Исповедь

  Имена в этом рассказе вымышленные. Но сюжет его основан на реальных событиях, произошедших в жизни.

  Дед Игнат лежал не печке, накрывшись тулупом. Печь была натоплена, да и тулуп был ещё не старый. Но, что-то зябко было деду, трясло его, лихорадило. А перед глазами нескончаемой вереницей  мелькали картины далёкой молодости. Вспомнился и грозный 41-ый год.
  Часть их располагалось на границе, в лесу, неподалёку от заставы. И маскировку вроде бы соблюдали. И с дисциплиной полный порядок был. Да только проклятые фрицы каким-то образом узнали точное место их дислокации. То ли предатель завёлся, то ли шпион пронюхал, - да какое ему, Игнату, до этого дело? О другом были теперь его думы, и он всё вспоминал, вспоминал… И вот она, как наяву, та роковая ночь.
  Погода выдалась тихая. Небо было усыпано крупными звёздами. Стоял тогда Игнат на посту и обдумывал, какое письмо он завтра напишет своей красавице Марусе. А его однополчане спокойно спали . И снились им их родные места, жёны, матери, дети… и ни кто из них не догадывался, что уже началась война. Великая Отечественная – самая жестокая и кровавая в истории России.
  А на рассвете, едва забрезжила заря, навалились мессеры. Их крылья сказочно сверкали в лучах восходящего солнца. «Что мне могут сделать эти красивые, хотя и шумные птицы?» –  подумал Игнат.
  Но тут от их от их фюзеляжей отделились маленькие точки, которые стремительно понеслись к земле, всё увеличиваясь, и увеличиваясь в размерах. И вот наконец-то они достигли земли. И вся территория их лагеря покрылась яркими вспышками пламени, вслед за которым летели комья земли, куски дерева, металла и… фрагменты человеческого тела.
  Выбежавшие бойцы ошалело озирались. Некоторые из них погибли, так и не успев проснуться. Возможно они были самые  счастливыми, даже счастливей тех, кто уцелел в этой ужасной бойне, которую и боем-то назвать нельзя. Просто мясорубка. Люди погибали как скотина, так и не поняв, что же с ними произошло.
  Как только затихли взрывы, те, кто остался жив, хватали то, что ещё можно было найти: одежду, оружие, боеприпасы.
  Уцелевшие командиры  пытались навести хоть какой-нибудь порядок. Наконец-то они заняли оборону на заранее подготовленных позициях. Игнат огляделся: ох, как мало их оставалось, как редка была их цепь, а немцы же накатывались густой волной. Позади этой волны виднелись танки, танкетки, мелькали юркие мотоциклы.
  Но, что было дальше лучше и не вспоминать. Бежали они втроём. Трое земляков из соседних сёл. Вместе росли, вместе призывались, вместе служили. А теперь вот пришлось вместе отступать. Петька так тот ничего – лёгким испугом отделался. Пуля лишь царапнула плечо, пустяк в общем-то. А вот Иван.. так у него осколок зацепил бедро. Перевязали. Помогали, как могли. Да толку? Двигались очень медленно, и уже далеко отстали от основной группы уцелевших солдат их полка. Иван всё слабел, и слабел. И было больно смотреть, с каким трудом он наступал на раненную ногу. А, хорошо вышколенные и ободрённые лёгким успехом, немцы неотступно их преследовали, и по нарастающему шуму было понятно: они приближаются.
  «Всё», – сказал Иван, – «больше не могу. Да и вам со мной не уйти. Бросьте меня здесь. Всё равно я больше не жилец. Зачем же всем из-за меня погибать».
  Услышав эти слова, Петька как бы обрадовался и даже приободрился. Он давно намекал Игнату, что спасать Ивана – дело безнадёжное, но конкретно высказать своё мнение опасался. Игнат понял, что на него надеяться уже не стоит. А одному ему и подавно не справится. Что же делать? А Иван как-то отрешённо посмотрел на Игната и сказал: «Одна у меня к тебе просьба – пристрели меня, не хочу, чтобы фашисты надо мной издевались». Обратился он к Игнату по той причине, что оружие осталось только у него. Петька же с Иваном свои винтовки бросили, чтобы легче идти было. Да и какой от них прок, если патроны кончились.
