жизненных
вопросах.
          У  Светы, так  звали  жену  нашего  друга, был 
собственный  дом  за  ж/д  полотном  городского  вокзала,
 недалеко  от  которого  находился  наш  университет.
 Раз  в  неделю, обычно  это  бывало  в  субботу,
 Света  приглашала  нашу  компашку  после  лекций
 на  домашний  обед. Для  постоянно  голодающих
  студентов, материнские  дома  которых  остались
 в  других  городах, это  был  хороший  подарок.
          Мы  приходили в  этот  гостеприимный  дом, где
к  нашему  приходу  был  накрыт  обильный  стол  с
домашними  солениями. Обедали  со  стопкой  водочки
 и, пресытившись, выходили  на  веранду  подышать.

          В  это  время  Света  со  своей  ещё  более  доброй
  мамой  убирали  всё  со  стола  и  звали  нас  к 
карточному  столу, за  которым  мы  все  с  весельем
играли  в  бридж, входивший  тогда  в  моду.
          Через  некоторое  время  нас  звали  к  чаю  с
пирогами. Это  был  день  праздника  с  чревоугодием
 и  доброжелательным  общением.
          Такое  повторялось  каждую  субботу, даже  тогда,
 когда  после  сноса  их  дома  им  дали  четырёхкомнатную
 квартиру  в  центре  города.
          Я  чрезвычайно  благодарен  этим  добрым  людям
 и  моей  компашке, которые  помогли  мне  не
оставаться  одному, со своими  грустными  мыслями,
и  тем, вероятно, спасли  меня.
          Да, спасение  было  в  общении, и  у  меня  хватило
  интуитивной  мудрости  не  оставаться  одному, а  идти  куда-нибудь  к  людям.
          Я  без  необходимости  болтался  в  научной
библиотеке  университета  только  для  того, чтобы
пообщаться  с  иногородними  студентами  или  уговорить
 кого-нибудь  пойти  в  кино. Там  я  забывал 
обо  всём, мне  необходимо  было  отключиться  от
своих  навязчивых  мыслей.
          Теперь, когда  я  удивлённо  спрашиваю  себя,
почему  я  не  наделал  каких-нибудь  глупостей  и
сумел  окончить  университет  с  отличием, я  неизбежно
  прихожу  к  выводу, что  всё  дело  в  той  занятости, которую  я  сам  себе  устраивал.
          Так  прошли  неповторимые  студенческие  годы.
 Сердечные  боли  притупились, прошлое  не  уходило,
а  лишь  отодвигалось. Приходило  новое  понимание
 жизни, и  уже  не  так  жалко  было себя.


                ДРУГАЯ   ЖИЗНЬ.

          После  окончания  университета, используя право
  выбора, я  выбрал  местом  работы  г. Фрязино,
желая  как можно  дальше  уехать  от  Ирины.
          Началась  новая, гражданская  служба, которая
была  настолько  непохожа на  мою  военную  службу
с  субординацией  и  дисциплиной, что я  никак  не 
мог  привыкнуть  к  ней. Часто  снилась  армия, я ску-
чал  по  ней.
          Вот  тут-то  я  и  остался  один, со своими  непроходящими
 мыслями. Утешение  я  находил  в стихах. Я  опять  начал  писать, но  стихи  выходили  очень  грустными. Грустные  стихи  мне  нравились,
они  соответствовали  моему  душевному  состоянию.
Мне  нравилось  жалеть  себя  и  чувствовать  себя
незаслуженно  обиженным.
          Но  я  сознавал  свою  упрямую  нацеленность
на  плаксивый  лад  и  поэтому  писал:

                В  светлом  или  розовом
                Все  стихи  одних,
                Как  в  лесу  берёзовом,
                Бродишь  среди  них.

                У  других  средь  песен,
                Как  в  лесу  глухом,
                Воздух  будто  тесен,
                Сумерки  кругом…

                Не  горят  рябинки
                По  моим  стихам,
                Чаще  в  них  поминки,
                Грусть  то  тут, то  там.

                Ивами  склонились
                Над  судьбой  моей
                Все, что  сочинились,
                Песни  прошлых  дней.

          Вот  это  и  есть  настоящая  грусть. Понимая, что  пишу  грустные  стихи, продолжаю  их  писать.
Эта  любовь  к  грустным  стихам  проявляется  и  теперь. В  моих  последних  стихах  появляются  элементы  прощания. Получается, как  в  известном
анекдоте: «что  бы  русские  ни  делали, у  них  всегда
  получается  автомат  Калашникова». Так  и  у  ме-
ня: что  бы  я  ни  писал, всё  равно  получаются 
грустные  стихи.

          Может  это  не  случайно? Может  я  именно  на  это  и  был  «заточен»? Будем  перезатачивать.
          В  стихах  я  стал  искать  новые  формы, много
экспериментировал. Нравилось  дразнить  себя  или  быть  неожиданным. Примером  моих  экспериментов
того  времени  может  служить  стихотворение  «Вечер".

                «ВЕЧЕР»

                Чей-то  топот  за  спиною –
                Неспокойно  мне.
                Взгляд, крадущийся  за  мною
                Чую  на  спине.
                Тихий  голос  раздаётся,
                Будто  кто  зовёт.
                Оглянусь – позёмка  вьётся,
                Жалобно  поёт.
                Позовут, а  гляну – сгинут,
                Словно  призрак  с  глаз.
                Кто  же, кто  же  кличет  в  спину
                Уж  который  раз?
                Беспокойно  и  тревожно 
                Захожу  я  в  дом.
                Кто-то  мягкий  осторожно
                Ходит  под  окном.
                Свет  гашу, ложусь – не  спится,
                Чувства  смятенны.
                Что-то  призрачное  мнится
                В  тенях  от  луны.
                Зов, шаги, ночные  тени –
                В  сердце  неуют.
                Долгожданных  постижений
                Мысли  не  дают.
                Тишина  и  колыханье
                Сумрачных  картин.
                Вдруг, как  искра, осознанье:
                «Я  здесь  не  один!»
                Прежний  голос  неузнанный
                Шепчет  в  тишине,
                Тот  же  взгляд, как  холод  странный,
                Ползает  по  мне.
                С  койки  вскакиваю  резко,
                Страх  и  есть, и  нет.
                Чей  же  там,  за  занавеской
                Мнится  силуэт?
                К  занавескам  подбираюсь,
                Робость  затая,
                И  раздвинуть  их  стараюсь –
                Дёрнул  за  края.
                Глянув, замер  удивлённо:
                Робки  и  тихи,
                На  меня  глядят  смущённо
                Новые  стихи.

          Вот  такими  страшилками  я  развлекался, но  это  была  не  просто  шутка. Стихом  хотел  показать,
в  каком  смятении, насторожённости  и  тревоге  рождаются  стихи.
          Я  много  писал  в  это  время, но  как-то  быстро
 «наедался»  стихами. В один  год я  мог  написать
18 стихов  один  за  другим, в  другой – всего  5, а  в
некоторые  годы  вообще  не  писал. Это  меня  не
смущало, ведь  писал  не  для  заработка  литературным
 трудом, а  для  себя. Когда  позовут  высшие  силы, тогда  и  писал.
          Хорошим  заполнением  свободного  времени  были  походы  за  грибами, преферанс  по  вечерам
в  нашем  общежитии, а  также  велосипедные  прогулки.

          Однажды  мой  друг  уехал  в  Ленинград  к  своей  невесте  и  я  остался  один. Лето  было  в  самом
  разгаре  и  приближался  отпуск.
          Предстоящая  встреча  с  югом  уже  начинала  волновать, а  пока  все  субботы  и  воскресенья  я  проводил  в  лесу  или  у  одного  из  озёр  в  наших  окрестностях.
          В  это  памятное  воскресенье  я  отправился 
на  велосипеде  к  Камшиловскому  озеру. Неизменное
 очарование  и  уединение  этого  маленького  лесного  озера  влекло  меня  постоянно.
          Я  расположился  на  солнечном  берегу, у самой
 воды, и  с  наслаждением  отдался  мечтам  и
размышлениям.
          У  самых  ног  томилась  манящей  негой  июльская
 вода, светило  солнце, птицы « несли   всякий вздор"

          По  спокойной  поверхности  лесного  озера  изредка  проносился  шаловливый  ветерок, поднимая
  лёгкую  рябь  и  подгоняя  гусиные  перья, скользящие  лёгкими  челнами  по  поверхности  озера.

          Невидимое  и  медленное  течение  проносило
мимо  меня  по  самой  поверхности  водоросли, веточки
 и  листья  с  деревьев, склонённых  над  самой 
водой
          Всё  это  проплывало  мимо  и приставало  к  бе-
регу  метрах  в  20-30-ти  от  меня. Вероятно, именно 
там  из  озера  вытекал  небольшой  ручеёк, который
и  создавал  невидимое  течение.
          Рассеянно  следил  я  за  чуть  заметным  движением
  небольшой коряги, направлявшейся  с  общим
  течением  к  вышеописанной  точке.
          Мысли  мои  были  заняты  предстоящим  отпуском
 и  телепатией, занимавшей  меня  в  последнее
время  всё  больше  и  больше. Я думал  о  непознанности
  психики  и мозга, о  странных  случаях  телекинеза
 и  о  других  паронормальных  явлениях. Мне 
уже  не первый  раз хотелось  попробовать  самому  осуществить  телекинез.
          «А  почему  бы  не  сделать  это  сейчас?» - подумал я.
 С  этой  мыслью  я  стал  оглядываться  по  сторонам, ища  предмет  приложения  своей  психической
 энергии. Внимание  моё  остановилось  на  плывущей  коряге, той  самой, которую  я  заметил
раньше. Она  была  сантиметров  50  в  длину, это 
был  подходящий  объект.
         Течение  не  дало бы ей  возможности  пристать
к  берегу  ближе  20-ти метров  от  меня, стоило
попробовать  заставить  её  пристать  у  моих  ног.
          Совершенно  абсурдная, немыслимая идея 
захватила  меня  полностью. Мысль  о  том, что  кто-нибудь
  случайно  может  увидеть  меня  в  неловких
позах  и  смешных  стараниях, мелькнула  в  моём
сознании, но  уже  в  следующий  миг  я  забыл  о ней
и  до  самого  конца  эксперимента  никого  и  ничего
не  замечал, будто  находясь  в  трансе.
          Со  стороны, наверно, я  являл  собой странное
зрелище  в  тот  момент, но  помыслы  и  поступки
мои  имели  чрезвычайную  последовательность.
Коряга  к  тому  времени  находилась  метрах  в 10-ти
от  меня, не  доплыв  ещё  нескольких  метров  до
кратчайшего  расстояния  между  мной  и  потоком.
          Я  представляю  себе  всё  происшедшее  тогда  так  ясно, будто  вновь  переживаю  те  минуты.
Постараюсь  описать  то  ни  с  чем  не  сравнимое  чувство, которое  я  испытал  тогда, ибо важнее  само  чувство, а  не  результат.
          Я  встал  на ноги  и, сосредоточив  внимание 
на  коряге, стал  тянуть  её  мысленно  на  себя.
При этом  я  постепенно  отклонял  голову  назад, будто
  тянул  затылком  верёвку, одетую  на  голову.
Сначала  я  ничего  не  чувствовал, хотя  и  сильно
напрягался. Но  вдруг  почувствовал  какое-то  натяжение,
 будто  и  правда  от  головы  идёт  какая-то
нить, на  конце  которой  я  почувствовал  тяжесть  коряги.

          Это  было  первое  ощутимое  зацепление 
корягу. Я  начал  постепенно  отступать  от  берега, продолжая  смотреть  с  неослабевающим  вниманием
  на  конец  коряги  и  чувствуя  затылком  напряжение нити.

          Вот  это  ощущение  натяжения  нити затылком,
ни  с  чем  не сравнимое  и  очень  приятное  ощущение,
 я  сохраняю  до  сих  пор.
          Временами  мне  казалось, что  это  из  моих
глаз  выходят  две  бесцветные  жилки, тянущиеся  к
концу  коряги, но  само  натяжение  этих  нитей  я
чувствовал  затылком, будто  на  затылок  натянута  петля  этих  жилок.
          Конец  коряги  явно  поворачивал  ко  мне, всё 
больше  и  больше  становясь  поперёк  потока.
На  корягу налетали  более  лёгкие  участники  потока
и  продолжали  движение  вместе  с  потоком. Коряга
как  бы  была  сразу  в  двух  движениях: вместе с потоком
  мимо  меня  и  под  действием  натяжения  нити
 – ко  мне. Она  двигалась  по  дуге, радиус которой
всё  время  уменьшался.
          Временами  я  переставал  чувствовать  натяжение,
 тогда  коряга  начинала  скользить  вместе  с
потоком. Я быстро  подбегал  к  самому  берегу  и,
напрягаясь, вновь  пробовал  тянуть. Нить  как  бы 
соскальзывала  с  коряги  или  с  моего  затылка  и
тогда  я  чувствовал  затылком  пустоту, вату. Я  пробовал
  тянуть  снова  и  снова  и  не  чувствовал  приятного  натяжения  нити  затылком.
          В  какое-то  мгновение  я  вновь  почувствовал:
зацепилась. Коряга  будто  остановилась  или  замедлилась
 в  потоке  и  нехотя, медленно  начинала  идти
  на  меня.
          Тогда  я  пятился  назад, упираясь  ногами  в  землю  и  чувствуя  натяжение  нити. Мне  нужно  было
  отступать  от  берега, оставляя  нить  прежней  длины.
          Так  продолжалось  несколько  раз, пока, совершенно
  обессиленный, я  не увидел  корягу  у  самого  берега, где  я  стоял  в  самом  начале. Она  пристала
к  берегу  вопреки  законам  потока  именно  там,
куда  я  захотел, и  теперь  покорно  покачивалась  у  самых  моих  ног.
          А  я  всё  стоял, не  сознавая  случившегося,
безразличный  и  ушедший  в себя.
          Мимо  меня  всё  так  же  проплывали  веточки,
листья  и  перья. Солнце  беззаботно  улыбалось, а
птицы  несли  всё  тот  же  «всякий  вздор».
          Много  позже, выйдя  из  оцепенения, я осознал
происшедшее  и  удивлялся  не  столько  результату,
сколько  тому  совершенно  физическому  ощущению
натяжения  нити, которое  я  испытал  всего  раз  в
жизни.
          Думаю, что  никто  не  поверит  в  то, что  у  меня
 вдруг  проявились паронормальные  способности,
да  и  сам  я  не  понимаю, откуда  это  и  что  это  такое. Но  меня  всегда  интересовали  и  параллельный
  мир, воображаемую  встречу  с  которым  в детстве  я  описал раньше, и  непознанные  способности
 психики  и  мозга.
          Я  пишу  о  таких  явлениях  потому, что  они 
входят  в  мою  концепцию  жизни  души, а  вот  служба
 инженером – не  входит  в  концепцию, поэтому
я  о  ней  почти  не  пишу, хотя  и  там  были  удачи  и
достижения.
          Так  за  работой  и  отдыхом  проходили  дни
холостяка. Иногда  я  думал  об  Ирине, она  меня
всё  ещё  волновала, я  мысленно  и  в  стихах  продолжал  с  ней  спор:

                «СОНЕТ»

         Любил  ли  я? Узнав  тебя  однажды,
         Я  трепетной  надеждой  запылал,
         И  в  тяжких  муках  ненасытной  жажды
         Хотя  б  видать  тебя  с  мольбой  желал.

         Строчил  стихи, не  мог  дождаться  встречи,
         А, встретившись, смущался  и  робел.
         Мечтал  хоть  раз  обнять  тебя  за  плечи,
         Но, рук  твоих  коснувшись, вдруг  краснел.

