Глава 23. Экзистенциальный кризис

"СВЕТОНОСКА" - часть 2
Глава 23
------------------------------

- Четвёртый? Пятый? – спросил один из блорпов, неподвижно сидя в нише.
- Девятнадцатый, – отозвался с пола другой и крутанул большой головой, уставившись на узкие ступни своего соседа.
- А разница? – еле слышно прошелестел третий.
Они некоторое время молчали, втягивая приоткрытыми ртами сырой прогорклый воздух.
- Слишком большая нагрузка на психику, – произнёс тот, что затеял разговор. – Нерационально.
Это была непривычно длинная и сложная фраза, потому все в коридоре дружно поглядели на говорящего.
- Будто ей мало, – добавил он и моргнул одним выпуклым чёрным глазом.
- Отвянь, – его сосед поднялся и с недовольным видом отошёл подальше.
Болтун с присвистом вздохнул. Его тонкие рёбра, просвечивающие сквозь пергаментную кожу, растопырились и опали. Он повернул голову, уперевшись взглядом в шершавую поверхность ниши. Под вынутым из стены листом фанеры виднелась неровная поверхность из хрупкого ноздреватого камня со следами моллюсков и торчащие наружу обкусанные корешки. Блорп потянулся, прихватил один из них ртом и начал неторопливо жевать.
- Девочка обижена, – напомнил кто-то из присутствующих, на секунду задумался и стал усиленно намывать лицо короткой верхней лапой.
- Мотылёк загрустил, – добавила свернувшаяся в самом конце коридора всеобщая мать, перемещая сонных детёнышей поближе к своим соскам.
В коридоре синхронно закивали. Многие из них ещё помнили ту любознательную девочку-рептилию с большими глазами, которая называла их "подземельные котики" и умела общаться без помощи слов. Им тогда было очень интересно вместе – она задавала необычные вопросы и с лёту подмечала малейшие логические нестыковки, а блорпы в свою очередь тренировали её абстрактное мышление при помощи разнообразных умственных упражнений и делились своими знаниями о природе вещей. Однако после первой же встречи, а конкретнее после шести совместно пройденных витков Лабиринта и последующего прощания с человеком-мотыльком девочка сильно изменилась, обвинила блорпов во всех своих несчастьях, наотрез отказалась выслушать их объяснения, ожесточилась, и потому они, не сговариваясь, решили избегать её также как и всех прочих странников.
По полу в очередной раз пошла ритмичная вибрация, словно бы от приближающихся тяжёлых шагов.
Детёныши, слепо тычась в узкий коричневый живот, зачавкали. Мать отпихнула самых активных ногами, подтянула слабых младших и принялась дотошно их вылизывать. Её язык был чёрным, гладким, с аккуратным округлым кончиком. Слева на четвереньках тихо подкралась беременная самочка, улеглась рядом. Её немного знобило. Мать подумала, затем лизнула самочку тоже.
Юный блорп неподалеку начал вяло играть с осколком цветного стекла, отвалившегося от недавно возникшей в конце отсека музыкальной аномалии.
- Лети, – шепнул он, поддевая стекляшку пальцами левой нижней руки.
Осколок откатился в сторону и замер. Юнцу сразу стало скучно, он зевнул и лёг на бок, глядя одним широко открытым чёрным глазом на попискивающих возле налитых сосков матери детёнышей.
- Уксус! – внезапно громко проговорила та, приподнимаясь.
Один из стариков отрицательно покачал головой.
- Мускус, – уже тише предположила мать и моргнула.
- Похоже, – с сомнением отозвался старик.
Юнец пошевелил пальцами, перевернулся на спину, схватил одного из детёнышей и начал его игриво покусывать. Детёныш был тёплый, пузатый, приятно пах и заливисто хохотал. Мать недовольно на них цыкнула.
Из соседнего коридора пришли другие. С опаской глянули на новую красочную аномалию, вот уже который час подряд распространяющую вокруг себя однообразные акустические волны, с почтением обнюхали всеобщую мать, кивнули старикам и пошли дальше. В этом отсеке редко кто-то надолго задерживался, особенно из числа молодёжи.
