М-да... Продолжение Таньки

Как время летит! Только, вроде, провожали отца на фронт, а он уж вот: тут как тут. Был лейтенант – стал капитан, да ещё и в погонах, золотом шитых, да с медалями. Загорелый стал и… седой. Зато намного больше весёлый, разговорчивый и всегда щедрый. Как демобилизовался, с поезда домой прибыл, так каждый день что-нибудь в вещмешке своём приносил: то хлеба свежего с консервами американскими мясными, то кусок сала, то колбасу копчёную целый круг. Про крупу уж и говорить не стоит: и пшено, и гречка, и даже рис. А что до чаю, сахару или даже конфет (леденцов со странным названием «Монпасье») – всегда при нём.
– Ешь, Колька, ешь, – смеясь, ссыпал он зелёные, жёлтые, красные леденцы из дискообразной жестяной баночки (как от вазелина, но много больше) прямо Кольке в ладони, раскрытые лодочкой под этот сладкий поток. – Ешь за все годы, пока меня тут с вами не было.
– А я уже в третьем классе, – хрустя леденцами, начинал хвастать Колька, как бы и дополнительно доказывая отцу некое право быть поощрённым такой вкусной жизнью.
Про оценки Колька молчал. Да и чем хвастать? Троек-то больше, чем хороших оценок, за прошлый год. И это при том, что мать – учительница начальных классов – каждый вечер чем-нибудь да достанет, бывало, сверх уроков. М-да… Но отцу, на Колькино счастье, видать, совсем не до оценок было пока, поэтому Колька предусмотрительно внимание его на теме не заострял.
К тому же каникулы пока не кончались: неделю до сентября 1945-го прожить ещё предстояло. Посему, улучив момент, когда мать с отцом ушли по делам, Колька с замиранием сердца решил наконец позволить себе поближе изучить настоящий немецкий аккордеон, который отец привёз как трофей, подаренный ему какими-то пехотинцами, командиру кото-рых Колькин отец спас жизнь.
– Вот, – пояснили, – или играть научишься – или подаришь, продашь кому. С боем, в окопе взяли. Майор приказал вручить, даже если отказываться станешь. Держи: приказ!
Так что теперь, Колька понял, предстояло ему ещё и музыке научиться. М-да…
Колька с трудом поднял этот почти с него инструмент, накинул лямки и растянул меха, нажав на клавиши. Громкий и звонкий звук раздался на весь дом. Жёлто-белый с мраморными разводами корпус аккордеона, блестя и металлическими уголками мехов, и каким-то названием на немецком, судя по всему, был совсем новым: без единой царапины и даже пятнышка где-нибудь. Просто даже держать его, такой красивый и гладкий, на коленях, без того чтобы извлекать звук, – и то было чем-то весьма приятным. Если бы только он не был таким тяжёлым, Колька точно бы вышел с ним на улицу: хвастать перед друзьями. Но всерьёз – нет, с таким тяжёлым грузом на груди – лучше не стоит. Колька с сожалением снял инструмент с колен, вернул его на прежнее место, на пол, в угол, и накрыл покрывалом так, как будто никто не брал. – На всякий случай, – рассудил он. – Кто их, этих родителей, знает, как они отнесутся к Колькиной «самодеятельности»!
Впрочем, как скоро уяснил Колька, эти опасения оказались ну просто тьфу в сравнении с тем, что уже через несколько месяцев, ближе к Новому году, стряслось в его только начавшей хорошеть жизни.
Оно началось не сразу. Сначала отец стал приходить с работы поздней и поздней, потом – ещё и «под кайфом». Затем начались скандалы, да такие, каких за всю свою жизнь Колька даже в других, чужих, семьях ещё не знал. Наконец одно за другим случились три ужасных события, изменившие разом всё, что только можно было у Кольки на этом свете.
Придя со школы, он сперва удивился, что дверь была не просто не заперта изнутри, как всегда было, с тех пор как они с матерью приехали в эвакуацию к новому месту жительства, а целиком распахнута настежь. Затем его поразили тишина и полное отсутствие в комнатах взрослых, и это – несмотря на включенный везде свет: вернувшись со второй смены и совершенно точно рассчитывая узреть совсем иную картину, он просто обескуражен был всем этим. Закрыв за собой дверь и медленно присев на ближний стул, Колька, сняв всю в снегу шапку, невольно обратил внимание и на беспорядок в доме, чего раньше вообще никогда не было, сколько он себя помнил. Не только разбитый цветочный горшок с рассыпавшейся землёй и выпавшим из неё кактусом валялся на видном месте, но и два дорогих и редких словаря, которыми мать дорожила сильней других, валялись на полу, а не стояли на полке. Что-то тревожное и явно недоброе сильней и сильней входило внутрь Кольки, холодом сжимало всё его нутро до боли в левом боку и пота на лбу. Никогда раньше не было у него таких чувств. Даже когда немецкие самолёты вели пальбу по колонне беженцев в поле. Даже когда отца увозили невесть куда и бог весть, на какой срок. Даже когда первую свою единицу в классе за немецкий язык поставили и пристыдили тем перед всей школой. Странное это было чувство: чувство чего-то более чем серьёзного, но неизбежного, да к тому ж ещё и неодолимого. И это последнее, в сочетании с совершенной неясностью, неизвестностью – пугало больше всего. Нет, это не был ещё какой-то ужас, когда человек буквально не в состоянии владеть ни духом, ни телом. Но… что-то приближавшееся к тому – м-да… могло быть.
(продолжение следует)