         И  твой  уход  не  сразу  я  заметил,
         Но, всё  простив, всю  жизнь  благословлял
         Счастливый  миг, когда  тебя я  встретил,
         Всё, что  дала, и  всё, что  потерял.

         Твой  плен – и  счастье, и  Бастилия,
         А  я  твой  раб  с  тех  пор.
                Любил  ли  я?!


       Как  странно  устроена  жизнь! Прошло  несколько
  лет  с  того  времени, как  мы  расстались  со  Светланой. Я  уже  работал  инженером  во  Фрязино,
и  вдруг  мне  приходит  письмо  от  Светланы, из  которого
 я  узнаю, что  она  несколько  лет  всё  ещё 
ждала  меня  и  надеялась, хотя  и  вышла  замуж  и
родила  сына.
          Мне  было  стыдно  за  себя, за  то, что  моё
чувство  к  ней  не  выдержало  испытание  временем.
Мы  же  не  ссорились, а  просто  прервали  переписку.
 Мне  было  трудно  представить  её  замужем.
          Она  писала, что  скоро  приедет  в  Москву  в
командировку. Мы  списались  и  я  встретил  её  в  Москве. Сходили  в  кафе, поболтали  о  прошлом  и  настоящем. Было  скучно, я  ничего  уже  не  чувсвовал
  к  этой  женщине. Мешали  мысли  об  Ирине.
          Провожая  её  в  Ленинград, я  накупил  игрушек
  для  её  маленького  сына  и  посадил  её  в
поезд. Жаль  было  прошлого. Больше  мы не  встречались.
чались.
          Как  и  прежде, я  жил  работой  и  стихами,
потеряв  обеих  нравившихся  мне  женщин. Мне  кажется  иногда, что, если  бы  не  то  обиженное
чувство  отверженной  любви  студента, то  я  бы  не
стал  писать  стихи. Способности, наверно, даются 
при  рождении, но  нужен  импульс, толчок, чтобы  та
или  иная  способность  проявилась.
          К  этому  времени  я  написал  более  ста  сонетов
 и  большую  поэму  «Душенька». Писать  стихи
мне  нравилось,так  я познавал мир. Странным  было  то, что  каждый  стих  был  для  меня  удивлением,
я  не  верил, что  это  я  написал, мне  было  непонятно, откуда  они  берутся. Особенно  удивительно  было
  тогда, когда  рождался  стих, о  котором, как  казалось,
я  совсем  не  думал.
          Иногда  стих  появлялся  во  сне  и  утром  оставалось
  его  только  записать. Чаще  всего  стихи  застигали  меня  врасплох, то  есть  тогда, когда  писать
 их  было  невозможно. А  иногда  стих  вынашивался  годами, затягивался  процесс  созревания.
          Какие  странные  причуды  мозга!
          На  стихи  толкали  сами  события  окружающей
жизни. Вот, например, история  создания  одного  сти-
ха. Прочитал  я  однажды  книгу  Раевского  «Портреты
 заговорили» и  не  смог  сдержать  возникшее
раздражение  по  поводу  методов  исследования
пушкинистов.
          Я  тут  же  написал  стих  в злом  и  несвойствен
ном  мне  стиле:
                «К  ПУШКИНУ»

          Учитель, друг, бесценный  идеал!
          До  смерти  пушкинисты  надоели,
          Которые, смакуя  Ваш  скандал,
          Не  раз  уже  на нём  собаку  съели.

         Они  своей  бестактностью  прямой
         Такие  пытки  слухам  учинили, 
         Что  тут  разговорится  и  немой,
         Портреты  вон  уже  заговорили.

         Мельчают  пушкинисты  тут  и  там,
         Творенья  Ваши  их  волнуют  мало.
         Им  лишь бы юркнуть  в спальни светских  дам,
         Подслушать, заглянуть  под  одеяло.

         Теперь  они  исследуют  всерьёз,
         С  какой  из  дам, когда, в  какой  передней,
         Уняв  каприз  притворных  дамских  слёз,
         Близки  Вы  были  близостью  последней.

         Копаясь  в  откровениях  повес,
         Упрямо  домогаются  ответа,
         Достиг  ли  цели  с  Натали  Дантес
         И  где, в  каких  немых  приютах  света.

         Им  кажется, что  защищают  Вас,
         Когда  Наталью  всячески  склоняют.
         На  деле  же  своей  вознёй  как  раз
         Ещё  бестактней  Вас  же  обвиняют.

         Они  не  в  силах  всё  ещё  понять
         Дуэли  Вашей  веские  причины,
         И  что  за  женщин  стоит  умирать,
         Что  в  этом  долг  и  подлинность  мужчины.

         Как  жаль, что  к  сотням  Ваших  эпиграмм
         Ещё  одной  создать  Вы  не  успели,
         В  которой  пушкинистов  по  рукам
         За  грязные  раскопки  бы  огрели.

         Лишь  это  в  них  могло  бы  остудить
         Подглядливые, пошлые  манеры,
         И  в  рьяных  пушкинистах  возродить
         Утраченное  ими  чувство  меры.

          Я  редко  раздражаюсь  в  стихах. А  не  надо
доводить! Мы  мирные  люди, но  наш  бронепоезд…
          Мы  с  другом  в  летние  отпуска  совершали  удивительные  путешествия. Оба  были  холостыми
и  жаждали  приключений. Несколько  раз  подряд
мы  отдыхали  в  Одессе  у  знакомой  хозяйки, нам 
у  неё  нравилось.
          Однажды  мы  решили  так  построить  свой  отпуск:
 едем  на  поезде  в  Киев, пару  дней  отдыхаем  там  в  представленной  нам  по  рекомендации  комнате,
 затем  садимся  на  теплоход  и  плывём  по 
Днепру  вторым  классом  до  Херсона. Переезжаем в  Одессу, отдыхаем  у  знакомой  хозяйки, сдававшей
нам  прохладный  полуподвал. Через  неделю  садимся
  на  морской  лайнер  и  плывём  до  Сочи. Отдыхаем
  неделю  в  Сочи  и  разъезжаемся  на  неделю  каждый  к  своим родителям. Только  в  молодости 
да  ещё  в  то, социалистическое, время  можно  затевать  такой  отпуск. А  ведь  всё  именно  так  и 
получилось! Многое  можно  было  бы  рассказать  о 
приключениях  в  этом  путешествии, расскажу  лишь
об  одном.
          Отправиться  на  лайнере  в  Сочи  было  не 
просто, трудно  было  достать  билеты. Мы  решили
стать  у  морских  касс  с  самого  вечера  и  продежурить
 всю  ночь, чтобы  быть  в  числе  первых.
          Утром  мы  были  почти  первыми, очередь  растянулась  на  несколько  десятков  метров, и было
ясно, что  не  только  последним, но  и  многим  в  очереди  билеты  не  достанутся. А  так как  нас  было  двое  и, значит, каждый  из  нас  может  купить  билеты
  самостоятельно, у  друга  родился  душевный  порыв.
рыв. Движимые  острым  приступом  благотворительности,
 мы  решили  «осчастливить»  кого-нибудь.
          Ещё  до  открытия  кассы  мы  выбрали  одну 
молодую  пару  из  самого  хвоста  очереди. Мужчина
был  подтянутым  и  чем-то  напоминал  офицера  в
гражданском. Решено  было  именно  им  помочь  с
билетами.
          Друг  как  инициатор  подошёл  к  ним, объяснил,
 что  мы  в числе первых  и  можем  взять билеты  и  для  них. Наш  душевный  порыв  не  нашёл  в  их  сердцах  достойной  оценки. Они  помялись  и  не  решились  доверить  нам  деньги. Наверно, после
бессонной  ночи  мы  выглядели  подозрительно.
          И  тут  являются  две  очаровательные  матрёшки.
 Они  хорошо  выспались, привели  себя  в порядок
  и, беззаботно  подойдя  к  кассам, обнаружили, что  тут, оказывается, очередь  и  уплыть  в  Сочи  не  удастся.
          Мы  переглянулись  с  другом  и  решили  помочь
 им  с  билетами. Друг  подошёл  к  ним, всё  объяснил  и  предложил  купить  им  билеты  на  теплоход
 «Адмирал  Нахимов».
          Вид  что  ли  был  у  нас  располагающий  или
они  были  любительницами  приключений, но  они 
согласились  довериться  нам. Мы  купили  билеты  в 
четырёхместную  каюту  с  задвигающимися  занавесками
 у  каждой  кровати, и  должны  были  плыть  в
одной  каюте  с  незнакомыми  девушками.
          Как  они-то  согласились  да  и  как  нам  дали
билеты  в  одну  каюту  с  чужими  дамами? Словом, два  полных  дня  мы  наслаждались  морем  и 
обществом  красивых  девушек, которые, возможно, были  недовольны  нашей  порядочностью  и несмелостью.
 Впрочем, у  друга, более  решительного, чем  я, были  отношения  с одной  из них и  позднее, через
несколько  месяцев, но  это  уже  совсем  другая история.

          В  Одессе  я  бывал  и  позже  несколько  раз,
но уже  один, так  как  друг  мой  женился  и  я «осиротел".

          Близились  майские  праздники  и я  решил  слетать
  в  Одессу  на  несколько  дней. Предстоящее
свидание  с  полюбившимся  городом  наполняло  меня
ня  приятными  ожиданиями. Мысли  то  и  дело  возвращались
  к  знакомым  местам, я  мысленно  бродил
 по  тихим  улицам  Одессы.
          И  вот  что  я  хочу  рассказать  ещё  об  одном
паронормальном  явлении, не  могу  же  я  их  проигнорировать,
 если  они  у  меня  временами  бывают!
          В  одну  из  последних  перед  вылетом в  Одессу
 ночей  я  видел  такой  сон: я  в  Одессе, устроился
  в  гостинице, в  которой  я  никогда  не  был  раньше, и пошёл  в  универмаг  «Пассаж», в  огромный
 зал  которого  выходили  окна  второго  и  третьего
  этажей  нашей  гостиницы. Я  узнал  об  этом,
выглянув  из  открытого  окна  своего  номера. Потому
 и  пошёл  в  универмаг, заинтересовавшись  таким
расположением  гостиницы.
          Зайдя  в  огромный  зал  универмага, я  стал  в
центре  зала  и  стал  осматривать  стеклянную  крышу,
 гипсовые  скульптуры  и  два  угловых  окна 
третьего  этажа  гостиницы, выходившие  в  зал. Вот
и  всё. Сон  не  представлял  ничего  особенного  и,
наверно, скоро  бы  забылся, если  бы  через  день
я  не  прилетел  в  Одессу.
          Мест  в  гостиницах  не  было, я  обошёл  несколько
  гостиниц  безрезультатно. Время  приближалось
 к  ночи, а  ночевать  было  негде. Настроение
портилось.
          Особенно  меня  расстраивало  то, что  я  никак
не  мог устроиться  на  Дерибасовской, где  я  мечтал
проживать. В  гостинице  «Пассаж», на  углу  Дерибасовской,
 куда  я, разумеется, тоже  заходил, администратор
 встретил  меня  ледяной  неприязнью,
находящейся  на  самой  границе  вежливости.
          Это  не  прибавило  мне  энтузиазма, но  привело
 к  мудрому  решению  направить  свои  поиски
места  в  любую  другую  гостиницу, кроме  «Пассажа".
 Решил  брать  гостиницы  длительной  осадой.
Жертвой  моего  решения  стала  гостиница  «Спартак".
 Замечено, что  наибольшее  действие  на  любого
 администратора  оказывает  длительное  ожидание
  у  его  окошка (кроме  презента, разумеется),
ожидание  без  каких  бы  то  ни  было  оснований,
когда  надеяться  можно  только  на  «вдруг»  или
«авось».
          Чаще  всего  подобное  ожидание  рождается  отчаянием. Но  поразительная  стойкость  и  первобытная
  вера  в  чудо  вызывают  у  администратора
острое чувство  жалости  и  сочувствия.
          Вот  тут-то, господа  присяжные  заседатели, и
трогается  лёд. Оказывается, что  кто-то, к  счастью,
пожелал  «съехать»  с  квартиры  только  что, и  вот
уже  у  вас  в  руках  ключ  от  номера.
         А  что  остаётся  администратору? Устав  ждать,
когда  бестолковый  проситель  вспомнит  простую
фразу  «надо  ж  дать!», администратор  решается 
избавиться  от  надоедливого  свидетеля, который
может  помешать  реализации  акции  «номер  за  наличные» для  более  догадливых  просителей.
          Рассуждая  на  эту  тему, я  стоял  у  окошка  администратора  в  гостинице  «Спартак». И  вот,
когда  я уже  начинал  приобретать  кондицию  безнадёжности,
 в  вестибюль  почти  вбежал  взволнованный
  товарищ  по  несчастью, схватил  свои  чемоданы
 и, бросив  на  ходу: «В  «Пассаже» появились
места», - скрылся  в  южной  ночи.
          Терять  было  нечего, я  поверил  и  побежал 
за  ним. Какая-то  группа  неприехавших  спортсменов
  спасла  восьмерых  претендентов  на  место. Я
был  шестым. Через  несколько  минут  я  уже  лежал  в  постели  и, отдаваясь  подступающему  сну, думал
о  том, как  прекрасен  мир.
          Утро  застало  меня  всё  в  том  же  благодушном
 расположении  духа, хотелось совершать  разумное,
 доброе, вечное.
          Я  распахнул  окно, готовясь  вдохнуть  пьянящий
щий  утренний  воздух  моря, и…увидел  украшенный  лепными  скульптурами  внутренний  зал  универмага
«Пассаж».
          В  сильном  волнении  я  сбежал  вниз, зашёл  в
универмаг  со  стороны  Дерибасовской  и  посмотрел  на  окна  гостиницы, выходящие  в  зал  универмага.
Два  угловых  окна  третьего  этажа  были окнами  моего  номера.
          Сон  словно повторялся, ведь  всё  это  в  мельчайших
 подробностях  я  видел  во  сне  несколько
дней  назад. Я  ничего  не  мог  объяснить  и  понять.
Я  же  был  в  гостинице «Пассаж» в вечер  заселения  и  ушёл  из  неё, потеряв  надежду. Какая  направляющая
  и  подталкивающая  сила  вернула  меня  в  «Пассаж»? Неужели  это  и  есть  судьба?
          Долго  ещё  я  находился  в  таком  удивлённом
состоянии, пока  новые  впечатления  и  время  не  приглушили  новизну  ощущения.
          Много  и  других  забавных  случаев  и  приключений
  бывало  в  холостяцкой  жизни. На  то  она  и
холостяцкая  жизнь.
          Женился  я  поздно, в  35  лет, когда  все  мои  друзья  уже  имели  детей. Досталась  мне  очаровательная
  женщина  с  добрым  и  покладистым  нравом
 и  мягким  характером.
          Эти  её  качества  мне  особенно  нравились  в
молодой  девушке, и  мне  приятно  было  встречаться с ней.