- Пойду, – тоже подорвался юнец, теряя всякий интерес к детёнышу.
Присутствующие молча проводили его взглядом и поочередно широко зевнули.
Юные особи этого вида по достижении пубертатного возраста предпочитали держаться рядом с теми, кто соответствовал уровню их энергии и скорости мышления. У них были собственные заботы, тревоги и устремления, а потому их интуитивное решение покинуть родительское гнездо блорпы понимали и уважали не меньше, чем жизненный опыт старшего поколения.
Старик-лектор, взаимодействовавший до этого с матерью, почувствовав общее настроение, кивнул и возобновил свою прерванную чужой болтовней телепатическую лекцию о неминуемом личностном кризисе разумных существ по достижении определённого возраста, их всеобъемлющем ощущении изолированности и тяги к поиску своего персонального жизненного пути. Все вокруг задумчиво поникли, прислушиваясь.
"…В ходе экзистенциального размышления индивиду приходится сталкиваться с противостоянием, порождаемым ощущением значительности собственного бытия и одновременным пониманием его бесполезности, – рассуждал лектор, перемежая свои мысли чёрно-белыми минималистичными иллюстрациями. – Неумение отыскать решение для сложившейся ситуации неуклонно трансформируется в экзистенциальное уныние, которому присуща потеря заинтересованности собственным будущим, что чревато…"
Он сделал паузу, некоторое время с наслаждением чесался, затем встряхнулся всем телом и вновь застыл, уставившись в стену напротив.
"…Если говорить конкретно, эскалация кризиса нередко провоцирует желание завершить своё якобы бессмысленное бытие. Поскольку, кажется, будто оно не способно принести пользы. Когда индивид сталкивается с подобным противоречием, ему неимоверно трудно разрешить гнетущую его проблемную ситуацию самостоятельно…"
- А мальки играют, – сказала вслух мать, глядя на своих копошащихся в древесной пыли отпрысков. – Детская непосредственность?
"Юные индивиды до поры не замечают границ, установленных с заботой о них и любовью к ним, – снисходительно ответил лектор. – Опыт их жизни – это опыт почти безграничной свободы в сообществе. Потому и личностного кризиса для них ещё не существует в принципе. Они вольны проявлять себя в чём угодно вообще и иррациональные реакции им простительны. Весь мир замкнут на их личности, восприятие свежо, жизненный опыт минимален, а следовательно будущее им представляется бесконечным и полным возможностей. Однако, – он заторможенно приподнял верхнюю лапу, растопырив короткие кривые пальцы, – по мере их взросления их восприятие меняется, интересы становятся более избирательными, внимание устойчивым, логическая память произвольной, и установленные ранее границы всё в корне меняют. Поначалу они даже начинают ассоциироваться у юных индивидов с угрозой их безопасности, с неприятием и агрессией, направленными непосредственно в их адрес. Впрочем, со временем они должны понять, что подобные ограничения не являются враждебными в принципе и по отношению к ним, в частности. Ограничения попросту неминуемы при жизни в социуме, хотя и воспринимаются индивидом негативно и в итоге зачастую приводят к вышеупомянутому личностному кризису".
Он моргнул и вернулся к своей первоначальной мысли.
"Преодоление экзистенциального кризиса возможно, когда индивид осознаёт, что может управлять своей жизнью. Он уже не хочет делать то, что предписано и решено заранее. Он обретает свободу, к которой стремился и за которую готов принять ответственность. Ставя перед собой задачи, опираясь на интуицию и логику, он оценивает результаты и уже самостоятельно организует подходящие персонально ему ограничения. Такой конструктивный подход означает взросление и созревание личности".
- Суть, – весомо проговорил другой старик с глубоким крестообразным шрамом на лбу и прикрыл глаза.
