Мемуары Арамиса Часть 45

КНИГА 2

Глава 45

Я всё же должен написать некоторые заметки в отношении мемуаров, озаглавленных «Три мушкетёра». Прочитав внимательно чуть более трети этих воспоминаний, вы, наверное, согласитесь, что хотя они подписаны графом де Ла Фер, но написаны они не Атосом. Их написал Гримо.
Этот неглупый и проницательный слуга попросту боготворил Атоса. Но это отношение к нему в некоторых местах прямо-таки выпирает. Разумеется, у Атоса почти не было секретов от Гримо, также вполне может быть, что материалы для этой книги Гримо собирал и путем расспросов других наших слуг, Планше и Мушкетона. Что касается Базена, то он настолько замкнут и предан мне не только в делах, но и в сохранении тайны обо мне даже перед лучшими своими друзьями, что я вполне уверен, что он никому никогда ничего не расскажет обо мне. Именно поэтому я выгляжу порой в этих «Мемуарах» совсем не таким, каким был в то время на самом деле.
Чтобы убедиться в своём предположении я переписал несколько фрагментов на отдельные листы и при случае показал их Атосу.
— Друг мой! — сказал я ему. — Мыслимо ли, что этот текст написан или продиктован вами?
— Я так давно что-то писал или диктовал, что, как мне кажется, этого и вовсе не было в моей жизни никогда, не считая завещания, — ответил Атос. — О каком тексте вы говорите?
— Сначала прочтите, — ответил я уклончиво.
Атос взял листки и начал читать вслух.

«Из всех друзей д'Артаньяна Атос был самым старшим, а потому должен был быть наименее близким ему по своим вкусам и склонностям».

— Что это такое, Арамис? — спросил Атос с недоумением.
— Читайте, читайте дальше! — ответил я.

«И тем не менее д'Артаньян отдавал ему явное предпочтение перед остальными. Благородная, изысканная внешность Атоса, вспышки душевного величия, порой освещавшие тень, в которой он обычно держался, неизменно ровное расположение духа, делавшее его общество приятнейшим в мире, его язвительная веселость, его храбрость, которую можно было бы назвать слепой, если бы она не являлась следствием редчайшего хладнокровия, — все эти качества вызывали у д'Артаньяна больше чем уважение, больше чем дружеское расположение: они вызывали у него восхищение».

— Откуда вы это взяли и что это всё означает? — ещё больше удивился Атос. — Вы полагаете, что я способен так себя расхваливать, ставя себя выше своих друзей?
— Читайте, Атос, здесь ещё пять абзацев, восхваляющих вас и называющих вас полубогом, — усмехнулся я.
— Едва ли кто-то мог писать это всерьёз обо мне, — ответил Атос. — Если же это насмешка, то она мне не смешна, ей Богу! Выбросьте это или лучше порвите.
— Это копия одной страницы из книги, название которой утверждает, что её автор – граф де Ла Фер, — ответил я. — Есть ещё и вторая страница в том же духе.
— Если бы здесь не было имени Атос, я бы подумал, что вы имеете в виду какого-то моего предка, но ведь у меня не было предков с именем Атос! — ответил Атос. — Следовательно, это – мистификация. Не может порядочный человек так превозносить себя даже в том случае, если всерьёз оценивает себя таким образом. Я же ни коим образом не считаю себя полубогом, и даже не стал бы применять к себе и десятой доли тех эпитетов, которые тут присутствуют.
— Кто бы это мог написать? — спросил я с хитрой улыбкой.
— Чёрт меня дёрнул научить грамоте Гримо! — воскликнул Атос. — Этот негодяй, оказывается, лишь прикидывался больным, так что последние три года по два часа якобы отлёживался в своей каморке! Чёртов графоман! Ну погоди же, я проучу тебя!
— Не горячитесь, Атос, — попытался я его успокоить. — Быть может, через сто или двести лет от нас с вами ничего не останется кроме этих не всегда точных и не слишком объективных воспоминаний. Нас самих уже точно скоро не будет. Так пусть же этот труд Гримо останется хотя бы малейшим напоминанием о том, какими мы были, и что делали.
— Но, судя по этим двум страницам, здесь же нет ни слова правды! — воскликнул Атос.
— Здесь почти всё правда, кроме того, что вы сами могли бы о себе написать подобное, — ответил я. — Впрочем, я внимательно прочитал первую треть и намереваюсь дочитать до конца, а также снабдить этот текст своими примечаниями и даже, быть может, правками.
— Что ж, это дело достойное, — согласился Атос. — Только ради бога уберите эти две страницы, вырвете их и сожгите, чтобы никто не подумал, что я о себе мог написать подобное. И уберите моё имя с обложки. Пусть Гримо подписывает эти воспоминания своим именем.
— Какая разница, кем они подписаны, если в них будет изложена правда? — спросил я. — И кто же станет читать мемуары, написанные слугой, а не дворянином?
— Вы правы, Арамис, но кто же будет читать мемуары, подписанные моим именем? — спросил Атос. — И надо ли нам, чтобы кто-то читал эти мемуары?
— У меня, вопреки написанному в этой книге, я ведь заглянул в её конец, остались кое-какие потомки, — ответил я. — Им-то я и завещаю этот труд с моими примечаниями.
— А как к вам попала эта книга? — спросил Атос.
— Вы же знаете, кем я сейчас являюсь, — ответил я. — Ничто, что хоть как-то связано со мной, тем более с моими действиями в прошлом, не может остаться вне сферы моего внимания. Мои люди находят эти документы и доставляют мне, изымая их из любых кладовых, даже самых надёжных.
— Вы уверены, что других экземпляров этой книги нет? — спросил Атос.
— Совершенно уверен, иначе все они были бы у меня, — ответил я.