        И, тем  не  менее, всё  складывалось  не  быстро.
Наши  отношения  были  натянутыми, мешали  мои
прежние  связи, я  всё  ещё  был  не  совсем  свободен.
 Я  как  бы  раздваивался: меня  тянуло  к  новой девушке  и  удерживало  прошлое.
          В  такой  ситуации  неискренность  моих  чувств
была  заметна  моей  будущей  жене  и, конечно, её 
обижала. Всякий  раз, когда  мы расставались, я  ругал
 себя  за  сдержанность  в чувствах  и  сухость, за  то, что  недостаточно  ласков  бывал  с  ней. Я  всё  понимал, но  не  мог  переломить себя. Встречи  нас  почти  не  сближали.
          Однажды  мы  расстались  особенно  холодно 
и  я  подумал, что  меня  не  принимают  и  что  мне
опять  не  повезло  в  отношениях  с девушкой.
         Настроение  было  скверное, во-первых, потому,, что  я  уже  начинал  привыкать  к  будущей  жене  и  уже  не  хотел  её  терять, а  во-вторых, потому, что 
приближался  новогодний  праздник, а  я  был  один.
И  надо  же  было  случиться  размолвке  под  самый  Новый  Год!
          Мой  друг  пригласил  меня  в  новогоднюю  компанию
  комсомольских  работников, и  я, не надеясь
помириться  с  уже  любимой  девушкой, согласился, лишь  бы  не  оставаться  одному  на  праздник.
         Приятные  хлопоты, где  у меня  были  кое-какие
обязанности  по  подготовке  Нового  Года, несколько
затуманили  предшествующее  расставание, похожее
на  разрыв.
          Новогодний  праздник  обещал  быть  необычным.
 Компания  решила  проводить  старый  год  в
лесу, куда  для  поиска  удобного  места  были  заранее
 отправлены  «разведчики», а  Новый  Год  решено
 было  встречать  в  уютной  обстановке  праздничного
 стола  в одной  из  квартир.
          Умелые  добровольцы  из  числа  расторопных  девушек  остались  готовить  и  накрывать  стол, а
основная  масса  энтузиастов  с  топорами, пилой,
шампанским  и  шампурами  ушла  в  лес, недалеко 
от  дома, в  котором  готовился  стол.
          До  Нового  Года  оставалось  часа  три, когда
мы  собрались  на  выбранной  заранее  лесной  поляне
  с  ёлочкой  в  самом  центре. Нарядили  ёлку  серпантином, хлопушками  и  бумажными  гирляндами,
 вытоптали  снег  вокруг  ёлки, срубили  засохшее 
дерево  и  напилили  из  него  своеобразные  лавочки  вокруг  костра.
          Лёгкий  морозец  и  искристый  снег, хрустящий
под  ногами, как  скомканный  целлофан, дополняли  волшебную  картину  тихого, безветренного  леса,
окружавшего  нас  со  всех  сторон  и  освещаемого  огненной  пляской  костра. Казалось, что  мы  сидим  вокруг  того  самого  костра  из  сказки  о  12-ти  месяцах.
 Потрескивая, костёр  выстреливал  искрами  в
звёздное  небо, а  глубокая  тьма  окружающего  леса
жадно  поглощала  будивший  её  неурочный  свет  костра.
          Было  уютно  и  весело. Мы  провожали  старый
год  шампанским  в  одноразовых  стаканчиках, шашлыками,
 бенгальскими  огнями  и  разноцветными  ракетами
 из  ракетницы. Пели  песни  всей  весёлой компанией, танцевали  вокруг  ёлки, толкались, валялись в  снегу  и  обещали  встречать  каждый  Новый Год в лесу.

          Время  прошло  незаметно, пора  было  возвращаться
  в  квартиру  для  встречи  Нового  Года. Раскрасневшиеся
 с  мороза, все  в  снегу, вернулись  мы
в  тёплый  дом  к  нарядной  ёлке  и  накрытому  праздничному  столу.
          Каково  же  было  моё  удивление  и  радость,
когда  там  я  встретил  свою  любимую  девушку!
Она  искала  меня в  общежитии, где  ей  сказали, что  меня  увели  в  знакомый  ей  дом, куда  она  и  пришла  за  мной.
          Она  первая  пошла  на примирение, как всякая
мудрая  женщина. Как  удивительно  быстро  может  всё  изменить  одно  мгновение!  Обоюдная  радость  встречи  растопила  оставшиеся  в  наших  отношениях льдинки.
 Мы  встретились  под  самый Новый  Год
и  больше  уже  не  расстаёмся  вот  уже  40  лет.
Поистине: мужчина  всегда  прав, а  женщина  никогда
да  не  ошибается  (или  наоборот).
          Моя  жена – это  мой  самый  большой  подарок  в  жизни  и  мой  добрый  ангел  на  протяжении  многих десятков лет.

          С  ней  ко  мне  пришло  спокойствие  и  уверенность
  в  жизни, Много  лет  я  испытываю  желание  оградить  её  от  всего, защищать  и  заботиться. У
меня  такое  чувство, будто  мне  дали  её  сохранить,
будто  только  мне  это  доверили  те, кто  выше  всех.
          Она  родила  мне  любимого  сына  и  постоянно
  очень  мило  заботится  обо  мне. Я  счастлив  с  ней  и  благодарю  судьбу  за  то, что  за  всё  недоброе  мне  воздалась  удача  в  семейной  жизни.
          Стихи  я  писал  и  после  женитьбы, жизнь ведь
не  остановилась, а  приобрела  новые  краски. Хоть 
я  и  не  борец  и  на  баррикады  никогда  не  пойду,
помня, конечно, о  том, что  сначала  мы  ищем 
справедливость, а  потом – работу, но  внутреннее  несогласие  с  несправедливостью  окружающей  жизни
 бывало  и  у  меня. Я  много  задумывался  о  несовершенстве  нашего  бытия, кое-что  меня  возмущало
  и  однажды  я  решил  написать  что-то  вроде  баллады  о  назначении  поэта  вообще  и  в  современном мире в частности.

          Стих  очень  большой  и  я  не стану  приводить
его  целиком, приведу  лишь  первое  и  последнее
18-тистишия.

                « ПОЭТ  И  ВРЕМЯ «
                I.
         Без  умысла  когда-то  в  миг  случайный
         Задел  в  душе  дремавшую  струну,
         И  сладких  звуков  ропот  изначальный
         Пленил  меня, наполнив  тишину.
         С  тех  пор во  мне  хрустальным  перезвоном
         незримо  плещет  в  берега  волна.
         Душа  с  тех  пор  беспомощно  полна
         Восторгом, возмущением  и  стоном.
         Сама  теперь  к  созвучиям  стремится
         И  жаждет  вновь  стихами  прорасти,
         Чтоб  этим  хоть  на  миг  себя  спасти
         И  вновь  гармонией  стихов  упиться.
         Так  к  звуку  звук  любовно  подгоняя,
         Вязал  я  рифмами  венки  из  них,
         То  рабски  прихоть  рифмы  исполняя,
         То  сам  повелевая  строем  их.
         И  страстно, как  к пределу, рвался  снова
         В  ряды  избранников  пера  и  слова.
                ……….
               
                XV.


         Уж  так, видать, безрадостно  совпало,
         Что  вся  моя  усталая  страна
         Как  раз  при  мне  вдруг  по  уши  попала
         В  застойные, гнилые  времена,
         Когда  призыв  зовущих – глас  в  пустыне,
         А  жизнь  лишь  эта  будет  у  тебя,
         И  нету  сил  удерживать  себя,
         Чтоб  вовсе  не  писать  стихов  отныне.
         Но  я  не  покорюсь, не  зачерствею
         В  тисках  судьбы  оставшихся  мне  дней,
         И  не  склоню  в  поклоне  перед  нею
         Ни  совести, ни  помыслов, ни  шею.
         Я  лучших  демократий  не  застану,
         Но  сердцем  буду  звать  и  прославлять
         И  как  молитву  о  спасеньи  стану
         С  надеждой  и  упрямством  повторять:
         Да  сбудутся  все  чаянья  народа!
         Привет  тебе, грядущая  свобода!


          Эта  баллада  очень  похожа  на  программное
произведение  о  том, каково  назначение  поэта  с  моей  точки  зрения. За  некоторые  строчки  можно
было  и  загреметь. Пораспустили, понимаешь!
          Удивительным  было  то, что  я  почувствовал
и  заговорил  о  застое  раньше, чем  об  этом  заговорила  пресса.
          Смелый  и  безрассудный  был  мальчик.
          А  жизнь  подкидывала  новые  случайные  встречи. Однажды, уже  будучи  женатым, я  шёл  с  женой  по  улице. Вдруг  навстречу  идёт  Ирина!
          Это  было  так  неожиданно! Ну, как  можно  было
  ожидать  встретить  её  в  городе, где  она  не
живёт  и  где  у  неё  совсем  нет друзей? Да  и  дел, кажется, никаких  не  должно  бы  было  быть.
Я  растерялся  и  смутился. Почти  не  оборачиваясь,
будто  это  была  ежедневная  встреча, я крикнул  на
ходу: «Привет. Ещё  увидимся. Пока» - и  ушёл  с  же-
ной.  Когда  увидимся? Что  за  глупое  приветствие?
          Конечно, причиной  моей  растерянности  была 
неожиданность  встречи, но  это  лишь  часть  правды,
 а  не  вся  правда. Я  не  видел  Ирину  несколько  лет, за  которые  страсти  улеглись  настолько, что  мне  было  бы  приятно  увидеть  Иру  снова. И  я 
обязательно  остановился  бы, если  бы  был  один.
Но  со  мной  была  жена, которая  ничего  не  знала
об  Ирине, и  я  не  хотел, чтобы  жена  догадалась 
о  моих  чувствах  к  Ирине. Я  не  смог  бы  скрыть 
эти  чувства, если  бы  мы  остановились. Поэтому  я  торопился  увести  жену  поскорее.
          Это  и  было  главной  причиной  моего  смущения,
 растерянности  и  глупого  приветствия.
          Было  бы  нечестно  сказать, что  в  тот  момент
я  не  сознавал  невоспитанности  своего  поступка.
Уже  отходя  от  места  встречи, я  почувствовал 
стыд  за  свою  невежливость, граничившую  с  грубостью,
 но  в  тот  момент  мне  важнее  было  увести,
спрятать  жену. Да  и  не  хотел  я, чтобы  Ирина 
разглядывала  мою  жену.
          Тогда  я,  конечно, пожалел, что  не  обладаю  разбитной  находчивостью  и  умением  обратить 
неожиданность  в  шутку.
          Конечно, своим  поведением  я  обидел  Ирину.
Это  потом  я  осознал, как  стыдно  и  неловко  было  ей  от  такой  недоброжелательной  встречи.
          Позднее  я  много  думал  об  этой  встрече  и
мне  стало  ещё  стыднее, когда  в  голову  пришла
тщеславная  мысль  о  том, что  Ирина  приехала  в  надежде  случайно  встретить  меня. Почему  так  подумал? Потому, во-первых, что  у  неё  в  нашем  городе  не  было  друзей, кроме  меня. А  во-вторых,
мне  этого  хотелось, наверно. Кроме  того, я  уже  знал, что  с  тем  парнем  у  неё  ничего  не  получилось  и  она  ещё  не  была  замужем, а  её  мама,   моя  постоянная  и  преданная  союзница, постоянно
ругала  её  за  то, что  мы  расстались  по её  вине, и  толкала    к  примирению  со  мной.
          Об  этом  мне  писала  сама  Ирина  в  редких  письмах. Вполне  могла  Ира  под  давлением  мамы
предпринять  попытку  помириться  со  мной, ведь 
она  не  знала, что  я  уже  женат.
          Тем  безжалостней мой  поступок  при  случайной  встрече. Как  вспомню  её  растерянно  оставшуюся
 на  перекрёстке!...  Слов  нет, как  жалко  и
как  стыдно.
          Возможно, всё  было  и  не  так, как  мне  хотелось.
 но  это  уже  не  может  ни  изменить, ни  оправдать
 моей  грубости  при  той  встрече, за  которую 
мне  стыдно  до  сих  пор.


                ДЛИНОЙ  В  ПОЛВЕКА.

          Жизнь  продолжалась с  обычными  человеческими
  радостями  и  свершениями. Сын  окончил 
институт, женился, у  меня  появился  маленький  любимый  комочек – мой  внук.
          Всё  шло  по  давно  отлаженным  рельсам. Я
окончил  аспирантуру, работа  удавалась, я  был  на 
хорошем  счету.
          Впервые  за  долгие  годы  появилась  возможность
  побывать  за  границей. Раньше  это  было  невозможно, так  как  я  работал  в  закрытом  НИИ,
сотрудникам  которого  выезд  за  границу  был  запрещён. Времена  потеплели, многие  стали  выезжать
  на  отдых  в  соседние  страны.
          Общий  запрет  для  всех  был  снят, а  чтобы
снять  запрет  для  закрытых  НИИ, я  заранее снял
с  себя  секретную  форму  и  тем  уже  не  подпадал
под  частный  запрет  для  нашего  НИИ.
          Это  и  дало  мне  возможность  впервые  поехать
  на  отдых  в  Европу. Поездка  была  простенькая,
кая, в  автобусе, зато  дала  мне  возможность  посетить
 все  столицы  Европы  в  одной  поездке.
          Впечатление  было  грандиозное, мне  всё  время
 хотелось  писать  стихи  и  я  писал «путевые  заметки"
          Одним  из  самых  ярких  впечатлений  было 
впечатление  от  посещения  княжества  Монако  и 
казино  «Монте - Карло».
          Об  окрестностях  казино  и  парка  около  казино
  я  и  написал  такую  путевую  заметку:

                «ПАРК  МОНТЕ-КАРЛО»

          Есть  в  Монте - Карло  парная  скульптура,
          Где  у  обоих  мощная  фактура.
          Но  в  бронзе  их  важна  деталь  не  эта,
          В  них  символ  жизни. Тут  важна  примета:
          Кто  прикоснётся  к  их  телам  нагим,
          Тот  будет  счастлив  в  браке  и  любим.
          И  тянутся  к  ним  жаждущие  руки,
          Кто  с  верою, а  кто  и  так – от  скуки.
          Но  девы – те, пожалуй, точно  знают,
          Откуда  счастье  в  браке  добывают:
          Кокетливо  смущаясь  краткий срок,
          Хватают  лишь  причинный  хоботок.
          Так  скромный  вид  известного  довеска
          Руками  дев  обласкан  был  до  блеска.
          Мужчины – те  скромнее  поступали,
          Они  ласкать  интимности  не  стали.
          Под  взглядами  хихикавших  людей,
          Смущаясь, прикасались  лишь  грудей.
          Мне  тоже  этот  случай  подвернулся –
          До  локтя  дамы  в  бронзе  я  коснулся.
          Но  если  буду  там  когда – нибудь,
          Украдкой  поцелую  даме  грудь..
          В  приметы  люди  верят  тем  сильней,
          Чем  больше  обещают  лучших  дней.

          Вот  такое  озорное  наблюдение  удалось  оставить
  в  памяти. Вся  первая  поездка  за  границу  была  восторженной, весёлой  и  озорной. Чего  стоят
воспоминания  о  четырёхдневном  пребывании  в  Париже! Так  приятно  было  чувствовать  себя  раскованным и счастливым.