"Замкнутый круг, – отозвался лектор. – Индивид выходит из детского состояния, чтобы в него же и вернуться, но с вдумчивостью, присущей взрослой особи, приобретёнными навыками и глубоким пониманием сути происходящего. Тем не менее, самая частая ошибка – пытаться применять свои познания на практике, не проверив их перед тем на объективность, и, главное, искать ответы на все вопросы жизни сразу. Это не значит, что не нужно их искать вовсе, но на некоторые вопросы ответов никогда не будет найдено. Куда более продуктивно будет разбить глобальные вопросы на более мелкие и затем работать над тем, чтобы быть удовлетворённым получением ответов на эти более мелкие вопросы. Ведь именно они в итоге и составляют…"
Самый дряхлый блорп, дремавший всё это время в центре коридора, шевельнулся и тихонько звякнул подвешенным на полупрозрачной груди колокольчиком, объявляя о начале сеанса связи. Лектор с недовольным видом замолчал.
Вот уже которое тысячелетие подряд ежедневно трижды в сутки строго по расписанию старики слушали известия снаружи, по мере надобности пересылая полученные данные своим контактёрам. В целом, это было скорее данью древней традиции, нежели реальной необходимостью, и потому старшие зачастую разбирались с новостной лентой самостоятельно, никого из младших не тревожа. Однако в последние дни "некрофон", как называли голоса ушедших в сумерки сами блорпы, нёс необычайно противоречивую и в то же время тревожную информацию и потому все сегодняшние сеансы связи были внеплановыми, обязательными и всеобщими. Впервые за всю историю к потоку подключили даже юнцов с детёнышами.
Застигнутые врасплох блорпы завертелись, занимая удобные позы, и на территории первого витка Лабиринтов разом воцарилось сосредоточенное молчание.
Сквозь фоновое шуршание некрофона поплыли пузыри информации, взрывающиеся разрозненными данными – о Творителе и Разрушителе, об экстренной блокировке яйца жизни, о планах огнеглазого летуна, о трёх засланцах небожителей. Важные сообщения хаотично чередовались с шепотками и испуганными вскриками потерянных душ – сегодня их никто не фильтровал. Поток данных то и дело накрывало помехами и несколько информационных пузырей в итоге затерялись в шуме. То и дело затухающая связь некрофона скупо отсыпала сведений о деятельности рассеянных по территории междумирья древних и перешла на короткую волну, сообщив, что иглоногая смотрительница с неясной целью наспех запутала первый виток и, невзирая на грозящие ей санкции, покинула свой пост сразу же после того, как запустила в Лабиринты ключевых странников, а те предсказуемо заблудились и потому до сих пор блуждали по пустым отсекам, то приближаясь к перевалочному пункту, то вновь удаляясь от него. Судя по всему, хвостатая девочка была не в лучшей своей форме, поскольку вместо того, чтобы посадить подопечных на короткий поводок и планомерно искать запрятанный смотрительницей выход, лишь впустую эмоционировала и вела бессмысленные с точки зрения блорпов разговоры с человеками, по сотому разу повторяя прописные истины, ну а путники в свою очередь задавали ненужные вопросы и избегали говорить о том, что их действительно волнует.
"Такова суть человеков, – меланхолично заметила всеобщая мать, когда внеочередной сеанс связи завершился. – Они склонны бродить в лабиринтах собственного разума, напрочь игнорируя открытые двери".
Присутствующие синхронно закачали головами, соглашаясь с её утверждением.
- Требуется помощь, – проговорил вслух старик со шрамом, разминая затёкшие ступни.
Он вечно носился с темой помощи человекам, хотя из соплеменников его едва ли кто в этом поддерживал, поскольку сообщество блорпов издревле полагало, что никакая помощь не может быть навязанной, иначе она превращается в насилие, а помощник – в насильника, идейного фрика и отщепенца.
- Такое себе, – с сомнением отозвался другой старик.
- Надо подумать, – дипломатично добавил третий.
Лектор аккуратно обошёл вниманием замечания собратьев и вбросил в общее инфополе простенькую схему, озаглавленную "Три ведущих способа работы с устранением последствий кризиса", но раскрыть её содержание и суть своего предложения уже не успел, поскольку в коридор на всех шести ногах вбежал молодой самец из дальнего отсека.
Гонец явно запыхался – рот его был приоткрыт, кончик языка подрагивал, рёбра складывались и раскрывались как зонт, полупрозрачный живот ходил ходуном.
- Идут, – заявил он и, мысленно показав троих странников, помчался дальше.
