Глава 3. Дед

Глава 3. Профессор

Кабинет Петра Яковлевича встретил Ксюшу тишиной, искусственными цветами и запахом дорогого одеколона. Одеколоном почему-то всегда пахло не от самого Профессора, а от пространства вокруг него — от штор, папок, календаря, воздуха и, возможно, от дисциплины.

Петр Яковлевич сидел за столом и что-то писал остро отточенным карандашом в перекидном календаре. На Ксюшу он не посмотрел. Только сделал маленькую пометку, положил карандаш строго параллельно краю стола и наконец поднял глаза.

— Ксения Алексеевна.

— Петр Яковлевич.

Она стояла у двери, чувствуя себя школьницей, которую вызвали к директору за преступление средней тяжести. Например, за то, что она не только опоздала, но еще и была счастлива накануне. Отягчающее обстоятельство.

— Садитесь.

Ксюша села на край стула.

Профессор некоторое время молча смотрел на нее поверх очков. Этот взгляд был хуже крика. Крик хотя бы можно было переждать, а под таким взглядом хотелось признаться вообще во всем: в опоздании, в Грише, в пиве, в хостеле, в пицце, в том, что счет закрыла она, и даже в том, что в третьем классе стащила из школьной столовой булочку. Хотя булочка давно юридически устарела.

— Я так понимаю, утро у вас выдалось насыщенным, — сказал Петр Яковлевич.

Ксюша почувствовала, как кровь прилила к лицу, но заставила себя держаться спокойно.

— Был сбой в программе. Потом банк. Я принесла документы, сейчас все внесу.

Профессор молчал.

Ксюша тоже молчала. Ей казалось, что если она добавит еще хоть слово, то сама случайно расскажет лишнее. Например: «А еще мы опоздали на электричку, потому что один человек решил выстроить полотенца по ранжиру».

— Сбой, говорите? — наконец произнес Петр Яковлевич.

— Да.

— Любопытно.

Он открыл папку, достал лист и медленно провел по нему пальцем.

— Геннадий Станиславович утверждает то же самое.

Ксюша изо всех сил сделала лицо честного человека, которому просто очень повезло с коллегами.

— Мы в одном отделе.

— Это я заметил.

Она не поняла, что именно он имеет в виду, и на всякий случай промолчала.

Петр Яковлевич снял очки, протер их салфеткой и снова надел. Ксюша впервые в жизни подумала, что протирание очков может быть формой психологического давления.

— Ксения Алексеевна, я ценю сотрудников, способных действовать самостоятельно, — сказал он. — Но я не выношу сотрудников, которые считают меня идиотом.

— Я не считаю вас идиотом, — быстро сказала Ксюша.

— Очень рад.

На столе у Профессора стояла табличка с его именем, стакан с карандашами, стопка папок и маленький горшок с искусственной фиалкой. Фиалка выглядела так, будто тоже не считала Профессора идиотом. На всякий случай.

— Сегодняшнее совещание я перенес на одиннадцать, — продолжил он. — Не из-за вас, не обольщайтесь. Поставщик задержал документы. Но если бы совещание началось вовремя, ваше отсутствие выглядело бы крайне неприятно.

— Я понимаю.

— Не уверен.

Ксюша опустила взгляд на свои руки. Ноготь на большом пальце был чуть надломлен. Наверное, еще утром, когда она в спешке пыталась застегнуть сумку. Странно: вчера эти же руки обнимали Гришу, держали стакан воды, гладили его коротко стриженую голову. А сегодня лежали на коленях, как вещественные доказательства.

— У вас испытательный срок давно закончился, — сказал Петр Яковлевич. — Но это не значит, что можно расслабляться. Особенно бухгалтеру-кассиру.

Он произнес «бухгалтеру-кассиру» так, будто это было не должностью, а воинским званием.

— Деньги любят точность, — продолжил он. — Документы любят точность. Работодатель тоже любит точность.

Ксюша кивнула.

— Больше не повторится.

— Надеюсь.

Он взял карандаш и сделал еще одну пометку в календаре. Ксюше почему-то показалось, что эта пометка касается именно ее. Например: «Бусина. Наблюдать».

— Кроме того, — сказал Петр Яковлевич, не поднимая глаз, — мне не нравится, когда сотрудники считают корпоративную взаимовыручку заменой дисциплины.

Ксюша осторожно вдохнула.

— Геннадий Станиславович хотел помочь.

— Геннадий Станиславович человек добросовестный. Иногда чрезмерно. Это не всегда идет на пользу производственному процессу.

Ксюша не стала говорить, что без чрезмерной добросовестности Гены производственный процесс сегодня уже вынес бы ее вперед ногами.

— Я сама виновата, — сказала она.

Профессор поднял на нее глаза.

— Это хорошее начало.

Ксюша ждала продолжения. Продолжение было.

— Но плохое алиби.

Она невольно усмехнулась. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно.