          Все  события  этой  и  других  поездок  вспоминаю  с  большим  удовольствием, но  есть  событие, настолько  взволновавшее  меня  и  врезавшееся  в  память, что  даже  теперь, спустя  несколько  лет, я  мучаюсь  необъяснимостью  происшедшего  и  называю  это  играми  разума.
          А  дело  было  так. Был  прекрасный,  жаркий 
летний  день  в  Риме. Мы  на  автобусной  экскурсии
по  древнему  городу. Экскурсовод, предвидя  приближающийся
  пеший  поход  в  Ватикан  по  улицам  Рима,
 просит  запомнить  номер  её  мобильного  телефона
 на  тот  случай, если  кто-нибудь  потеряется.
Она  диктует  номер, в  котором  гораздо  больше  цифр, чем  в  наших  мобильных  телефонах.
          Я  слушаю  рассеянно, даже  почти  не  слушаю,
считая, что  мне  это  не  может  пригодиться, так  как
я  человек  дисциплинированный  и  никуда  не  отхожу  от  экскурсовода.
          Экскурсионный  автобус  мы  оставили  в  какой-то  подземной  стоянке  машин, в  одном  из  её  помещений. В  автобусе  остался  мой  внук, уставший  от
жары  и  пеших  переходов  и  не  пожелавший  идти
в  Ватикан, несмотря  на  мои  уговоры. Я  снабдил   его  водой  и  договорился  с  ним  о  том, что  он 
никуда  не  выйдет  из  автобуса, а  водителя  просил  присмотреть  за  ним.
          Вся  наша  группа  запутанными  подземными  переходами  с  поворотами, подъёмами  и  спусками
по  эскалатору  направилась  в  Ватикан.
          Переступив  границу  турникета, где  одной  ногой  мы  уже  в  Ватикане, а  другой – ещё  в  Риме,
мы  оказались  на  площади  Петра  перед  всемирно
известным  собором  святого  Петра.
          После  окончания  удивительной  экскурсии  по
залам  собора  мы  возвращались  с  экскурсоводом
к  автобусу. Было  очень  жарко  и  я  подошёл  к  одной
 из  торговых  палаток  сразу  за  турникетом  и
попросил  бутылочку  холодной  воды, держа  в  поле  зрения  удаляющуюся  группу. Выпив  бутылочку 
залпом, попросил  вторую, а  когда  расплатился.
экскурсовода  с  группой  уже  нигде  не  было  видно.
          Такое  внезапное  исчезновение  группы  смутило  меня  и  по-настоящему  сильно  испугало.
          Ужас  состоял  в  том, что  я  не  старался  запоминать
  все  повороты  и  переходы  нашего  пути  к
Ватикану, и  теперь  совершенно  не  знал, куда  идти.
Не  зная  никакого  другого  языка, кроме  русского, я 
и  спросить-то  никого  не  мог  о  том, как  найти  подземную
  стоянку  автобусов. А  вспомнив, что  я  не 
записал  и  не  старался  запомнить  номер  мобильного
  телефона  экскурсовода, я  совсем пал  духом.
          В  сознании  проносились  пугающие  картины
недалёкого  будущего: автобус  через  20  минут  должен
 отправиться  к  кораблю, где  впервые  нас будут
размещать  по каютам, так  как  это  самое  начало
круиза  по  Средиземному  морю.
          Внук, оставшийся  в  автобусе, не  сможет  попасть
  на  корабль, т.к.  посадочные  документы  остались у меня.

          Чувствуя  свою  вину  и  огромную  ответственность
  за  внука, я, совершенно  красный  от  волнения,
 решил  искать  дорогу  к  автобусу  самостоятельно.

          Как  я  пробежал  все  эти  незнакомые  и  запутанные  подземные  переходы, спуски  и  подъёмы
– я  не  знаю, но  чудом  оказался  в  том  подземном
  зале  стоянки, где  мы  оставили  автобус.
          Тогда, как  и  сейчас,  мне  казалось, что  совершенно
  невозможно  найти  обратную  дорогу  из  Ватикана. Я  не  верил  своим  глазам, когда  оказался
  в  подземной  стоянке, но  и  здесь  меня  ждало
разочарование.
          Зал  был  пустой  и  я  подумал, что  автобус, не
дождавшись  меня, уехал  к  кораблю, соблюдая 
жёсткий  график  экскурсии. Уж  лучше  пожертвовать
одним  пассажиром, чем  подвергать  риску  опаздания
  на  посадку  всех  остальных. Так  я  тогда  подумал.
 
          Что  было  со  мной – не  рассказать, напряжение
 нарастало, но  именно  в  эти  напряжённые  минуты  сознание  работало  особенно  чётко.  Оставалась
 единственная  возможность  что-то  исправить,
 позвонив  экскурсоводу, но  я, не  отличавшийся
 хорошей  памятью, совершенно  не  помнил  номер
  экскурсовода.
          Я  взял  свой  мобильник  и  мысленно  перенёс  себя  в  тот  момент  автобусной  поездки, когда  экскурсовод  диктовала  номер  своего  телефона.
          Напрягаясь, я  постепенно  набрал  все  цифры
очень  длинного  номера, не  понимая, как  и  откуда 
я  их  выуживал. Раздался  ответ  экскурсовода.
Радуясь  непонятной  удаче, я  рассказал, что  отстал
от  группы, что  сам  добрался  до  места  встречи  в  подземной  автостоянке, но  не  обнаружил  там  своего автобуса.

          Поняв  мою  взволнованность, экскурсовод  успокоила  меня, сказав, что  группа  сейчас  подойдёт  ко  мне, и  просила  больше  никуда  не  уходить.
          Оказалось, что  я  опередил  их, то  есть  прибежал
 на  условленное  место  раньше  их, а  автобус
уехал  на  заправку. Напряжение  резко  спало, я  приходил  в  себя. Через  некоторое  время  пришла
вся  группа  и  вернулся  автобус.
          Невозможно  описать  ту  тёплую  радость, которая
 охватила  меня, когда  в  окне  прибывшего  автобуса
 я увидел  такую  дорогую  мне  мордашку  внука!
          Всё  кончилось  благополучно, к  счастью. Но 
как  я  нашёл  дорогу, как  вспомнил  номер  телефона?
 Что  это  было: память  ног, память  глаз  или  память
  слуха?  Не  знаю. Мне  кажется, что  мы  недооцениваем
  свою  память. Она  всё  фиксирует  автоматически
 и  записывает  во  временные  ячейки, как  компьютер  во  временные  файлы, не  требуя  нашей  на  то  команды  или  разрешения.
          Когда  мы  не  обращаемся  к  этим  временным 
ячейкам, если  они  не  нужны, то  память  переводит
эти  временные  ячейки  памяти  подальше. Но  в  напряжённые, критические  моменты, когда  память  ещё  не  успела  передвинуть  временные  ячейки, до  них  можно  достучаться  и  извлечь  записанное  в  них.
          Этим, вероятно, и  объясняются  те  единственно
  правильные  решения, которые  человеку  удаётся
 найти  в  напряжённые  моменты.
          Теперь, когда  я пытаюсь  понять  загадку  мозга,
 на  память  приходит  один  эпизод  из  книги  «Граф  Монтекристо», удививший  меня  в  своё  время
  полнейшей  невероятностью. В  этом  эпизоде 
узник  замка  Иф, чтобы  не  сойти  окончательно  с
ума  от  полной  бездеятельности, решил  вспоминать
все  дни  своей  жизни. И  вспомнил  день  за  днём.
          Тогда  я  думал, что  такое  невозможно. А  теперь
  думаю, что  возможно. Прошлое  не  стирается   и  никуда  от  нас  не  уходит. Оно  всегда  с  нами.
Ведь  стоит  нам  вспомнить  случайно  что-нибудь
из  давних  дней, как  мы сразу  представляем  даже  погоду  того  дня, даже  мелкие  подробности  прошедшего.
Значит, это где-то хранится, не  стирается?
Мало  мы  знаем  свою  память.
          Такой  силы  душевного  волнения, как  в  этой
кажущейся  безысходности, я не  испытывал  никогда.
          В  эти  годы  разрешённых  загранпоездок  и 
относительной  свободы  я  много  писал  стихов. Легко
 написал  один  за  другим  два  венка  сонетов:
один  на  мифологические  сюжеты, другой – о  событиях
  своей  жизни.
          Венок  сонетов – это  трудный  жанр. Трудность
его  состоит  в  том, что, во-первых, каждый  из  15-ти
сонетов, входящих  в венок, должен  быть  самостоятельной
 и  законченной  темой. Во- вторых, каждый  сонет  должен  начинаться  строчкой, которой  кончился
  предыдущий  сонет, а  заканчиваться  сонет  должен  строчкой, с  которой  начнётся  следующий  сонет.
          Таким  образом, все  15  сонетов  оказываются  как  бы  связанными, как  звенья  цепи, в  один  замкнутый  венок, т.к. последняя  строка  15-го  сонета
  является  первой  строкой  самого  первого  сонета.
 »Змея  укусила  себя  за  хвост».
          Не  всем  даётся  этот  жанр. Сонет, состоящий 
всего  из 14-ти  строк, и  без  того  слишком  короткий,
чтобы  начать, развить  и  кончить  тему, а  тут  ещё  накладываются  ограничения  на  первую  и  последнюю
 строки. Надо  набить  руку, нарастить  поэтическую  мускулатуру, так  сказать, только  после  этого
  можно  пробовать  писать  венок  сонетов. У  поэтов
  «Венок  сонетов» считается  высшим пилотажем.
Не  я  сказал, но  охотно  верю.
          Близился  очередной  Новый  Год. На  дворе  было  много  снега, в снегу были  не  только  деревья,
но  и  на  проводах  повисли  тяжёлые  снеговые  шап-
ки, ветра  не  было  и  было  сказочно  красиво.
          Я  вспомнил  о  Есенине  и  попробовал  написать
 стих  в  его  манере.

                «СОНЕТ»

         Пушистые  ели  в  дремоте  забылись,
         Хрустит  под  ногами  морозный  снежок,
         Деревья, как  шалями, снегом  покрылись
         И  льёт  молоко  своё  месяц – рожок.

         В  снегу  провода, как  гирлянды, застыли,
         В  махровых  снегах  паутина  ветвей,
         И  избы  казацкие  трубки  курили,
         Их  снежные  шапки  сползли  до  бровей.

         Небесной  коровы  телёночком  нежным
         Сосёт  сосцы-звёзды  искристый  туман,
         И  падает  тихо  по  далям  безбрежным
         Небесной  муки  серебристый  обман.

         О  росах  и  лете  взгрустнула  дорога,
         И  кошкой  свернулся  декабрь  у  порога.



          Чтобы  писать, как  Есенин, нужно  быть  Есениным.  Но  пробовать-то  можно? Было  бы  несправедливо,
 если  бы  его  образность, простота  и  открытость
 были  запрещены  поэтам. В  его  образности
невероятное  притяжение, толкающее  на  подражание.
 Думаю, то  есть  смею  надеяться, что  за  этот  стих  Есенин  смог бы поставить  маленькую  троечку.
          В  эти  предновогодние  дни  почему-то  подумалось
  об  Ирине  и  я  позвонил  ей. Телефон  её  был  у меня  давно, но я  не  решался  нарушать  её покой  или  покой  её  семьи. Она  уже  замужем  и  имеет
дочь.
          В  тайне от  жены, не  желая  её  беспокоить  и  посвящать  в  историю  наших  отношений, я  позвонил
  Ирине  и  просто  поздравил  её  с  наступающим  Новым  Годом. Мы  тепло  и  мило  поговорили  один  раз  за  несколько  прожитых  лет. Что-то  зашевели-
лось  в  сердце…
          Честно  говоря, мысль  о ней  меня  не  покидала
  никогда, но  у  меня  не  было  желания  всё  вернуть
  или  начать  сначала. Была  какая-то  незаживающая
 рана  и  память  постоянно  возвращала  меня
к  прошлому.
          Бывало, что  я  надолго  забывал  о ней, но  память
мять  упрямо  возвращала  меня  к  мыслям  об  Ирине
  через  некоторое  время.
          Иногда  мысли  о  ней  превращались  в  сон,
необъяснимо  добрый  и  тёплый. Мне  снилось, что  она  стоит  в  какой-то  очереди  и  это  меня  совсем  не  удивляет. Я  подхожу  к  ней, она  меня  ждала  и
поэтому  сразу  выходит  из  очереди  и  идёт  со 
мной  на  улицу.
          Тёплый, безветренный  летний  день. Мы  идём
обнявшись  и  нам  обоим  так  хорошо, как  в  жизни
не  бывает. И  я чувствую, что  и  ей  точно  так  же  хорошо  просто  потому, что  мы  вместе. И  всё. Мы  не  разговариваем, мы  просто  идём  в  никуда  и 
нам  очень  хорошо.
          Такого  радостного, приподнятого  и  согласного
чувства  я  ни  до, ни  после  не  испытывал.
Мне  хотелось, чтобы  этот  сон  повторялся  ещё  и
ещё, принося  какое-то  нереальное  блаженство. И  сон  повторялся  несколько  раз, всякий  раз  неожиданно
 и  не  тогда, когда  я  особенно  этого  желал.
          Во  всём  этом  есть  какая-то  мистика. Эта 
женщина  меня  не  отпускала. Мы  жили  разными  жизнями, наши  дороги  давно  разошлись, но память 
моя  цепко  держалась  за  ту  капризную  девчонку, которая  так  много  дала  мне  в  моей  юности.
          Каждые  5  лет  после  окончания  университета
весь  наш  выпуск  собирался  в  стенах  родного 
заведения. На юбилейную  встречу  по случаю  40-ле-
тия  окончания  университета  собрались уже  не  все,
многих  уже  не  было  с  нами.
          Приятно  было  посидеть  с  друзьями  на  своих
скамейках  в  аудитории, вспомнить  наши  студенческие
 будни  и  проказы, кого-то  уже  не  узнавать  за  давностью  лет.
          Я  сидел  со  своими  друзьями  и  не  заметил, что  меня  фотографирует  Ирина. Об  этом  мне  сказали  друзья, как  бы  подталкивая  меня  к  ответным
  действиям. На  курсе  все  знали  о  наших 
прошлых  отношениях  с  Ирой  и  им  было  интересно,
 что  же  будет  дальше.
          На  прошлой  встрече  , пять  лет  назад, не  было  меня, а  на  позапрошлой – не  было  Иры. Выходило,
 что  я  не  видел  Ирину  лет  15  и, конечно,
очень  хотел  её  видеть  теперь.
          С  нарастающим  волнением  я  бросился  к 
ней. Она  сидела  в  шестом  ряду  с  подругами. Я
поцеловал  ей  руку, присел  рядом,  и  мы  весело  поболтали  до  начала  торжественной  части. Было
странное  ощущение, что  мы  и  не  расставались.
Почему-то  я  всегда  считал  её  своей, родной. У  ме-
ня  не  было  ощущения, что это  чужая  женщина,
столько  нас  связывало  в  прошлом.
          Я  покинул  женское  общество  в  момент  появления
  в  аудитории  наших  старых преподавателей, которых  бурно  приветствовали  повзрослевшие 
выпускники. Прокравшись  к  своим  друзьям, которых  я  так  неожиданно  покинул, я  всё  ещё  находился
под  впечатлением  от  встречи  с  Ириной, был  возбуждён
 и  всё  время  думал  о  ней.
          После  окончания  торжественной  части  мы
поехали  на  заказанных  автобусах  в  загородный
лагерь, в  котором  организаторы  встречи  устраивали
  дружеский  ужин.
          Было  весело  и  шумно. Мы  с Ирой  уединились,
 выпили  по  рюмочке  и  поговорили  о причинах
нашей  размолвки. Ира  вспомнила  ту  случайную
встречу  во  Фрязино, когда  я  не  остановился  и 
ушёл  с  женой. Чувствовалось, что та  встреча  очень  задела  её, она  помнила  всё  в подробностях, хотя и  прошло  много  лет. Я  извинялся, старался  объяснить,
 что  чувствовал от  неожиданности  встречи, но
понимал, что  это  ничего  уже  изменить  не  может.
          Ира  рассказала мне, как  её  мама, пока  была  жива, постоянно  упрекала  её  за  разрыв  со  мной.
«Если  бы  мама  была  жива,- говорила  Ира – я  бы  сейчас  ей  позвонила  и  сказала  бы, что  вот  сейчас  мы вместе. Мама  была  бы  рада»,- с  грустью  закончила Ира.

