Плазменное покрывало

Ко дню памяти жертв радиационных аварий и катастроф (26 апреля)

  Что касается сна, то Господь это здорово придумал. У человека есть, по крайней мере, три состояния, которые так или иначе связаны со сном – отход ко сну, сам собственно сон и переход ото сна к бодрствованию. Сон, он и есть сон. Он отдых организма, восстановление сил, да ещё в нём бывают, когда он не крепкий, «видеоролики» о том, что было, чего хотелось бы и, наконец, что будет потом. Хорошо, но редко, когда сны цветные, интересно, просто жуть! Только мы, как правило, не склонны глубоко анализировать сны. Думаем, это – без надобности, или просто не умеем анализировать, но часто прибегаем к известным «сонникам», чтобы прочитать значение снов там… Вот так поступал со снами и мой хороший знакомый – Вадим, до тех пор, пока не испытал глубочайший стресс – от последствий инфаркта миокарда, после чего всё и началось – анализ и интерес к этим самым снам. Случилось это летом 1995 года, мне тогда долго пришлось лежать в госпитале и восстанавливаться после болезни. Там я и познакомился с Вадимом, и сошлись мы с ним во многих мнениях о нашей такой «разноцветной» жизни. Роста Вадим был среднего, как и я, телосложения тоже, ума не занимать, возраст – 43 года, даже звания, как по заказу – одни и те же! Признаюсь, меня это обстоятельство радовало и пробуждало интерес к этому человеку. Вадим был горяч, но быстро отходчив, и случившаяся с ним болезнь, в таком цветущем возрасте, его озадачивала и раздражала.
– А виной всему – Чернобыль, мать его так! – ворчал Вадим, в очередной раз, раздражаясь из-за информации от лечащего врача, что его выписка из госпиталя ещё не скоро. Вопрос Чернобыльской трагедии, мне, как военному специалисту, знаком не понаслышке. И работал я там по своей специальности – радиационная разведка и дозиметрический контроль. С тех пор, после моей работы по ликвидации аварии на Чернобыльской АЭС прошло ровно восемь лет. Статистика по болезням «ликвидаторов» была не радостной, и я это понимал, как никто другой. Кто получил запредельную дозу облучения, умер почти сразу (недолго болел и мучился), потом затишье, ликвидаторы умирали не часто, но стабильно. А через пять, потом через восемь лет после аварии, пошли всплески различных тяжёлых заболеваний у ликвидаторов, вплоть до инфарктов, инсультов и рака! Появилось много инвалидов, люди стали чаще умирать. Это я так, к слову. Вадим, по его рассказу, был в Чернобыле на два месяца раньше меня – с февраля по начало мая 1987 года, по этой причине мы с ним там и не встретились. Лежали мы с Вадимом в двухместной палате гарнизонного госпиталя, дни тянулись, каждый день находились новые темы для разговоров. Мы, порой так заговаривались, что не замечали, как было далеко за полночь! Но вот однажды, долго ворочаясь перед сном, и что-то видимо решая про себя, он как-то не уверенно и тихо спросил меня: – Володь, а ты не сочтёшь меня «чокнутым», если я тебе расскажу что-то необычное из моей жизни? Я, хоть и засыпал уже, но движимый ответным желанием узнать «что-то необычное», успокоил его, сказав:
– «Могила».
И Вадим начал свой рассказ: – Хочу рассказать тебе про мои, недавно открывшиеся способности. Да-да, только не смейся, а что это у меня, ты уж сам решай. Так вот, как и каждый из нас, я засыпаю не сразу. Всякий раз, находясь в состоянии «отхода ко сну» предо мной возникает глубокая чёрная бездна, покрытая полупрозрачным белым покрывалом, висящим перед моим мысленным взором, как экран. И вот я, перед сном, уходя в свои мысли, перебирая в памяти события прошедшего дня, вглядываюсь в возникающий предо мной экран. Если ни о чём не думать, то от мысленного созерцания этой картины быстро заснёшь. Но эта чёрная бездна покрыта полупрозрачным белым покрывалом, состоящим из многочисленных, не чётких полос плазмы разной величины, находящейся в хаотичном движении. Покрывало постоянно меняет свои плазменные рисунки. На нём появляются, то чёткие в бело-чёрном изображении, то расплывчатые знакомые фигуры. Стоит только сосредоточить свой мысленный взгляд на одном, каком-либо объекте, то объект на мгновение застывает и даёт о себе полную ясность. Держать же в «повиновении» рисунок можно только усилив внутреннее желание увидеть его, разглядеть, понять и сравнить с чем-либо, и так картинка за картинкой. Мой внутренний «взгляд» быстро устаёт. Хочется выбрать и сосредоточится только на самом главном, очень знакомом «объекте», например: – рисунке лица любимой и незабываемой женщины.
– И такая есть у тебя? – спрашиваю я, сквозь обволакивающую меня дремоту.
 – Да, конечно, – отвечает он, – я очень давно её люблю, ещё с техникума, мы учились вместе, – это моя дорогая, первая настоящая любовь. Что-то до боли знакомое мне мелькнуло в его словах.
– И как зовут её, эту первую? – спросил я, всё ещё не проявляя большого интереса. – Любаша… В этот момент мне ясно показалось, что да, она есть – эта Любаша, и самое странное, что я её тоже знаю! Мой интерес к рассказу Вадима вырос многократно, и состояние дремотной вялости моментально исчезло до полного моего пробуждения. И я, вдруг совершенно отчётливо понял, на сколько мы, вплоть до мелочей, похожи с Вадимом: – военная специальность, годы, работа в аду Чернобыля, наконец – инфаркты… теперь Любаша…только у каждого своя!