Петр Яковлевич заметил.

— Вам смешно?

— Нет. То есть… простите. Просто вы очень точно сформулировали.

Он посмотрел на нее внимательнее. И вдруг, совсем неожиданно, в уголках его губ появилось что-то похожее на тень улыбки. Очень слабое. Если бы Ксюша моргнула, пропустила бы.

— Точность, Ксения Алексеевна, как мы уже выяснили, важна.

Улыбка исчезла так быстро, будто ее не было.

Профессор закрыл папку.

— После совещания зайдете к Анне Ивановне. Она передаст вам новые инструкции по кассовой отчетности.

Ксюша внутренне поморщилась. Анна Ивановна была человеком, который мог превратить одну инструкцию в три папки, пять приложений и устное предупреждение на сорок минут.

— Хорошо.

— И еще.

Ксюша уже почти поднялась, но снова замерла.

— Да?

— В следующий раз предупреждайте лично. А не через Геннадия Станиславовича.

— Хорошо.

— Лично — это значит до начала рабочего дня.

— Да, я поняла.

— И по рабочему телефону. А не так, чтобы потом вся бухгалтерия героически спасала одного сотрудника от последствий его личной жизни.

Ксюша почувствовала, как щеки снова вспыхнули.

Значит, понял.

Конечно, понял. Он же Профессор.

— Я учту.

— Очень на это рассчитываю.

Он снова взял карандаш, давая понять, что разговор окончен.

Ксюша поднялась.

— Можете идти.

Она уже повернулась к двери, когда Профессор добавил:

— Ксения Алексеевна.

Ксюша остановилась.

— Да?

Он смотрел на нее спокойно и строго.

— Работа не обязана знать, что у сотрудника происходит в сердце. Но сотрудник обязан помнить, что работа существует даже тогда, когда в сердце происходит что-то интересное.

Ксюша не сразу нашлась, что ответить.

— Я поняла, — сказала она наконец.

— Вот и хорошо.

Она вышла в коридор и только там позволила себе выдохнуть. Ноги стали ватными, будто она не из кабинета вышла, а с экзамена. Причем билет ей достался по теме: «Любовь и трудовая дисциплина. Сравнительный анализ».

В бухгалтерии ее ждали.

Лариса подняла глаза от журнала:

— Ну?

— Жива.

— Ругал?

— Интеллигентно душил.

Гена виновато посмотрел на нее:

— Он понял?

— Конечно понял. Он же Профессор.

— Прости, — сказал Гена. — Я пытался как лучше.

— Ты и сделал как лучше.

Ксюша села за стол, включила компьютер и на секунду прикрыла глаза. Голова болела все сильнее. Очень хотелось кофе, таблетку и чтобы этот день закончился. Желательно без новых инструкций Анны Ивановны, но на это надежды уже не было.

Лариса пододвинула к ней чашку.

— Пей. Без «Спокойствиеферона», не бойся.

— Спасибо.

— Хотя после Профессора я бы капнула.

Гена осторожно сказал:

— Там дозировка не для внутреннего применения.

Лариса посмотрела на него.

— Гена, в этой бухгалтерии многое не для внутреннего применения, но мы как-то живем.

Ксюша взяла чашку обеими руками. Кофе был слишком горячий, растворимый и прекрасный.

— Что сказал? — спросила Лариса.

— Что работа существует даже тогда, когда в сердце происходит что-то интересное.

Лариса присвистнула.

— Красиво. Надо вышить и повесить над чайником.

Гена серьезно кивнул:

— В этом есть смысл.

— Гена, не начинай. Ты правда вышить можешь.

— Могу, — признался он. — Но лучше распечатать.

Ксюша впервые за утро рассмеялась.

Смех вышел короткий, усталый, но настоящий.

Компьютер наконец загрузился. На экране всплыла программа, требующая пароль. Ксюша ввела его с первой попытки и почувствовала маленькую, но важную победу. Хоть где-то сегодня она попала правильно.

Лариса откинулась на спинку стула и прищурилась:

— И да. Главный вопрос.

— Какой?

— Ты хоть счастливая?

Ксюша посмотрела на нее поверх чашки.

— Не знаю.

— Это уже интересный ответ.

— Я не выспалась, опоздала на работу, телефон сел, дед меня, скорее всего, похоронил, Профессор почти съел, а после совещания меня ждет Анна Ивановна с новыми инструкциями. Как думаешь, я счастливая?

Лариса улыбнулась:

— По глазам — да.

Ксюша хотела возразить, но не стала.

Потому что где-то под усталостью, стыдом, тревогой и головной болью действительно оставалось вчерашнее тепло. Площадь. Музыка. Его рука на талии. «Я цябе кахаю». И глупая надежда, что все это можно как-нибудь совместить с нормальной взрослой жизнью.

На столе рядом лежал мертвый телефон.

Ксюша посмотрела на него и вспомнила деда.

Вот с чем совместить будет сложнее.