          Потом  она  пригласила меня  танцевать  и  я 
снова  ощущал  её  такую  знакомую  и  такую  далёкую
  теперь  руку.
          Как  всё  хорошее, быстро  кончался  и  этот  вечер. Я собирался  уходить  и  Ира, взяв  меня  под  руку, проводила  на  крыльцо  клуба. Была  глубокая
ночь. Неожиданно  она  поцеловала  меня долгим
поцелуем. Я  смутился  от  неожиданности  и  быстро
попрощался, оставив  её  на  крыльце  пустеющего
клуба.
          Наверно, это  был  поцелуй-извинение  за прошлое.
 Так  мне  тогда  казалось. А  может  это  просто  прощальный  поцелуй. Женщин  бывает  очень  трудно
  понять. Но  несомненно  то, что  наше  общее  прошлое  волнует  и  её, хотя, наверно, и  не  так, как меня.

          Утром  после  завтрака  я  уезжал  в  Саратов, а
Ира, как  и  многие, ещё  оставалась  в  лагере. Мне
нужно  было  сходить  с  братом  на  могилку  мамы  и  отца.
          С большим  волнением  я  прощался  с  Ирой,
Тогда  мне  казалось, что  мы больше  не  увидимся.
Было  жаль  прошлого.
          Весь  следующий  день  я  был  в  компании 
моих  старых  друзей. Славик  и  Петя  были  последними
  из  той  тесной  компашки, которая  когда-то
по  субботам  играла  в  бридж, а  потом  и  в  преферанс.

          На  следующий  день  вечером  я  уезжал  в 
Москву.Меня  провожал  мой  брат. Когда  мы  стояли  у  своего  вагона, появилась  Ирина  с провожающей  её  роднёй. Оказалось, что  тем  же  поездом  Ирина
возвращалась  в  Москву. Это  было  неожиданно, в
лагере  при  расставании  мы  не  спрашивали  друг
друга  о  времени  отъезда. Я  помог  ей  донести  чемодан  до  её  купе в  следующем  за  моим  вагоне,
расцеловался  с  её сестрой, которая  меня  хорошо
знала  и  встретила, как  старого  знакомого. Ира  представила  меня  родственникам,  и  я  удалился.
Судьба  не  торопилась  разлучать  нас.
          Конечно, я  бывал  у неё  в  купе  несколько  раз  за  время  поездки, Мне  хотелось  быть  с  ней. Присутствие
  этой  женщины  зомбировало  меня. Мысли
постоянно  возвращались  к  ней,  и  я  искал  повода, чтобы  в  очередной  раз  зайти  в  её  купе.
          Нет, я  не искал  близости  с ней  и  не  хотел  ничего  менять  в  наших  отношениях. Меня  тянуло
к  ней, как  в  юности. Мне  было  непонятно, почему 
так  долго  не  проходит  чувство, если  оно  ничем  не 
пополняется.
          В  таких  смятённых  и  разбросанных  чувствах
я  приехал  в  Москву. На  Павелецком  вокзале  я помог  Ире  донести  чемодан  до  выхода  на  площадь
  и  попросил её  подождать, пока  я  возьму  такси, чтобы  довезти  её  до  дома.
         - Ты  что? Хочешь  поехать  ко  мне? – спросила
            Ира.
         - Да, - ответил  я.
         - Я  тебя  не  приглашала,- удивилась Ира.
         - Так  пригласи,- улыбнулся  я, понимая, что  она 
            неправильно  истолковала  мои  намерения,
            но  не  торопился  её  разубеждать.
          - За  мной  на  машине  приедет  зять,- со  знакомым
             холодком  отрезала  Ирина.
          - Тогда  прощай,- с грустью  и  сожалением  сказал
             я, и  медленно  пошёл, не  оборачиваясь.
Было  жалко  и  обидно, что  мы  так  расстались. Я
ведь  хотел  только  помочь  и совсем  не  собирался
заходить  к  ней  в  дом. Ирина  как-то  сразу  стала
чужой, наверно, она  отплатила  мне  холодом  за  ту  встречу  во  Фрязино.
          Было  грустно, как бывает  грустно, когда  понимаешь,
что  расстаёшься  с чем-то  дорогим  навсегда.
          Все  последующие  дни  я  много  думал  о  прошедшем
  юбилейном  вечере, напряжение  не  проходило.
Тогда  я  понял, что  должен  всё  доверить  бумаге,
 я  должен  написать  об  этом. Высказавшись, я
смогу  от  чего-то  освободиться  и  успокоиться. И  я
начал  писать  большой  стих  «К  Ирине  А».

                «К  ИРИНЕ  А».

                В  блаженной  памяти  года,
                Окончив  университет,
                Мы  разлетелись  кто  куда
                В  расцвете  самых  лучших  лет.
                И  годы  мерной  чередой
                (Кому  венцом, кому  бедой)
                Сложились  каждому  в  судьбу,
                Закончив  с  временем  борьбу.
                Но  через  сорок  долгих  лет,
                Найдя  в  своих  сердцах  совет,
                Мы  собрались  на  юбилей
                У  Альма-матери  своей.
                Повсюду  смех  и  суета
                Тогда  царили  неспроста,
                Ведь  узнаваний  краткий  миг
                В  смущеньи каждого  настиг.
                А  я  в  толпе  искал  тебя,
                Уже  надеясь  и  любя,
                Но  кто-нибудь  да  отвлекал
                И  я  не  сразу  отыскал.
                И  чувства  пламенной  любви,
                Давно  дремавшие  в груди,
                Нежданно  вырвались  на  свет,
                Как  будто  не  было  тех  лет,
                И  радость, слитая  с  мольбой,
                Затмили  всё вокруг  собой.   
                Как  меж  стадами  тёмных  туч,
                Сквозь  непроглядность  солнца  луч
                Пробьётся  утром  с  ранних пор,
                Увеселяя  тем  наш  взор,
                Так  ты  лучом  блеснула  мне
                И  счастлив  я  уж  был вполне.
                Примчавшись, я  к  тебе  припал
                И  нежно  руки  целовал,
                Забыв  о  всех, кто  рядом  есть,
                И  что  твою  смущаю  честь.
                И  будто  всё  вернулось  вспять,
                И  будто  вместе  мы  опять,
                Как  в  те  далёкие  года,
                Когда, казалось, навсегда
                Мы  будем  вместе  в  вихре  дней
                С  любовью  пламенной  своей.
                Мне стало  так  с  тобой  легко,
                Как  будто  где-то  далеко
                Остались  эти  сорок  лет,
                (А, может, вовсе  их  и  нет?)
                И  мы, как  в  юности, вдвоём,
                Дослушав  лекцию, пойдём
                С  тобой  рука  в  руке  в  кино…
                Как  это  было  всё  давно!
                Но  твой  хладеющий  приём
                Тем  памятным  счастливым  днём
                Меня  мгновенно  остудил
                И  я, смутившись, уходил
                К  своим  друзьям, в  надёжный  круг,
                Но  отошёл  и  там не  вдруг.
                Когда  ж  в  автобус  мы  вошли
                И  места  все себе  нашли,
                Как  мне  хотелось  сесть  с  тобой!
                (Хотя  бы  знак  дала  какой!)
                Но  ты  не  стала  помогать,
                А  я  устал  изнемогать
                От  той  замкнутости  твоей
                Да  от  несмелости  своей.
                Так  и  сидел  вдали  весь  час,
                А  ведь, пожалуй, что за  нас
                Сама  судьба  тогда  была
                И  шанс  нам  встретиться  дала,
                Коль  рядом  на  местечко  то
                Так  и  не  сел  с  тобой  никто.
                Видать, судьбы  несмелый  глас
                Проплыл  бесшумно  мимо  нас.
                Потом  был  праздничный  банкет
                И  тост  друзей  за  «много  лет»,
                Бокал  стучался  о  бокал,
                Был  даже, кажется, вокал
                И  тосты  за  прекрасных  дам
                Вздымались  ввысь  то  тут, то  там.
                Повсюду  шутки, громкий  смех
                И  возбуждение  у  всех,
                Но  этот  разудалый  шум
                Не  мог  отвлечь  меня  от  дум.
                Тут  Галка  Спичкина  как  раз
                Затеяла  большой  рассказ,
                А  я, не  слушая, сидел
                И  на  одну  тебя  глядел.
                С  улыбкой  странною  своей
                Сидела  ты  среди  друзей,
                А  я  украдкою  следил,
                Но  зря  лишь  душу  бередил.
                Пытался  я  поймать  хоть  раз
                Призыв  твоих  любимых  глаз,
                Но  что-то  в  облике  твоём
                Не  допускало  быть  вдвоём.
                Я  всюду  за  тобой  следил,
                Хотел  и  всё  ж  не  подходил.
                И  вдруг  сама  ты  подошла,
                Меня  растерянным  нашла,
                Тут  звуки  танго  начались
                И  мы  в  объятия  слились.
                Так  близко  ты  была  пока,
                В  моей  руке  твоя  рука…
                (К  чему  здесь  лишние  слова?)
                Уже  кружилась  голова,
                И  счастлив  был  я  в  этот  миг,
                Казалось, что  всего  достиг,
                Но  в  вихре  шумной  кутерьмы
                Недолго  танцевали  мы.
                И  я  опять  один  стоял,
                Как  в  забытьи, и  вспоминал
                Прошедшей  близости  глоток.
                Я  ошалел  тогда  чуток.

                2.

                Тот  вечер  всем  нам  угодил,
                Но  постепенно  проходил.
                Все  темы, видно, избылись
                И  незаметно  разбрелись
                Ещё  младые  старики
                Вдоль  сонной  в  этот  час  реки
                Приют  усталости  искать,
                Уже  давно  хотелось  спать.
                И  я, как  многие, ушёл,
                Но  сон  спасительный  не  шёл.
                Не  мог  беспечно  я  уснуть,
                Когда  в  шагах  каких-нибудь
                Так  близко, рядом  ты  была,
                А  ночь  так  сказочна  была:
                Ленивый  плеск  ночной  волны
                Баюкал  берег  у  сосны,
                Где  я  у  берега  сидел
                И  вдаль, задумавшись, глядел.
                Светлела  постепенно  ночь,
                А  я  б  продлить  её  не  прочь,
                Чтоб  в  этой  утренней  тиши
                С  удой  забраться  в  камыши
                И  там  про  всё, как  есть, забыть,
                Плотвичку  на  крючок  добыть,
                Или  в  мерцаньи  водных  струй
                Услышать  чей-то  поцелуй.
                Не  я  один  в  тот  час  не  спал
                И  страсть  свою  в  душе  ласкал.
                Лихие  наши  «пацаны»
                (В  том  не  было  большой  вины)
                За  пивом  в  сауне  сошлись
                И  лишь  по  солнцу  разошлись.
                Но  всё  проходит, кончен  бал,
                Последний  день  уже  настал.
                Хоть  тут  с  погодой  повезло:
                Сияло  солнце  и  тепло
                Сочилось  изо  всех  щелей
                И  сразу  стало  веселей.
                Все  на  веранде  собрались,
                Согрелись, речи  начались.
                Я  раньше  многих  отбывал –
                Так  час  прощания  настал.
                Не  мог  я  просто  так  уйти,
                К  тебе  решился  подойти.
                Робею  я  средь  женских  глаз
                В  кругу  насмешниц  всякий  раз,
                А  тут  я  смело  подходил
                И  удивленье  возбудил
                Среди  шептавшихся  подруг,
                Но  девы  замолчали  вдруг.
                Такую  смелость  я  в  себе
                Не  замечал  ещё  в  судьбе.
                Я  за  руку  тебя  поднял,
                Как  будто  у  судьбы  отнял,
                В  сторонку  от  людей  отвёл,
                Прощальный  разговор  завёл.
                Когда  б  ты  только  знать  могла,
                Как  много  ты  во  мне  сожгла!
                Когда  б  сумела  угадать,
                Как  много  ты  успела  дать!
                И  это  всё  в  сияньи  дня
                В  тот  миг  свалилось  на  меня.
                В  душе  огонь, в  глазах  печаль
                И  снова  прошлого  мне  жаль.
                Ещё  я  что-то  лепетал,
                Но  голос  мой  уже  дрожал.
                Казалось  мне, что  навсегда
                С  тобой  прощался  я  тогда,
                Ещё  бы  миг  и  мог  завыть…
                Мне  эту  встречу  не  забыть.
                Любила  ль  ты  вот  так  хоть  раз,
                Чтоб  в  горле  ком, слеза  из  глаз?!

                3.

                Проходят  равнодушно  дни,
                За  днями  годы  пролетят
                И безучастные  они
                Нас  ни  осудят, ни  простят.
                Вот  только  память  не  сдаёт –
                Забыть  плохое  не  даёт.
                Спортивный  помню  лагерь  твой,
                Который  разлучил  с  тобой,
                Тогда  я  в  городе  скучал,
                Вестей  твоих  не  получал
                И  так  тоскливо  стало  мне,
                Ведь  ты  была – весь  свет  в окне,
                Что  я  бежать  к  тебе  решил,
                Томился, радостно  спешил.
                Ах, если  б  мог  тогда  я  знать,
                Что  лучше страсть  свою  унять,
                Чтоб  чашу  горькую  утрат
                Не  пить  с  тобой  в  тот  день  стократ!
                Закон  судьбы  неумолим,
                Мы  все  бессильны  перед  ним.
                И  я  под  пресс  судьбы  попал,
                Но  этого  ещё  не  знал.
                Приехав, я  искал  тебя,
                Надеясь, веруя, любя,
                Но  ты  была  уже  другой,
                В  твоей  палатке  был  с  тобой
                Твой  новый  друг – лихой  нахал,
                Лишь  позже я  о  том  узнал.
                Услышав  рядом голос  мой,
                Прикрыв  палатку  за  собой,
                Ты  вышла  прошлое  встречать.
                Тогда  б  мне  нужно  замолчать!
                Но  я  совсем не  ждал потерь
                И  так  соскучился, поверь,
                Но  ты-то  как  смогла  тогда
                Меня  не  спрятать  от  стыда?
                Неужто  в  память  прежних  дней
                Так  трудно  было  стать  добрей?
                Ведь  в  той  палатке наглый  вор
                Подслушал  весь  наш  разговор,
                И  на  порыв  любовный  мой,
                Поди, смеялся  надо  мной,
                А  ты  бездушною  была
                И  равнодушно  приняла
                Весь  пыл, с  которым  я  люблю
                И  лишь  о  том  судьбу  молю,
                Чтоб  ты  вернулась  поскорей
                К  любви  тоскующей  моей,
                Что  нету  силы  больше  ждать
                И  в одиночестве  страдать.
                Прости, не  знал  я в  этот  миг,
                Что  новый  жар  тебя настиг
                И  ты  уж  слушала  едва
                Мои  влюблённые  слова.
                Иначе  б  я  не  докучал
                И  чувств  своих  не  расточал.
                Но  ты-то  знала, что  твой  друг
                Невольно  всё  услышит  вдруг.
                Из  жалости  к  тому, что  было,
                Зачем  меня  не  пощадила?
                Зачем  меня  не  увела
                Куда-нибудь, где  ты  была
                Совсем  одна  и  где  никто
                Не  мог  бы  больше  слышать  то,
                Что  нас  сближало  всё  сильней
                В  тиши  ещё  недавних дней?
                Разлуку  долгую  виня,
                В  том, что  отвыкла  от  меня,
                Сначала  я не  замечал
                В  тебе  хладеющих  начал,
                Но  вскоре  понял  по  всему:
                Я  здесь  не  нужен  никому.
                Обиду  я  в  себе  сдержал
                И  с  грустным  сердцем  уезжал.
                Понять  тогда  не  удалось,
                Что  всё  оттуда  началось.
                Казалось: вот  вернёшься  ты
                В  сияньи  юной  красоты,
                И  всё  рассеется, как  сон –
                Я  слишком  был  в тебя  влюблён.
                Так  иногда  надежды  свет
                Сулит  нам  то, чего  уж  нет.