- Скрыться? – с некоторой задержкой спросила мать, уставившись выпуклыми глазами на неподвижно восседающих вдоль противоположной стены стариков.
Лектор ощутимо скис, поняв, что его выступление на сегодня, очевидно, окончено, а остальные зашевелились, нехотя дискутируя о затянувшемся процессе избегания неминуемой встречи с хвостатой девочкой. Их вид предпочитал держаться в стороне от чужих проблем во избежание любых негативных последствий, отстранённо изучая мотивы поступков отдельных личностей и изредка развлечения ради прогнозируя дальнейшее развитие событий. Однако ситуация стремительно ухудшалась и, по идее, следовало что-то предпринять, ведь теперь речь шла не только о чужих ошибках, но также и о выживании целого мира. А возможно, даже не одного.
"Сильная эмоциональная напряженность в обществе, – попытался вновь привлечь к себе внимание аудитории лектор, – может стать шансом для личностного роста индивидов и раскрытия новых потенциалов…"
Присутствующие его реплику проигнорировали, и он обиженно съёжился, сменив цвет кожи на тёмно-коричневый.
- Медузы, – с заговорщическим видом прошелестел в углу старик с крестообразным шрамом и последовательно сложил тонкими пальцами знаки "перенос" и "выход".
Он уже не впервые за последние пять суток предлагал этот вариант, но его каждый раз отметали как неактуальный, ведь блорпы никогда не покидали территории Лабиринтов, а значит девочка-рептилия должна была прийти к ним сама и непосредственно попросить совета. Однако делать этого она точно не планировала, следовательно в помощи как-таковой не нуждалась. Да и к тому же до музея с Медузьим деревом был неблизкий и весьма непростой путь, а значит лучшим решением это считаться никак не могло.
Старшие закрутили головами, глядя друг на друга.
- Они не готовы, – проговорил кто-то из них.
- Мы не готовы, – упрямо насупился старик со шрамом.
Ещё один просто открыл рот и громко зашипел.
Они всё более энергично жонглировали мыслеобразами – первые уверяли, что гибель золотого человека неминуема, а значит смысла лезть к нему нет вовсе, другие настаивали, что его гибель следует ускорить и тем самым в очередной раз отсрочить эпоху разрушения, третьи в целом поддерживали идею с музеем, но сами контактировать с человеками не хотели. Один даже умудрился устроить короткую потасовку, молотя оппонента по запрокинутому лицу короткими верхними лапами. На него неодобрительно зацыкали и он, сердито фыркая, отошёл.
- Лускус! – внезапно вспомнила правильный вариант позывного хвостатой девочки всеобщая мать, но старшие большинством голосов уже решили, что следует ещё немного подумать или, как минимум, дождаться более удобного момента для контакта, а пока уйти глубже, чтобы не попасться на глаза странникам.
Нестройная колонна блорпов молча заковыляла в сторону тщательно замаскированного вынутыми досками лаза в самом углу коридора позади музыкальной аномалии.
Старик со шрамом осуждающе причмокнул и выкинул в общее инфополе карикатуру с испуганным мышонком в клетке. Мать посмотрела на него, вздохнула, сгребла детёнышей в пищащий распадающийся букет и потащила к лазу. Следом за ней потянулись и все остальные.

- Будто паучий домик с влипшими карамельками, – заметила Лускус, жестом останавливая спутников. – Красивое.
Первая попавшаяся им на пути аномалия Лабиринтов напоминала своеобразную беседку, вмонтированную в ветхую стену тоннеля, и состояла из нескольких соединённых друг с другом пустотелых шаров белого цвета с ассиметричными вставками из цветного стекла. Изнутри конструкции шёл приглушённый свет, вокруг валялись разноцветные осколки. После долгого безрезультатного блуждания по одинаковым пыльным коридорам этот арт-объект буквально поражал воображение.
- Ловушка? – сразу понял Инауро.
Проводница кивнула.
- Вот смотри и запоминай, – она легонько пихнула локтём в бок Пикте. – Это кака. Туда ходить не надо.
- А что внутри? – спросила та.