   Услышав эти слова, Игнат вздрогнул. Как? Пристрелить Ваньку, которого он знает, как себя помнить? Да как такое возможно?
  Но, подумав, понял, что выбирать не из чего. Стянул с плеча винтовку, с трудом навёл на Ивана. Руки его налились какой-то непомерной тяжестью и почти его не слушались. Но всё же прицелился точно в сердце. И уже начал нажимать спусковой крючок, но в последний момент что-то обломилось внутри Игната и, вскрикнув плаксиво по детски, он закинул винтовку опять за спину и побежал вслед за Петькой, который, не дожидаясь исхода дела, устремился  на восток.
  На опушке леса Игнат оглянулся. Иван молчал. И всё также отрешённо смотрел на него. Когда же он увидел, что Игнат обернулся, на его лице обозначилась какая-то непонятная гримаса. То ли гнев, то ли усмешка. А скорее всего, и то и другое одновременно. Игнат же, подхлёстнутый этой гримасой, из всей мочи помчался вперёд. Обогнал Петьку и остановился только тогда, когда окончательно выбился из сил…
  Всю войну Игнат прошёл. Всякого нагляделся. Два ранения, контузия. Три ордена заслужил, семь медалей. А вот эту гримасу обречённого друга никак забыть не может.
  И вот и сейчас эти воспоминания опять нахлынули с необычайной силой и не отступают, держат в своих объятиях. Лоб у него покрылся испариной, а всё тело бил озноб.
  «Маруся, Марусенька», позвал он свою верную, до сих пор его любящую подругу жизни. Подошла бабка Маня своей старческой шмыгающей походкой. «Что тебе, Игнаша?» –  промолвила она, глядя на побледневшего деда. « а не знаю что, видать помираю», – ответил Игнат. «Ты вот что, сходи-ка, позови Настю, дочку Ивана Солодкова, что с войны не вернулся».
  «Да зачем тебе Настя-то?» – запричитала бабка Маня. «Впору бы детей позвать. А то мало ли чего, как бы и правду бы Игнат не представился, уж больно сильно занедужил», –  подумала бабка Маня.
  А Игнат тем временем не унимался: «Христом богом прошу, позови!» Бабка Маня покряхтела, покряхтела, поохала, поохала, но спорить не стала, пошла за Настей.
  Настя в тот момент в доме прибиралась. И довольно-таки сильно была удивлена просьбой Игната. Но поскольку Игнат был в деревне человек уважаемый, да тому же, как ей не раз говорили, лучшим другом погибшего на войне отца, – собралась и пошла вслед за бабкой Маней.
  Когда Настя вошла, дед Игнат сначала долго молчал потом медленно заговорил, с трудом ворочая языком: «Слышь, дочка, помнишь ты отца своего Ивана?» «Плохо», - отвечала Настя, - «Я ещё маленькой была, когда его в армию призвали. А потом письмо пришло – пропал ,мол, без вести. Мамка, так та, до самой смерти его ждала – а вдруг живой, а вдруг объявится?» «послушай», - заговорил Игнат опять. – «Всю жизнь я этот грех в себе ношу. Никому не рассказывал. А теперь уж одно – помирать».

И дед сбивчиво, шепелявя и кашляя, начал пересказывать Насте преследовавшие его воспоминания.
  Когда он закончил, Настя некоторое время изумлённо смотрела на умирающего старика. А потом, немного подумав, сказала: «Не терзайся  дядя Игнат, ты же дал ему шанс. Возможно, он и не сразу умер, а поправился и, может быть, как и ты сражался с фашистами, только мы не знаем об этом».
  «Так, стало быть, ты меня прощаешь?» - отозвался обрадованно дед Игнат. «Да прощаю», подтвердила Настя. Дед замолчал. Из его высохших глаз скатились две крошечные слезинки. Потом он задышал. Часто-часто и… сделав последний вдох, затих.
  Что виделось Игнату  в момент смерти? Скорбная и непонятная гримаса друга? Или эти серебристые надоедливые птицы, которые заполонили рассветное июньское небо далёкого сорок первого года? И теперь, как ангелы, уносят его душу на небо? Трудно сказать. Одно было ясно. Игнат был твёрдо уверен: если Настя его простила, то Иван его тоже простит, если их души встретятся там, высоко-высоко, в бескрайнем, необозримом небе.