                4.
                Да, всё  оттуда  началось,
                Но  мне  не  сразу  удалось
                Размер  трагедии  понять
                И  что  судьба  грозит  отнять
                Всё  то, чем  долго  счастлив  был
                И  что  так  нежно  я любил.
                Всё  худшее, как  снежный  ком,
                Свалилось  на  меня потом,
                Когда  я  начал  напрягать,
                А ты  старалась  избегать
                Разборок, даже  просто  встреч,
                Хоть  я  пытался  подстеречь.
                И  я  не  в  силах  был  понять,
                За  что  мне  можно  изменять,
                Как  будто  любят  чудаки
                За  что-то, а  не  вопреки.
                И  изменяют, может  быть,
                За  то, что  снова  полюбить
                Внезапно  выпало  судьбой.
                Наверно, так, но, боже  мой,
                Как  трудно  было  мне  смотреть,
                Почти  хотелось  умереть,
                Когда  в  мельканьи  грустных  дней
                Ты  отдалялась  всё  сильней.
                Я  был  горяч, нетерпелив,
                А  ты, главу  к  земле  склонив,
                Проходишь  мимо  всякий  раз
                И  слёзы  просятся  из  глаз.
                За  что, как  можно  раздружить?
                И  как  теперь  мне  дальше  жить?
                Пытался  всё  простить  потом,
                Но  в  горле  беспощадный  ком
                Тисками  силился  сдавить
                И  не  давал  договорить.
                А  твой  бездушный  хладный  взор
                Стоит  в  глазах  моих  с  тех  пор.
                Я  мест  себе не  находил,
                Без  дел  по  городу  бродил,
                Тебя  видал  среди  парней
                И  становилось  всё  больней.
                Твой  смех  средь  них  в  меня  вонзал
                Безжалостной  души  кинжал.
                И часто  позже  думал  я:
                Тебе  приятна  боль  моя.
                А  впрочем, было  так  давно,
                Что…Но  обидно  всё  равно.
                «Так  вот  в чём  дело! – скажешь  ты,-
                Спустись, любезный, с  высоты,
                Тебя  обида  просто  гложет,
                Тут, видно, время  не  поможет».
                Нет, я  давно  тебя  простил,
                У  злости  нет  уже  тех  сил,
                Какие  в  прежние  года
                Я, может, грел  в  себе  тогда.
                И  самолюбья  гордый  стон
                Давно, смирившись, усыплён.
                Да  если  б  речь  была  о  чести,
                Обида  понуждала  б  к  мести,
                А  я  не  только  всё  простил –
                Я  вновь влюблённость  ощутил.
                Конечно, помню  всё, что  было,
                Всё, что  любил  и  что  немило,
                Пока  ещё  в  нас  память есть –
                Былое  в  сердце  не  известь.
                А  часть  того, что  испытал,
                Лишь  для  того я  описал,
                Чтоб  ты  хоть  раз, ну  хоть  теперь
                Узнала  цену  тех  потерь,
                Какие  по  твоей  вине
                Тогда – увы! – достались  мне.
                Я  выжил  и  черствее  стал,
                Но  долго, долго  отмирал.
                Бывает  в  жизни  часто  так,
                Что  лишь  один  в  любви  простак,
                Другой  умней  и  посему
                Любовь  не  пристаёт  к  нему.
                Но  что-то  же, конечно, было
                И  у  тебя – и  ты  любила!
                Хотя  бы  в  шуме  первых  дней
                Ведь  ты  была, была  моей!
                5.
                Я  думал, что  уже  забылось
                И  что  любил, и  что  страдал,
                Но  сердце  радостно  забилось,
                Когда  тебя я  увидал.
                Не  скоро  сердце  отдаёт,
                Того, что  с  болью  в  нём  живёт.
                Зову  тебя  своей  судьбой
                И  всё  робею  пред  тобой.
                Тебе  дана  над  мною  власть,
                А  для  меня  она – напасть.
                Уж  сколько  лет  я  сам  не  свой,
                Всё  тянет  что-то  за  тобой,
                Забудусь, правда, иногда
                И  вдруг  опять  в  душе  беда.
                Пытаюсь  сердце  остудить,
                Начну  тебя  в  душе  судить,
                Но  знаю  точно  наперёд,
                Что  вновь  растает  в  сердце  лёд
                И  память  нежную  к  тебе
                Ничто  не  изведёт  в  судьбе.
                Моей  любви  печальный  свет
                И  на  тебе  оставил  след,
                И  ты  не  сможешь  позабыть
                Всё  то, что  не  смогла  любить.
                Нет, всё, что  было,  не  уйдёт,
                Оно  и  после  нас  живёт
                В  стихах  и  песнях  новых  дней,
                В  такой  субстанции  своей,
                Что  окружает  весь  наш  мир,
                Сплетаясь  в  чувственный  эфир.
                И  если  б  стих  прощальный  мой
                Был  сохранён  самой  судьбой,
                То, может, через  сотни  лет
                Вернулись  бы  мы  в  этот  свет,
                Пусть  в  мыслях  тех, кто  нас  не знал,
                Но  кто  вот  этот  стих  читал.
                Хоть  перед  богом  ты  моя
                По  всем  законам  бытия,
                Но  я  не  смог  бы  быть  с тобой
                И  снова  жертвовать  собой.
                Мой  крест – всю  жизнь  тебя  любить,
                А  твой – огонь  во  мне  убить,
                Ведь  если  б  новый  цикл  начать –
                Ты  изменила  б  мне  опять.
                Так  наши  судьбы  сплетены,
                В  них  больше  гроз, чем  тишины.
                Но  если  б  всё  вернулось  вспять,
                Я  б  ничего  не  стал  менять.
                Когда  бы  в  жизни  не  страдал,
                Я  столько  б  в  ней  не  испытал.
                Ты  столько  красок  мне  дала,
                Что  я  не  смог  сгореть  дотла
                И  счастлив  всем, что  в  жизни  есть,
                Что  сохранил  любовь  и  честь.
                За  всё  тебя  благодарю:
                За  ночь, за  звёзды  и  зарю,
                За  ту  несчастную  любовь,
                За  то, что  встретились  мы  вновь,
                За  всё, чего  уже  не  счесть,
                За  то, что  ты  была  и  есть!
                Теперь  уже  другая  ты
                И  в шуме  вечной  суеты,
                Наверно, сможешь  ты  понять,
                Какое  сердце  променять
                Решилась  ты  в  потоке  дней
                Беспечной  юности  своей.
                Но  в мой  последний  в  жизни  час,
                Когда  судьба  разлучит  нас,
                О  прошлом  больше  не  скорбя,
                Хочу  почувствовать  тебя.
                Хоть  дуновеньем  ветерка
                Примчись  тогда  издалека
                И  шёпотом  воздушных  струй
                Оставь  мне  нежный  поцелуй.
                Твоё  прощальное  «Прости»
                В  кончине  моего  пути,
                Едва  касаясь, словно  пух,
                Обманет  пусть  тогда  мой  слух.
                И  сердце, отпустив  тебя,
                Уж  не  взволнуется  любя.

Откуда  столько  страсти  в  стихе? Ведь  прошло
более  сорока  лет со  дня  нашего  разрыва, а  кажется,
 прочитав  стих, будто  всё  было  только  вчера.
          Чего  больше  в  стихе: уязвлённой  гордости
или  непроходящей  обиды? Думаю, что  больше  обиды,
 но  больше  всего  в  стихе  нерастраченной  и  благодарной  любви. Я убеждён, что  если выскажусь
откровенно, то  избавлюсь  от  постоянных  мыслей 
об  этом  времени, а  избавиться  давно  хотелось,
слишком  они  напрягали.
          Когда  стих  был  написан, мне  захотелось 
передать  его  Ирине. Это  входило  в  намерение
избавиться  от  мучавших  воспоминаний. Конечно,
совсем  потерять  воспоминания  невозможно, они
всегда  с  нами, но  острота  воспоминаний  может  уйти. Этого  и  хотелось.
          Но  как  переслать  стих  Ирине? Адрес  и  телефон
 Ирины  я  знаю  давно, но  не  хочу  ставить  её  звонком  в  неловкое  положение  перед  домашними, заставлять  оправдываться  или  объяснять  что-то.
Вдруг  звонком  попаду  на  мужа!
          Целых  четыре  года  я  не  решался  переслать  стихотворение. Зачем  вообще  ей  это  стихотворение?
 А  вот  зачем  и  почему.
          Всякая  новая  любовь  эгоистична  и  жестока
к  старой. Думаю, что  Ирина, видевшая  мои  переживания
  тех  лет, старалась  их  не  замечать, а потому
и  не  могла  почувствовать  чужую  боль. Пусть  хоть  теперь  увидит  эту  раскрытую  рану  и  обнажённый
нерв. А  для  чего?  В  порядке  воспитания?
          Да  нет. Зачем  это  теперь. Гораздо  более 
примитивная  цель  подталкивала  меня. Так  прият-
но, когда  жалеют  обиженного! Вот  и  мне  захоте-
лось, чтобы  Ира  почувствовала  ту  мою  боль  и
немножко  пожалела  меня  за  прошлое. А  кроме   
того, мне  хотелось  показать  Ире, как  сильно  я  её
любил  и  как украсили  мою  жизнь  наши  юношеские  отношения.
          Вот  ведь  как  сильно  сидит  во  мне  прошлое!
Я  и  сам, честно  говоря, готов  был  заплакать, прочитав
  весь  стих  после  написания. Когда  пишешь,
многое  замыливается  и  действует  слабее, чем  после  прочтения  стиха  целиком, в  готовом  виде.
Подействовал  стих  на  меня, потому  и  хочу  избавиться
 от  мыслей  о  прошлом, наивно  надеясь  на
мистический  приметный  ритуал: отдал  стих – избавился от мыслей.

          Случай  передать  стих  представился  неожиданно.
Приближался  100-летний  юбилей  университета,
 50-летие  нашего  поступления  в  университет
и  45-летие  окончания.
          Все  решили  собраться  в  Саратове, в стенах
родного  университета. Приехали  мы  с  другом, при-
ехала  и  Ирина. Я  привёз  ей  стих  и  ряд  наших
общих  фотографий  прошлого, где  мы  с  ней  в
акробатическом  этюде  и  я  с  её  родителями  на 
рыбалке
          Встретились  тепло, с  поцелуями. Она  тоже 
привезла  для  меня  ряд  тех  же  фотографий. Думала
 ведь  обо  мне! Мило  поболтали  и  после  торжественной
 части  пошли  на  «встречу  без  галстуков"
  в  университетской  столовой.
          Всё  было, как  всегда: шутки, смех, воспоминания.
 песни  и  танцы. Но  что-то  было  уже  не  так.
Я  всё  больше  замечал, что  Ира  перестала  быть  похожей  на  ту  девочку  из  прошлого, о  которой  я
постоянно  думал. А  раньше  не  замечал. Очарование
  прошлого  постепенно  рассеивалось.               
          Стихотворение, которое  я привёз, отдать  Ире  сразу  не  мог, его  не  было  со  мной. Не  желая 
мять  большие  листы  и,  не  зная, как  всё  сложится,
я  оставил  стих  в  номере  гостиницы  «Славянская»,
в  которой  мы  с  другом  остановились.
          Теперь, на  вечере  встречи, я  искал  возможность
 съездить  в  гостиницу  за  стихом. Помог  Славик,
 он  был  на  машине. Я  уговорил  Иру  поехать  с 
нами, и  мы  с  ней  ещё  минут  20  поговорили  в  машине  о  наших  семьях.
          В  гостинице  я  взял  стих, передал  его  Ире  и  попросил  прочесть  его  не  в  этот  вечер, т.е. когда  меня  уже  не  будет  и  обсуждение  будет  невозможно.

          Мы  вернулись  на  вечер. Я  много  наблюдал
за Ирой  и  не  мог  понять, что  изменилось  в  Ирине.
Чем-то  мне  не  нравилась  Ира. То ли  своей  раскованностью,
 то  ли  преувеличенной  весёлостью, а ,
может  быть,  тем, что  много пила, как  мне  показалось.

          Я  очень  хотел  её  видеть, когда  мы ехали  сюда, а, увидев, охладел  к  ней  и  к  встрече. Одним 
из  первых  я  уходил  с  вечера. Ещё  солнце  не  село
  за  волжские  дали, ещё  многие оставались, а  я
уходил  без  сожаления.
          Что-то  во  мне  менялось. Я  остывал к  женщине.
 жившей  в  моём  сердце  50  лет.  Наверно, моё  поведение  подтверждает  мысль  о  том, что  стихом 
я  освобождаюсь от  прошлого. Вот  отдал  стих – и
освободился. С  души  что-то  свалилось  и  я  успокоился.
 Было  легко  и  даже  немного  весело. Тогда  я  впервые  почувствовал, что  моя  роковая  женщина
меня  отпускает.
          Мы  с  другом  медленно  пошли  по  вечернему
городу  к  нашей  гостинице, непринуждённо  болтая 
о  жизни. Прошлое  оставалось  на  другом  конце  города. Ещё  можно  было  вернуться, ведь  там  была
  Ирина, но  мне  уже  не  хотелось. Жаль, что 
прошлое, которое  не  только  мучило, но  и  служило  вдохновением  для  моих  стихов, уходило.
          На  следующий  день  мы  уезжали  из  Саратова.
 Провожать  пришёл  Петя, мой  брат  с  племяником
 и  наши  бывшие  девчонки, а  теперь  многодетные
 матери. Принесли  нам  на  дорожку  свежих  пирожков  и  весело  проводили.
          Вернувшись  во  Фрязино, я  написал  стих 
«Неотосланное  письмо». Вот  уж  это  письмо  я  не
буду  отсылать Ирине. В  нём  своеобразное  подведение
 итогов  в  наших  отношениях.  После  него  я 
успокоился, как  мне  кажется.


          А  может, я только  так  думаю? Ведь  прошлое  живёт  в  нас  столько, сколько  мы  сами  живём. И 
всё  же, мне  кажется, что  теперь  моё  сердце уже 
не так будет  биться  при  возможной  новой  встрече.


                ИЗ  ПОСЛЕДНЕГО.

          Прошлое, стоявшее  перед  глазами  до  недавних
 дней, как-то  сразу  отдалилось, затуманилось, уступив  место  иным  заботам  и  настроениям.
          Вот  и  кончается  долгое  эхо  прошлых  страстей.
 В  это  время  на  глаза  мне  попалась  книга
«Стационарная  и  динамичная  Вселенная»  автора
В.И.  Индыка. Много лет  мы  работали  с  ним  в  одном  НИИ, были  хорошо  знакомы, но  я  не  знал  его  тайную  страсть  к  теориям  возникновения  Все-
ленной. Лишь  после  его  смерти  его  жена  подарила
  мне  эту  книгу, которую  я  прочитал  залпом.
          Мне  понравилась  оригинальная  идея  автора,
я  уважал  его  научные  расчёты  и  обоснования
некоторых  положений  своей  теории. Вместе  с  тем,
я  не  со  всем  был  согласен.
          Например, меня  удивила  убеждённость  авто-
ра  в  конечности  Вселенной. Автор  считал, что  Все-
ленная  ограничена  какой-то  конечной  сферой, за
которой  ничего  нет. Были  и  другие  несогласия.
          Будучи  увлечённым  космосом, я  не  мог  промолчать. и  попросил  у  жены  умершего  автора  разрешение
  на  высказывание  кое-каких  возражений.
          Она разрешила, уверенная, видимо, в безусловной
  гениальности  своего  мужа, а  также  в  том, что
никто  не  способен  найти  ошибки  в  обосновании  теории, на  которую  потрачены  годы  расчётов.
          Я  написал  большое  стихотворение  «Космос»,
в  котором  разбирал  содержание, достоинства  и  недостатки  книги. Получилась  своеобразная  критическая статья
 в  стихах. Увлёкся, конечно, но  мне
было  проще  написать  в  стихах, а  не  в  прозе.
          Вот  эта  длиннющая  статья  в  стихах.