Мы расстались, и я продолжил чтение, время от времени возмущаясь наглостью Гримо, который привирал, не мелочась.

Во-первых, читая эти мемуары, как, впрочем, и мои, читатель может подумать, что мушкетёры имели очень много свободного времени, и только тем лишь и занимались, что затевали дуэли с гвардейцами кардинала, калечили или убивали друг друга на них, пьянствовали, обжирались в кабаках, и флиртовали с хорошенькими женщинами из различных сословий.
Уверяю вас, это далеко не так.
Должен сказать, что наш капитан де Тревиль любил повторять одну фразу: «Мушкетёр, не имеющий задания – это потенциальный нарушитель дисциплины». Поэтому он очень ревниво следил за тем, чтобы у каждого мушкетёра всегда было какое-то поручение, которое, как правило, требовало отваги, решительности, находчивости, и, разумеется, всех воинских умений, или хотя бы части их. Мы были солдатами ежедневно по десять-двенадцать часов в сутки, а в дни, когда выпадало дежурство, даже и больше, включая ночное дежурство. Но эти действия были для нас рутиной, они знакомы каждому мушкетёру. Поэтому нет никакого смысла описывать этот ежедневный ратный труд.
Хочу обратиться к тому эпизоду, когда все мы четверо отправились в Лондон за подвесками Королевы.
Я был вынужден на некоторое время скрыться из Парижа совсем по иным причинам. По пятам за мной шли ищейки кардинала, и прежде всего – Рошфор, который и вовсе хотел меня убить по настоянию миледи.
Сообщать об этом означало создать лишние проблемы моим друзьям, поэтому я поберёг их от этой информации.
Одно дело – спешить выполнить поручение Королевы, другое дело – удирать от шпионов кардинала, и совсем уж иное – пытаться совместить и то, и другое.
Понимая, что вариант, предложенный д’Артаньяном, для меня весьма удачный, а также понимая, что Портос ни за что не согласиться удирать, а Атос, быть может, предпочёл бы явиться к кардиналу для выяснения вопроса о том, в чём перед ним могут быть виновны его друзья и он, и лишь сам д’Артаньян поступил бы точно также вне зависимости от того, имеют ли к нам претензии лично ищейки кардинала и сам кардинал, или же они будут преследовать нас исключительно в связи с нашей миссией, я решил не загружать своих друзей излишней для них информацией. Кроме того, я ведь не знал, что у д’Артаньяна появились личные причины ненавидеть Рошфора и искать с ним встречи. А если бы я это знал, то тем более постарался бы содействовать его отъезду из Парижа.