- Понятия не имею. Судя по внешнему виду, залипалка. В них как раз обычно очень много стекла.
Лускус перекинула рюкзак на живот и привычным движением затянула потуже лямки.
- Залипалки не смертельны, но выйти из них непросто, по крайней мере без посторонней помощи. Застрянешь там на дни, недели, месяцы, и сама не заметишь, как помрёшь от голода. Так что мы аккуратно обойдем её сбоку и даже смотреть туда не будем. Я пойду первой, буду вас страховать. Рыжий, возьми девчонку за руку. Пожалуйста. В твоей силе воли я почти уверена, а вот её может и затащить.
- Никуда меня не затащит, – обиженно отозвалась путница. – Если там опасно, с чего бы мне туда соваться?
- Не куксись, детка, – улыбнулась ей Лускус и, прижавшись спиной к стене, неторопливо, приставными шагами двинулась вперёд. – Просто ты новичок и у тебя ещё нет иммунитета к здешним красотам.
Да, ловушка и правда выглядела изумительно. Формы её казались идеально сбалансированными, белые перемычки походили на изящное кружево, а толстые рифлёные стёкла эффектно бликовали на свету и отбрасывали на окружающие поверхности узорные разноцветные тени.
- А кто эту штуку здесь построил? – поинтересовалась Пикта, семеня позади Инауро.
- Скорей уж не кто-то, а что-то, – сказал тот. – Точнее чей-то безумный, но артистичный разум. Лучше не смотри на неё, а то захочется попасть внутрь. Мы с Лу видели стеклянные парники на выходе из Белого города, и они казались мне такими уютными и безопасными, что я еле устоял.
- Парники не самая мерзкая залипалка, – хихикнула идущая впереди Лускус. – Там просто огурцы, помидоры, всякая рассада и прочее плодовоовощное. А ещё внутри тепло и пахнет навозом. Я заходила туда как-то очень давно. Ну, скажем так, из любопытства. И отключилась дня на три или даже четыре. А потом вдруг очнулась в переднике с лейкой в руках, голодная, уставшая и не понимающая, какого чёрта я поливаю и без того насквозь мокрый куст…
Она обернулась и, мгновенно посерьёзнев, кивнула в сторону аномалии.
- Эта штуковина более утончённая что ли. Странная, разноцветная. Выделяющаяся. А значит скорей всего и более ядовитая. Постарайтесь не фокусироваться на ней, когда мы поравняемся, думайте о чём-нибудь другом. Но совет на будущее – почаще обращайте внимание на такие вот привлекательные объекты на своём пути. И валите от них подальше на всякий случай. Очень помогает выживать.
- Странно, по-моему, я её чувствую, – призналась Пикта и, не отрывая взгляда от своих пыльных кед, крепко ухватилась второй рукой за болтающиеся завязки рюкзака Инауро. – Похоже на приятную щекотку в животе. Как будто тебе устроили сюрприз и никак его не покажут, а узнать, что же там такое, ну очень хочется. А ещё я вроде как слышу музыку в голове. Тынц-тынц…
Проводница промолчала, внимательно осматривая пространство вокруг ловушки на предмет наличия скрытых лазов и параллельно прислушиваясь к своим внутренним ощущениям. Переливающаяся всеми цветами радуги стеклянная гадость определённо представляла собой серьёзную опасность. От неё шла вполне отчётливая вибрация, ритмично подбрасывающая вверх частицы пыли, а вокруг клубилось недоступное человеческому глазу бледно-розовое марево.
"И вот что же там внутри? Музыкальная комната для медитаций? – попыталась представить проводница, ощущая, как покалывает кончики пальцев и сладко сводит внизу живота. – Беседка со всяческими приспособами для плотских утех? Мини-бар и столики для игры в бутылочку? Почему она появилась именно тут? Здесь ведь ничего нет…"
Было время, когда она полагала, будто этот мир в разы сложнее, чем кажется, и ловушки в нём – не просто досадные, бредовые, утомительные, а подчас и смертельные помехи на пути, но также что-то вроде воплощённых сновидений Зоны, её случайные бессознательные творения. И что внутри них или совсем рядом с ними скрыта особая тайна, дающая ключ к пониманию происходящего, а может заодно и к познанию истинной природы междумирья. Эту идею ей подкинул один из самых влиятельных древних, тот самый Процерус, которого многие знали как привратника Зеркальной Башни. Этот старый-престарый смотритель отличался скверным нравом и дурным чувством юмора, что, впрочем, совсем не мешало ему быть по-детски любознательным и при этом весьма дотошным в своих изысканиях.