                «КОСМОС»

            Хочу  успеть  на  склоне  долгих  лет
            Ещё  один  большой  развить  сюжет.
            Давно  уже  моя  пыталась  лира
            Понять  умом  строенье  космомира.
            От  взглядов  Птолемея  и  Бруно
            Известны  их  теории  давно.
            Но  вот  пришёл  лихой  двадцатый  век,
            Окреп  в  своих  познаньях  человек,
            И  смелостью  научного  прорыва
            Создал  теорию  Большого  Взрыва.
            Большой  восторг объял  тогда учёных,
            Да  и  легко  понять  теперь  нам  оных,
            Ведь  после  стольких  долгих  разговоров,
            Дискуссий, драк  и  очень  долгих  споров,
            Казалось, что  нашли  вдруг  компромисс,
            Но  мир  в  ошибках  разных  вновь  завис.
            Ну, как  теперь  принять  сумеет  практик,
            Что  скорость  разбегания  Галактик
            Тем  больше, чем  длинней  их путь от нас?
            Должно  ведь  быть  наоборот  как  раз.
            Что  стоит  тех  учёных  хвастовство,
            В  котором  всей  Вселенной  вещество
            Покоилось  до  взрыва  в  некой  точке?
            Ну, как  поверить  эдакой  примочке?
            Ведь  точка  эта – мизерная  зона –
            Намного  меньше, будто, электрона.
            А  что  вокруг  той  мнимой точки  было,
            И  что  Вселенную  туда  сдавило?
            Какая  сила  там  её  держала,
            И  почему  тиски  свои  разжала?
            И  где  такая  силища  взялась,
            Чтоб  точка  эта  мигом  взорвалась?
            Видать,  теория  нас  за  нос  водит,
            А  вот  ответов  так  и  не  находит.
            Но  это  всё  будило  мысль  людей –
            Пришла  пора  для  новых  сверхидей.
            Не  мог  застой так  долго  в  мире  длиться,
            И  новое  должно  было  родиться.
            Оно  пришло,  и  я  к  нему  привык,
            Его  создатель – мой  земляк  Индык.
            Он  новое  строение  Вселенной
            Создал  своей  работой  вдохновенной.
            Теорию  я  вкратце  изложу,
            Достоинства  и  слабость  покажу.
            Придётся, правда, тут  покувыркаться,
            А  как  иначе  в  этом  разобраться?
            Тут  некогда  над  рифмами  зевать,
            В  стихи  пришлось  науку  одевать.
            Начну  с  простого, кажется, посыла:
            Есть  гравитация, а, значит, - сила.
            Её  законам  всё  подчинено.
            Известно, например, уже  давно:
            Луну  вокруг  Земли  та  сила  водит,
            Земля  вкруг  Солнца  путь  себе  находит.
            А  Солнце  вкруг  Галактики  летит…
            И  вот  какой  родился  аппетит.
            Коль  для  таких  систем  закон – без  сбоя,
            То  для  Галактик -  почему  другое?
            А, значит, и  Галактики  прилежно
            Вокруг  чего-то  мчатся  неизбежно.
            Вокруг  чего? Об  этом  ниже  сказ.
            Итак, продолжу  начатый  рассказ.
            А  дальше  было  чудо, озаренье,
            То  редкое  для  автора  везенье,
            Когда  ему  вдруг  очевидно  то,
            Чего  ещё  не  может  знать  никто.
            Индык  решил, что  в  центре  у  Вселенной
            В  космической  структуре  неизменной
            Есть  мощной  гравитации  ядро,
            В  котором  вечно  полое  нутро.
            Вся  масса  в  тонкой  оболочке  сферы,
            А  массе  той  совсем  земной  нет  меры.
            Вокруг  той  полой  сферы  постоянно
            Галактики  летаю  неустанно.
            Летят  они – за  мыслью  тут  следите –
            По  квазиэллиптической  орбите.
            Я  лишь  в  начале  долгого  пути,
            Но  хочется  уж  дух  перевести.
            А  дальше, как  назло, ещё  трудней,
            Поскольку  там  и  мысли  поумней.
            И  вот  одна  нелёгкая  из  них,
            Попробую  впихнуть  её  в  свой  стих.
            А  речь  о  том, откуда  эта  масса
            В  ядре  Вселенной,  и  какого  класса?
            Быть  может, виртуальная  она,
            И  чем, коль  существует, создана?
            Там  масса  обретается  реально,
            Весь  механизм  отлажен  идеально,
            А  чтоб  понять, что  массу  создаёт,
            Вернёмся  в  квазиэллипсный  полёт.
            У  эллипса  два  фокуса – известно,
            В  одном-то  и  сидит  ядро  чудесно.
            Там  центр  ядра, а сфера  так  проходит,
            Что  до  границы  эллипса  доходит.
            Короче: все  Галактики  Вселенной,
            Коснувшись  оболочки  той  нетленной,
            Уходят  от  неё  в  далёкий  путь,
            Но  повернут  назад  когда-нибудь.
            К  пути  возвратному  поздней  вернёмся,
            Но  прежде  оболочкою  займёмся.
            Итак, Галактики  касаются  орбитой
            Вот  этой  оболочки  кем-то  свитой,
            И  в  этом-то, заметьте, весь  секрет,
            На  многое  пролить  способный  свет.
            Галактик  миллиарды  во  Вселенной,
            И  эдакой  компашкой  здоровенной
            Вселенную  утюжат  испокон,
            Слетаясь  и  к  ядру  со  всех  сторон.
            Одни  к  ядру, другие – от  него,
            Так  много  их, что  не  сказать  всего,
            Но  важно, что  всегда, в  любое  время
            Плывёт  их  многочисленное  племя
            По  самой  оболочке  вдоль  ядра.
            Добрались  мы  до  истины. Ура!
            Они  и  составляют  постоянно
            Всю  массу  оболочки, как  ни  странно.
            Когда  одни  из  этих  мест  уйдут,
            На  их  места  другие  тут  как  тут.
            Вот  так  образовался  центр  Вселенной
            С  реальной  массой  вечно  неизменной.
            Ещё  не  всё, продолжим  долгий  путь,
            В  дальнейшем  тоже  есть  и  смысл, и  суть…
            Скользя  по  квазиэллипсной  орбите,-
            Надеюсь, что  за  мыслью  вы  следите,-
            Галактики  дойдут  до  апогея,
            Преодолеть  зов  центра  не  умея,
            И  на  краю  Вселенной  где-нибудь,
            Спеша  на  зов, свернут  в  обратный  путь.
            Пройдут  над  ними  годы  световые,
            Галактики, пока  ещё  живые,
            Дойдут  до  перигея  оболочки –
            Поистине  дойдут  до  самой  точки.
            Отвечу  я, конечно, за  слова –
            Другим  пока  забита  голова.
            Поведаю  об  этой  точке  ниже,
            Где  мыслей  будет  чуточку  пожиже,
            Но  прежде  я  продолжу  мысль  одну,
            И  вместе  с  автором  слегка  «загну».
            Из  апогеев  всех  Галактик  мира
            Вселенского  незримого  эфира
            Давно  когда-то  сфера  создана
            И  как-то  слишком  смело  названа
            Границею  Вселенной  нашей  с  вами
            (О  смелости  идей  судите сами).
            Так  автор  в  новой  книге  утверждал
            И  доказательство  в  расчётах  дал.
            А  сразу  за  границами  Вселенной –
            Народами  в  веках  благословенной –
            Ни  времени  и  ни  пространства  нет.
            Таков  суровый  автора  запрет.
            Вселенная  сама  в  себя  замкнулась,
            И  временем, как  в  кокон, завернулась.
            Ни  к  нам, ни  нам  не  выйти, хоть  умри!
            Посмотрим, что  же  у  неё  внутри.
            Типичную  Галактику, к  примеру,
            Возьмём, дабы  понять  её  карьеру.
            Несясь  по  квазиэллипсной  орбите,
            К  ядру  от  апогея, что  в  зените,
            Находится  Галактика  в  раю,
            Хоть  сотни  миллиардов  лет  в  строю.
            Здесь  юность, молодость  её  проходят,
            И старость  здесь  Галактики  находят.
            Вся  жизнь  ей  только  здесь  судьбой  дана,
            Как  бабочка  к  огню,  летит  она.
            Но  сила  притяженья  всё  мощнее,
            И  скорость  возрастает  всё  сильнее.
            Дойдя  до  оболочки  огневой,
            Где  скорость  возрастёт  до  световой,
            Галактика  врезается  по  уши
            В  такие  ж  галактические  туши.
            Там  в  плазму  превращается  она.
            Закон  природы – не  её  вина.
            И  длится  этот  плазменный  омлет
            Мильоны  беспросветных  долгих  лет.
            Так  смерть  к  любой  Галактике  приходит.
            Иной  она  от этих  мест  уходит.
            Других  Галактик  прихватив  куски,
            Рассыпится  она  на  волоски.
            Разрушившись  на  мелкие  частицы,
            Точнее: на  корпускулы-сестрицы,
            Уныло  к  апогею  поплывёт,
            Инерция  её  туда  зовёт.
            И  снова  миллиарды  лет  движенья,
            Неспешного, но  всё  же  торможенья,
            Где  плазма, остывая  до  нуля,
            В  Галактик  создающие  поля
            На  апогей  разбитая  приходит,
            И  новой  жизни  цикл  она  заводит.
            За  три-то  с  лишним  миллиарда  лет
            Создать  любой  космический  сюжет,
            Конечно,   может  Матушка-природа,
            Подходит  ей  вся  здешняя  погода.
            Вот  столько  лет  здесь  снова  создаётся
            Всё  то, что  от  Галактик  остаётся.
            Не  сразу, постепенно  всякий  раз,
            Появится  сначала  звёздный  газ,
            Затем  и  облака  начнут  сгущаться,
          Спеша  с  несчастным  прошлым  распрощаться.
            Не  станем, впрочем, Матушке  мешать
            Таинственное  чудо  совершать.
            Она  докончит  начатое  дело
            И  звёзды  в  нужный  срок  зажжёт  умело.
            Затем  системы  сотворит  и  вот
            Галактика  уходит  в  поворот.
            И  снова  ей, молодке, разгоняться,
            Расти, цвести, стареть  и  изменяться.
            Так  на  судьбе  Галактики  одной
            Поймём  судьбу  Галактики  родной.
            Она  ещё, конечно, молодая
            И, комплексом  пока  что  не  страдая,
            Проделала  всего  лишь  треть  пути,
            Ещё  родной  ей  о-го-го  идти.            
            Итак, я  вкратце  изложил  идею.
            Не  всё  понятно?  Ну, уж  как  умею.
            Теперь  слегка  всё  это  обобщим,
            Короткий  вывод  здесь  необходим:
            Вселенная  огромна, но  конечна,
            И  жизнь  любой  структуры  в  ней  не  вечна,
            А  вечна  лишь  Вселенная  сама.
            Понять  такое  хватит  ли  ума?
            Тем  более что, как  сулил  запрет,
            За  ней  пространства  никакого  нет.
            И  не  было  в  ней  взрыва  никакого,
            Ни  малого, простите, ни  большого.
            Вот  тут  мы  остановимся  на  миг,
            Поскольку  важной  точки  я  достиг.
            Из  наблюдений  практика  известно,
            Что  как-то  удивительно  чудесно
            Разбег  всех  видимых  в  прибор  Галактик,
            Как  утверждал  всё  тот  же  умный  практик,
            Исходит  из  единой  точки  мира.
            Вот  так  наука  создала  кумира:
            Раз  из  единой  точки,– значит, Взрыв.
            Пора  уж  вскрыть  научный  сей  нарыв.
            А  объясненье  в  том, конечно,  было,
            Что  всё  от  оболочки  исходило.
            Галактики, покинув  оболочку,
            Как  будто  покидали  в  центре  точку.
            Вот  так  был  главный  козырь  Взрыва  бит
            И  миф  о  Взрыве  с  лёгкостью  разбит.
            Идеи  Индыка  мне  симпатичны,
            Они  внезапны, искренны, практичны,
            Почти  любой  запутанный  вопрос
            Они, решив, пускают  под  откос.
            На  этом  я  кончаю  пропаганду
            И  отправляю  всякую  команду
            С  терпеньем  книгу  Индыка  прочесть,
            На  многое  ответы  в  книге  есть.
            А  дальше  я  прошу  тех  удалиться,
            Кто  личным  мненьем  хочет  насладиться,
            Поскольку  я  за  критику  берусь,
            Не  все  согласны  будут, я  боюсь.
            Иссякло  у  рассказчика  терпенье,
            И  у  меня  есть  собственное  мненье.
            Вот  первый  мой  немаленький  упрёк,
            Хоть  я  от  космоса  совсем  далёк:
            Галактики, что  пекло  покидают,
            Летят  навстречу  тем, что  подлетают.
            Так  почему  же  наши  астрономы,
            В  трудах  неутомимые, как  гномы,
            Не  видят  столько  кропотливых  лет
            Смещений  в  спектрах  в тот  частотный  цвет,
            Который  фиолетовым  зовётся
            И  лишь  в  движеньях  встречных  создаётся?
            Так  Доплер  нам  в  частотах  завещал,
            И  этот  факт  меня  теперь  смущал.
            Смущал  не  Доплер, не  смещений  цвет,
            А  что  его  во встречных  курсах  нет.
            Здесь  автор  книги  ловко  увернулся,
            Но  думаю, что  первый  раз  споткнулся.
            Напомню, что,  слетая  с  оболочки,
            С  такой  вот  в  космосе  кошмарной  точки,
            Галактики  корпускулами  стали,
            И  вот  что  дальше  в  книге  мы  читали:
            Корпускулы, как  это  ни  обидно,
            Обычной  оптикой  совсем  не  видно.
            Поэтому-то  и  смещенья  нет –
            Таким  был  хитрый  автора  ответ.
            Корпускулы, как  книга  замечает,
            Все в  плазме, ну, а  плазма  излучает.
            Так  как  же  плазму  может  быть  не  видно?
            Нет, что-то  тут  совсем  не очевидно.
            А  как  с  такой  вот  непоняткой  быть –
            Никак  я  не  хочу  о  ней  забыть –
            Уж  если  мы  несёмся  к  оболочке,
            То  встречно  мчат  другие  к  той  же  точке,
            С  другой  от  оболочки  стороны.
            Так  почему  ж  смещенья  не видны?
            И  тут  подкрался  хитренький  ответ:
            А  может, встречного  движенья  нет?
            Но  без  него  гипотеза  страдает,
            А  если  честно – просто  увядает.
            Не  буду  даже  делать  передышку,
            Зажгу  ещё  критическую  вспышку.
            Тот  факт, что  у  Вселенной  есть  предел,
            Меня  в  душе  особенно  задел.
            Попробую  и  в  этом  разобраться,
            И, может  быть, до  истины  добраться.
            Так  что  там  за  пределом? Пустота?
            Иль  рая  неземная  красота?
            А, впрочем, я  не  стану  торопиться
            И  над  неточным  выводом  глумиться.
            Начну  с  того, что  сферу  созидают
            Орбиты  тех, что  сферу  покидают,
            Уйдя  от  апогея  в  долгий  путь
            И  вновь  придя  сюда  когда-нибудь.
            Известно  это, я  лишь  вспоминаю,
            Но  вот  чего  я  здесь  не  понимаю.
            Как  могут  все  Галактики, что  есть,
            На  сферу  (на  одну!)  орбитой  сесть?
            Галактики  ведь  разные  по  массе –
            Известно  это  и  в  десятом  классе –
            Конечно, те  из  них, что  с  большей  массой,
            От  центра  дальше  отлетают  трассой,
            А  мелкие  не  смеют  и  хотеть
            До  сферы  пограничной  долететь.
            Не  может  быть  для  всех  единой  сферы,
            Коль  у  Галактик  разные  размеры.
            И  разве  массу  знаем  мы  для  всех,
            Чтоб  рассчитать  орбиту  без  помех?
            А  вдруг  вдали  такие  обитают,
            Что  большей  массой  всё  же  обладают?
            Для  них  всё  тот  же  действует  закон,
            Он  их  легко  отправит  за  кордон,
            За  мнимую  вселенскую  границу –
            Так  вечность  протянула  мне  десницу.
            Но, если  можно  выйти  без  труда,
            Так, значит, братцы, просто  есть  куда,
            И, значит, не  закончилось  пространство.
            Я  вновь  вернул  ему  его  гражданство.
            Тут  скептик  поспешит  затеять  спор:
            «Ну, что  за  детский, - скажет – разговор,
            Делить  ещё  живого  мишки  шкуру!
            Поймай  сначала  дикую  натуру».
            А  мне  совсем  не  нужно, например,
            Искать  в  Галактиках  такой  размер,
            Что  вынесет  за  мнимую  границу
            И  этим  опровергнет  небылицу,
            Что  за  Вселенною  пространства  нет.
            Для  скептика  есть  и  другой  ответ:
            Галактика, уйдя  от  оболочки,
            Несёт  с  собой  пленённые  кусочки
            Других  Галактик, в  пекле  прихватив,
            Известен  этот  подленький  мотив.
            Так  кто  сумеет  точно  подсчитать,
            Какой  Галактика  там  может  стать?
            Придёт  туда, быть  может, не  атлантом,
            А  вот  уйти  сумеет  сверхгигантом.
            Всё  то, что  я  теперь  придумать  мог,
            В  природе  есть  давно, она  ведь  Бог.
            Пожалуй, лишь  «Пока»  сказать  осталось.
            Простят  ли, что  гипотезе  досталось?
            Быть  может, в  чём-то  был  я  и  не  прав,
            Но  вот  не  смог  унять  свой  пылкий  нрав.
            И  более  того: ещё  посмею
            Слегка  продолжить  Индыка  идею.
            Вселенная  не  сирота в  пространстве,
            Она  в  своём  космическом  убранстве
            С  такими  ж, как  она, из  года  в  год
            Свершает  бесконечный  хоровод
            В  Супервселенной  высшего  разряда.
            Такого  я  придерживаюсь  взгляда.
            Она, как  и  Галактик  миллионы,
            Рассыпится  когда-то  в  годы  оны
            На  мелкие  корпускульные  точки,
            Слетая  с  раскалённой  оболочки,
            И  снова  возродится  в  нужный  срок,
            Закончив  на  орбите  кувырок.
            Ну, словом, всё, как  у  Галактик  было:
            Однообразно, вечно  и  уныло.
            Увлёкшись, я  совсем  забыл  сказать,
            Хоть  каждый  мог  и  сам  бы  увязать,
            Что  в  рассужденьях  взял  я  за  основу
            И  подоил, как  дойную  корову,
            Идею  оболочки  Индыка –
            Годится  здесь  и  впредь  наверняка,
            Поскольку  всей  гипотезы  в  ней  соль.
            А  дальше  что? Я  расскажу, изволь.
            А  дальше, как  не  трудно  догадаться,
            Супервселенной  есть  куда  податься.
            Она, как  и  других  таких  же  тучи,
            Войдёт  в  Мегагалактику  покруче.
            И  снова, как  и  раньше, как  всегда,
            Закружат  хоровод  свой  на  года,
            И  всё, как  раньше, с  ними  повторится.
            Всё, что  возникло, в  прах  свой превратится.
            В  том  смысле, что, разрушившись, былое
            Когда-то  перейдёт  в  совсем  иное.
            Продолжив  превращений  этих  путь,
            Пожалуй, космоса  поймём  мы  суть:
            У  всех  структур  вселенских  нет  резону
            Вдруг  изменять  всемирному  закону.
            Всегда  структуры  низшего  порядка
            Все  до  единой  входят  без  остатка
            В  структуру  космоса, что  покрупней,
            А  те – в  структуру, что  ещё  мощней.
            И  нет  тем  иерархиям  предела,
            Пространство  ими  занято  всецело
            Во  все  необозримые  края –
            Такая  вот  теория  моя.
            Простите  уж  невежду-подлеца,
            Ну, нет  нигде  у  космоса  конца!
            На  этом  я  действительно  кончаю,
            И с  радостным  волненьем  отмечаю,
            Что  всё, что  я  сказать  себе  хотел,
            Я  терпеливо  всё-таки  сумел.
            Какая  ж  сила  разуму  дана,
            Коль  безграничность  космоса  видна,
            И даже  мир  любых  частиц мельчайших
            Понятен  стал  в  открытьях  величайших!
            Неужто  разум  в  космосе  случаен,
            А  жизни  в  целом  век - увы!- печален,
            И  никогда, нигде  в  потоке  лет
            Не  вспыхнет  вновь  разумной  жизни  свет!?
            Тут  два  момента  выделю  в  ответе:
            Как  здорово, что  мы  живём  на  свете,
            Что  мы  успели  в  мире  появиться
            И  чудом  этой  жизни  насладиться!
            Не  стану  дальше  разводить  кисель,
            Зовёт  упрямо  вдаль  мечтаний  хмель.
            Природа  за  бесчисленные  годы
            Слепила  всевозможные  породы
            Инопланетных  и  земных  людей.
            Хватает  у  неё  и  впредь  идей.
            И  всё, что  ум  людской  представить  может,
            Природа  многократно  приумножит.
            И  даже, что  фантастик  сотворит,
            Природа  непременно  повторит.
            В  таком  числе  смертей  и  воскрешений
            Есть  место  для  любых  свершений.
            Наш  разум  как-то  связан  с  мирозданьем
            И  видит  то, что  скрыто, подсознаньем.
            Я  мистики  немножко  подпустил,
            Так  никаких  же  не  хватает  сил
            Терпеть  упрёки  всяких  пессимистов,
            А  так  же  всех  в  науке  нигилистов.
            Не  верить  легче, чем  душой  принять,
            Что  жизнь, как  данность, должен  сохранять
            Безмолвный  космос  в  череде  событий.
            В  том  смысл – вершина  всех  его  развитий.
            Простите  оптимисту  этот  грех,
            Не  для  себя  старался, а  для  всех.
            Нельзя  же  в лучший  мир совсем  не  верить,
            И  лишь  своей  судьбой  всё  в  жизни  мерить.