– Так, что дальше…ну, рисунок лица… – уже заторопил его я, предвкушая интересное повествование о счастливых годах нашей молодости.
– Так вот, – продолжал он. – Я начинаю мысленно «подгонять» плазменные чёрточки, кружки, запятые и другие детали под рисунок, высвеченный памятью, мысленно желанный. Белое плазменное покрывало перестаёт быть однородным, из глубины его начинают появляться сначала нечёткие, слабо узнаваемые, плавающие рисунки, отдалённо напоминающие любимый объект, я сосредотачиваюсь, концентрирую внутреннее внимание на нём. Картинка приобретает «резкость», чёткие линии, плавные тени и оттенки, как на хорошей, качественной чёрно-белой фотографии. И мне кажется, что в этот момент у меня в организме замедляются жизненные процессы: – реже становятся дыхание и пульс, бьётся сердце. Мысли мои и «внутренний взгляд» полностью сосредоточены на дорогом сердцу объекте, на лице давно знакомой и любимой женщины, находящейся где-то очень далеко. Этот манящий образ, то удаляясь, то снова становясь близким, ярким и чётким, чарует меня и манит в глубины неизведанных чувств, давних переживаний и радости…
– И как долго ты наслаждаешься этим «чудом»? – спрашиваю.
– Тут есть варианты. Можно расслабить мысли, наслаждаться уже увиденным, тогда ослеплённый «внутренний взгляд» становится томным, перенасыщенным радостью увиденного. И, чтобы не спугнуть это блаженное состояние, лучше всего расслабиться и тут же уснуть. Утром, очнувшись ото сна, первые мысли опять о ней! И оттого бодрость духа и тела снова зовёт к жизни.
– Так это у тебя рецепт молодости, – призываю я Вадима продолжить рассказ.
– Не то чтобы, но в этом есть здравый смысл. Так вот вечером, когда усталые мысли хотят успокоить усталое тело, предвкушение увидеть ЕЁ снова, не во сне, а между бодрствованием и сном! Мысли медленно текут, разум подводит итог дневным страстям и ощущениям, полноценности жизни и ставит новый рубеж глубины и целостности мироощущений, которые уже манят своей приятной бесконечностью и крайней необходимостью – жить! – Наверно, это каждый испытывает, – пытаюсь предположить я. – Что же дальше…
– Вот я и думаю, – продолжает он. – Есть ли это у других? Ведь я на этом не останавливаюсь. Вглядываясь в глубинные слои плазменного полотна, буквально до боли «внутреннего взгляда», стараюсь уловить что-то ещё, более значимое, более совершенное, что могло бы позволить каким-то образом связаться с любимым человеком, образ которого вижу. И, – о, Боже! За полотном, сначала отдалённо и не ясно, потом всё ближе и ясней, появляются слегка желтоватые, плазменные кольца. Движутся они, сначала из глубины уменьшаясь и двигаясь к центру плазменного полотна, затем, достигая его, превращаются в светящееся облачко. Облачко зависает на мгновенье, как бы ждёт чего-то, потом движется в обратном направлении, уменьшаясь и тая. В эти доли секунды мои мысли лихорадочно ищут ответ на вопрос: – что это может быть и означать? И тут, подсознательно, ко мне приходят мысли о Господе, Спасителе нашем. Может это и есть особый, и не обычный, вид связи людей с Всевышним? И ничего другого не приходит в голову, как попросить прощения у Господа за все грехи вольные и не вольные, свои и чужие, попросить спасения и здоровья себе и своим близким, и той, которая когда-то, в далёкой юности, так украсила мою жизнь… Вадим замолчал. В комнате воцарилась звонкая тишина. Свет уличных фонарей, пробиваясь сквозь плотные шторы, создавал полумрак. С улицы доносились звуки моторов редких машин. Я лежал с широко раскрытыми глазами, вся моя плоть волновалась и торжествовала. Мне совсем неважно было, что Вадим говорил про свою Любашу, я ни секунды не сомневался, что он рассказывал про меня, про мои радости, муки и стремления к той, моей, желанной, удивительной женщине. Моё сердце трепетало, каждый удар его выкрикивал свою ноту: – Лю-ба-ша! Лю-ба-ша!... Я не помнил, как наступил сон. Но на завтра, проснулся я от звона стаканов и запаха кофе. Улыбка видимо всю ночь не сходила с моих губ. Заметив это, Вадим спросил:
– Что, приснился красивый сон?
– Нет, – ответил я и, помолчав немного, продолжил утренний разговор.
– А знаешь, Вадим, я отнюдь не считаю тебя «чокнутым». Я теперь точно знаю, несмотря на законы такой тяжёлой болезни, мы просто должны научиться жить с улыбкой. Ведь нам есть кому дарить эту улыбку… В моей голове, ещё долго кружились мысли, которые, дорогой мой читатель, так и рвались наружу:
– Никогда, слышите!? Никогда не переставайте добиваться человека, не думая о котором, вы не можете прожить и дня! Мир меняется и окажется так, что вы имели все шансы, но опустили руки, не сделав последний шаг. Единственные вещи в жизни, о которых мы жалеем – это вызовы, которые мы не приняли. Делайте то, что заставляет вас чувствовать себя счастливыми. Будьте с теми, кто заставляет вас улыбаться. Улыбайтесь, пока вы дышите. Любите, пока любится…
Ноябрь 1996 г.