"Здешние аномалии – суть брешь, – уверенно утверждал древний. – Постыдная тайна и вкупе с тем вызывающая, порочная, неприкрытая нагота. Любое разумное создание предпочло бы тщательно скрывать таковую уязвимость от сторонних глаз, ибо, обучившись читать зашифрованные символы, возможно ненароком познать и самую суть явления. Но Зона что капризное дитя. Не осознавая своих истинных устремлений, она вечно пребывает в напряжении и внутреннем конфликте. Бескомпромиссный свод правил с одной стороны и безудержное стремление к хаосу – с другой. Прагматизм и эскапизм. Созидание и деструкция. Есть в этом нечто такое… кхм, невротическое. К слову сказать, в вышеозначенном списке пристрастий положительно прослеживается сходство с твоей природной психической конституцией, моя милая подружка ящерка. Может статься, углублённое исследование сего вопроса помогло бы тебе не только разобраться во множестве вселенских замыслов и подоплёк, но и также обуздать наконец своё неустойчивое ментальное состояние".
Лускус на ходу попыталась подсчитать, во скольких ловушках она, наслушавшись его увлекательных бредней, за всю свою жизнь побывала, и иронично скривилась.
"Нет в них нифига, словоблуд ты старый. Один лишь вред", – подумала она и потеряла какой бы то ни было интерес к проплывающему мимо строению.
- Иногда мне кажется, что наша жизнь – это одна сплошная дурацкая ловушка, – негромко проговорила она. – Хотя нет. По сути, так оно и есть. Мы нафантазировали о нашей жизни чёрте-что, а на деле-то шиш. Мы жёстко ограничены материальным и познаваемым, и даже наше собственное мышление действует лишь в соответствии с определёнными внутренними алгоритмами. Человеческий разум вовсе не так свободен, как нам хотелось бы думать.
Она ненадолго замолчала, подбирая подходящие слова.
- Люди вечные заложники своей памяти и желаний. Мы замкнуты внутри себя словно в клетке и даже термин "свобода" воспринимаем как нечто примитивное вроде возможности испытать запретное удовольствие, рискнуть жизнью, ляпнуть кому-нибудь гадость или съесть что-то вредное. В общем, чушь собачья и бытовые дрязги. А в это время настоящие мы только врём сами себе и зарываемся всё глубже в иллюзии.
- А как же чувства? – спросила издалека Пикта, как-то очень по-своему истолковав сказанное Лускус. – Они ведь честны, а значит в них мы свободны.
- Какие ещё чувства? – не поняла проводница.
- Ну, к примеру, любовь…
- Вообще не вдуплила при чём здесь любовь, но ты сейчас что, серьёзно? – хохотнула Лускус, оглядываясь на плетущуюся позади подопечную. – Ок, давай это обсудим. Расскажи-ка мне, что для тебя означает слово "любовь"?
- Ну, это глубокая привязанность к другому человеку, желание быть с ним рядом. В смысле общения, – щёки девушки слегка порозовели, – и в телесном смысле тоже. А ещё есть забота, преданность, взаимопонимание. Кто ты без всего этого? Думаю, жалкий одинокий эгоист, которому на всех наплевать. Тот, кто попросту не нашёл себе места в этом мире. Разве это может считаться свободой?
- Вау, вот так логика. Ну хорошо. А чем "любовь" отличается от "дружбы" или там, например, от "долга"?
- Ты сейчас просто придираешься к словам, – заметил Инауро.