            Я  многое  ещё  бы  рассказал,
            Да  надоел, наверно, и  устал.
            Но  помните, что  космос  обитаем!
            На  том  прощаюсь. Позже  поболтаем.


            Пожалуй, стих  немного  тяжеловат  для  повести.
 поскольку понять  суть  моих несогласий  с  автором
  книги, как  и  разобраться  в  особенностях  критики,
 могут  только специалисты. Но  ведь  это  не  социальный  заказ, а  побуждение  души, поэтому  стих, при  всей своей  тяжеловесности, не  случаен  в  повести, посвящённой  жизни  души.
            Стих  был  принят  вдовой автора  спокойно.
Она  даже  обещала  опубликовать  его  в  интернете
рядом  с самой  книгой. Думаю, что она  погорячилась
и  публиковать  не будет.
            Стих  мне  нравится  по  нескольким  причинам.
Во-первых, он страстный, неравнодушный.
Наверно, нужно  было  меня  сильно  разозлить. Так
всегда  рождаются  стихи – от  сильной  страсти  или 
несогласия  с  чем-то. Во-вторых, стих  явился  своеобразной
  вехой  в  моих  поисках  формы  и  жанров
стиха. Мне  всегда  были  интересны  новые  формы.
Так, например, поэмы, которых  здесь  нет, я  писал  октавами, есть  стихи  с  внутренней  рифмой, есть
акростих, много  сонетов. И  вот  теперь  я  «набрёл»
на  форму  стиха  без  строф.
            Этот  жанр  даёт  мне  большую  свободу, он
снимает  напряжение, как  армейское «Вольно» после
предшествующего «Смирно!».Кроме  того, некоторую  лёгкость  и  раскованность  дают  отступления  и
безобидные  шутки  с  обращением  к  воображаемым  собеседникам.
            В  последнее  время  меня  потянуло  на  обобщения,
 на  подведение  итогов. И  я  один  за  другим  написал  несколько  крупных  стихов  в  той  же  форме, что  и  стих  «Космос». Думаю, что  сама 
понравившаяся  мне  форма  стиха  толкала  меня  на
творчество, без  этого  я  бы, наверно,  не  написал
вот  такие стихи: «Напоследок», «Предрешённость»,
«Исповедь» и  т.д.
            Все  жизненные  события  и  размышления
нашли  отражение  в  стихах. Стихи  мои  неотъемлемы
 от  жизни, а  жизнь – от  стихов. Именно  поэтому повесть  без  стихов  была  для  меня  невозможна.

            Хоть  и  писал  стихи  от  настроения  до  настроения, но  написанного  вполне  наберётся  на
два  полных  поэтических  сборника, которые  вряд 
ли  суждено  издать.

            Вот  и  проходит  моя  беспокойная  жизнь. Всё
явственнее  слышу  шелест  пролетающих  мимо  лет.
Ещё  плывёт  душевная  ладья  по  волнам  дорогих
воспоминаний, впервые  без  надежд  и  ожиданий.
Былое  не  горит  в  душе, лишь  тлеет, и  навредить
уж  больше  не  сумеет. А  эха  долгого  раскаты, сти-
хая, гасят  все  утраты. Теперь  лишь  нежная  печаль
укутает  меня, как  в  шаль. Ровней  отныне  сердце
бьётся  к  тому, что  в  прошлом  остаётся. И  это  всё  теперь  лишь  плата  тому, к  чему  уж  нет  возврата.
            Ах, как  я  любил  эти  точёные  фразы, такие
жалостливые, такие  афористические  и  точные.
            Надо  же!  Опять  сорвался. Не  держат  тормо-
за. Но  и  неудивительно – возраст. Время  повышенной
 сентиментальности. Недаром  и  в  поэзии  моей  чувствуются  прощальные  нотки:


                «БЫЛ, ЕСТЬ, БУДУ».
               
               Вот  так  и  старость  незаметно
               И  как-то  сразу  подошла.
               Всё, что  любил, - теперь  запретно.
               Жизнь  отшумела  и  прошла.

               Где  были  щёки – нынче  брыли,
               Отвисли  груди  до  земли.
               А  ведь  какими  раньше  были!
               Теперь  дивись  вот  и  внемли.

               Где  жидкий  лес – там  кудри  были,
               Играли  мышцы  целый  день,
               А  нынче, как  надуть  забыли,
               Всё  с  плеч  висит, что  ни  надень.

               Дряхлеет  повсеместно  кожа,
               Хожу  на  согнутых  ногах,
               Да  и  не  та, что  раньше, рожа.
               К  душе  крадётся  хладный  страх.

               А  здорово, что  мы  здесь  жили,
               Что  нас  пустили  в  этот  мир!
               Что  мы  любили  и  грешили,
               Но  вечным  быть  не  может  пир.

               И  нас, и  нас, увы! не  станет
               В  какой-то  неизвестный  час,
               А  в  мире  новый  день  настанет,
               Такой  же  яркий.
                Но  без  нас.


            Я  прожил  две  жизни: армейскую  и  граждан-
скую. Они  такие  разные, что, кажется, будто  это  было  не  со  мной, и  от  этого  кажется, что  я  живу  очень  долго.
            Обе  мои жизни  были  по-своему  прекрасны,
но  армейская  жизнь  больше  подходила  моему
характеру. Меня  до  сих  пор  тянет  в  армию.


          …Порой  ещё  скучаю  по  уставам
           И  тянется  к приветствию  рука.
           Я  так  и  не  привык  к  гражданским  нравам,
           Как  замер, как  во  сне  живу  пока.

           И, кажется, что  сон  пройдёт  когда-то,
           Гражданский  быт  рассеется, как  дым,
           И  я  с  привычной  бодростью  солдата
           Проснусь  всё  тем  же  прежним, молодым.

           И  снова  строй, тугая  портупея,
           Привычный  натиск  воинских  забот…
           Вот  так  всегда, когда  забудусь, где  я,
           Уходит  мысль  в  армейский  поворот…


            Но  и  та, вторая  жизнь, была  чрезвычайно  насыщена  красивыми  переживаниями  и  возвышенными
  страстями. Целых  40  лет  моей  инженерской
жизни  сознательно  не  нашли  отражения  в повести, т.к. не  вписывались  в  главную  задумку  повести: отразить  жизнь души, а  не  просто  человеческую  жизнь.
            Годы  инженерства  не  рождали  во  мне  ни 
творческих, ни  административных  устремлений. Это
были  годы  естественной  жизни  порядочного  человека.

 Добросовестность, исполнительность, обязательность
 и  аккуратность  всегда  находили  спрос
и  достойную  оценку, но  это  были  будни, а  не 
праздник  души.
            И, тем  не  менее, эти  годы  не  потерялись,
они  в  повести  не  в  трудовых  достижениях, а  в 
страстях, семейных  радостях  и  стихах.
            Спасибо  родителям  и  природе, подарившим  мне  прекрасную  жизнь, которую  я  не  променял  бы  ни  на  какую  другую, более  спокойную.
            Мне  не  в  чем  упрекать  свою  жизнь. Жизненный
  выбор  определяется  не  только  возможностями,
 но  и желаниями. Мне  хватало  того, что  было, поэтому  мои  желания  были  в  согласии  с  моими  возможностями. Словом, как  в  поговорке: «нашёл –
не  радуйся, потерял – не  огорчайся».
            Я  и  теперь  оптимист  и, зная, что  останусь  на  земле, понимаю, что  в  каком-то  смысле  я  вернусь  в  мир  живущих  после  меня  людей, хотя  и  не  в  думающей  субстанции, а  лишь  в  виде  неживой материи.



           …Но  я  потом  и  в  новый век  вернусь:
            Травой  ли  мягкой  на  лугу  пробьюсь,
            Дождём  ли  тёплым  с  тучки  опускаясь
            К  зелёным  листьям  каплями  ласкаясь.
            А, может, снегом  выпаду  пушистым
            Под  Новый  Год  мерцающим  и  чистым,
            Иль  ветром  быстрым  в  поле  пронесусь,
            Лучом  ли светлым  с  неба  опущусь.
            Я  вечно  был  здесь  и  всегда  здесь  буду!
            Нельзя  привыкнуть  к  жизненному  чуду!...


            Раньше  я  боялся  не  успеть  написать  всё, что  задумал. И  вдруг  однажды, ещё  мальчишкой,
я  написал  в  одном  из  своих  стихотворений:
     …»Сверх  того, что  создал, между  прочим,
          Я  не  смог  бы  создать  никогда!...»

            Неглупый  был  мальчик. Человеку  всегда
даётся  ровно  столько, сколько  он  сможет  сделать,
и  не  больше. Поэтому  каждый  и  успевает  сделать  то, что дано, а  что  не  успел – то  и  не  было  дано.
            Этой  повестью  я  прощаюсь  со  всем, что 
было  мне  дорого. Прощаюсь  заранее, ещё  не  собираясь
 покидать  этот  прекрасный мир. И  не  потому  прощаюсь, что  нет  вдохновения, а  потому, что  не
хочу его. Вдохновение  прикормлено, знаю, где  его  взять. А вот  желание  писать  уходит.
            Наверно, потому  не  хочу  писать, что  понимаю,
 что  сделал  всё, что  было  отпущено.


                Апрель – май  2010  г.
                г. Фрязино.