- Нет, – развеселившаяся проводница замотала головой. – Пытаюсь понять, что такое, по-вашему, чувства к кому-либо, чем они различаются и почему вы считаете их такими уж ценными и безграничными. Вот ты реально веришь, будто любовь даёт свободу? Или дружба даёт? А я, блин, с тобой не согласна. Они лишь привязывают, да и то не навсегда. Даже обычная симпатия, и та стреноживает. Потому что мы начинаем подстраиваться под объект своей симпатии, учитывать его желания, переживать за него, выдумывать как улучшить его жизнь. И напомню, я изначально вообще не про какие-то там чувства говорила, а о том, что всё в этой жизни имеет свой предел. Разум, фантазия, эмоции, привязанности. И в этом главный обман. Нас поймали в ловушку, где мы просто перемещаемся из одной внутренней комнатки в другую и фасуем тонну барахла, которую считаем своим драгоценным личным опытом.
- А может тогда не стоит бегать всю жизнь по собственным внутренним комнаткам, фасуя опыт, а лучше начать раздавать его? – чуть подумав, ответил Инауро. – Тогда твои мысли как бы вырвутся наружу, изменяясь и дополняясь новыми деталями, а чувства передадутся другим и изменят их тоже. Возможно даже улучшат. Такой вот круговорот идей в природе.
Лускус фыркнула.
- Ага, именно так рассуждают люди рожая детей или посвящая всю свою жизнь обучению других.
- И что, разве это плохо или неправильно? – удивилась Пикта.
- Нет, я такого не говорила. Каждый находит свою правду и собственную цель в жизни. Или даже смысл, если хотите. Но это всё равно ловушка, в которой есть лишь наполненное красивыми словами и яркими переживаниями замкнутое пространство. Клетка.
- Не понимаю, к чему ты ведёшь, – хмуро сказал Инауро.
Аномальное строение давно осталось позади, но они этого даже не заметили.
- Да, вероятно, мы с вами изначально говорим о разном. Но раз уж ты спросил… я лично веду к тому, что незачем пытаться обязательно прицепиться к кому-то, к вещам, к месту, воспоминаниям или планам на будущее. Это всё пустое, шелуха. Приятная или болезненная, не суть, – проводница пожала плечами. – Ок, предположим, она создаёт ту самую иллюзию насыщенной жизни, к которой мы все стремимся. Но действительно ли мы так нуждаемся в этом или нам это только кажется? Не проще ли жить и умирать, если у тебя нет ничего, что страшно потерять?
- А ты веришь вообще в душу? – робко подала голос Пикта. – Думаю, уж ты-то как раз должна в неё верить. Ведь что у нас здесь есть кроме души?
- Хочешь сказать, что душа это и есть тот самый подлый крючок, которым мы за всё подряд цепляемся? – ехидно полюбопытствовала Лускус.
- Нет, не в том смысле, – оскорбилась девушка и, поджав губы, замотала головой. – Или в том самом, я не знаю. Ты специально меня путаешь, так нечестно.
- Соррян, не хотела тебя расстроить, детка, – посерьёзнела проводница. – Просто я видела существ, которые в соответствии с твоей теорией потеряли и душу тоже. Человеческую так уж точно. И, знаешь, мне кажется, им без неё не так плохо живётся, ведь они даже не понимают, что чего-то лишились. И вот да, они в какой-то степени чувствуют себя свободными. А может таковыми и являются.
Проводница почти минуту молчала, безразлично глядя себе под ноги, затем вздохнула.
- Впрочем, это лишь мои глупые, ни к чему не обязывающие вас размышления, – проговорила она. – Возможно, я неправа, а то и вовсе брежу. Не воспринимайте мои слова слишком всерьёз. Я пока сама толком не поняла, зачем об этом думаю.
Инауро невольно поднял на неё глаза, но выражение лица Лускус было непроницаемым.
- Просто мне кажется, что в жизни нет ничего важнее, чем понять самого себя, – совсем уже тихо добавила она. – Всего целиком, до конца, до донышка, без утайки. Все свои истинные устремления, порывы и желания. Понять, принять… и откинуть их подальше. И возможно, если ты сумеешь это сделать, то заодно поймёшь, примешь и отпустишь всё вокруг. И тогда никто и никогда уже не сможет тебя поймать на крючок и сожрать. Как маленькую глупую рыбку.


Рецензии