Маршрут перестроен...

Двадцать восьмое апреля этого года в Петербурге ничем не отличалось от двадцать восьмого марта или даже от двадцать восьмого февраля, когда только начал таять снег.  Серо и холодно и грязно.
Все та же мерзопакостная погода, непонятно откуда взявшийся дождь, пришаркавший за ними как третий навязчивый собутыльник - ветер. Все они вместе гоняли туда-сюда по двору бычки, пакеты из-под чипсов и пустые жестяные банки взявшиеся из опрокинутой недавно в чьем-то пьяном угаре урны.
Двадцать восьмого апреля сего промозглого насквозь года, пришедшего вслед за закрытым ковидным, непонятным постковидным и еще более запутанным военным, Илья Амбросимович Кунцев прищурив серые глаза, богато опушенные ресницами, смягчавшими строгую цепкость взгляда, выдававшую способность вычленять детали и видеть общую картину одновременно, поджав, по обыкновению, цинично кривящиеся независимо от переменчивых обстоятельств губы, стоял на задуманной для вечной жизни икеевской табуретке, посреди своей кухни в одних красных боксерских трусах, нисколько не беспокоясь о том, что его имеет возможность лицезреть во всей красе большинство из соседей по шестнадцатиэтажному П-образному дому. Над головой раскачивался голый цоколь перегоревшей ранее лампочки, а из форточки нещадно дуло.
Из-за последнего обстоятельства вся невеликая растительность торса Ильи возмущенно стояла дыбом.
Табуретка была устойчивой до незыблемости. Выпиленная бездушным станком из некогда живой и задумчивой карельской березы, шумевшей своей листвой где-нибудь, возможно, под Петрозаводском, где леса передают из поколения в поколения по кронам сказания о временах былых, когда волхвы поклонялись Яриле, полузабытому божеству с безумными безжалостными глазами, а молодые девы пускали венки по воде, да прыгали через огонь под песни, от которых осталось лишь эхо в самой нехоженой чаще.
Сама береза, несомненно, планировала долго жить, набухать почками, от нашёптанных заговоров полудениц и другой разной, считающейся сейчас нечистью, сущности. Разрождаться новой жизнью каждую весну,  до самого того момента, покуда бы не заныл, как подточенный изнутри кариозный зуб, ее ствол, и не уснула бы она уже навечно, не выдержав борьбу с морозом, в одну из затяжных зим. Иссохнув, сбросив последние смоляные слезы, подкосившись и, ломая ветки соседей воздетые в скорби по ней к небу, наконец, свалилась бы в слой прелой листвы и веток почивших до нее сородичей.
Но планирование никогда не было ее сильной стороной, да и что можно требовать от дерева? Ее планы в лоб столкнулись с планами по повышению производительности уже обозначенной выше компании, цеха которой во всю скрипели лесопилками здесь, прибыль от которой получали где-то там, а дивидентноозабоченные хозяева жили вообще в третьем месте, наслаждаясь бесчисленными роялти от проданных по всему миру крошечных неудобных карандашей и других вещиц, быстро перечисляя названия которых (придуманных в воспаленном мозгу, по широко распространившемуся общественному мнению), можно было вполне себе попробовать призвать  дьявола.
В строгих формах бытового предмета не было более ничего загадочного, запах дерева был погребен под слоями морилки, лака и краски. Даже годовые кольца не проступали нигде обрывочным, почти пунктирным узором. Метаморфоза превратившая гибкое развитие жизни в статичную полезность этой эпохи была рациональна. Как и все в этой стандартной евродвушке окнами, выходящей одновременно на восток и во двор.
С табуретки открывался вид на улицу и на икеевский же потолочный карниз, запыленный прилетавшим из окон машинным перегаром. Обычно его слегка оттягивал к полу китайский black out, чуть более тяжелый, чем следовало, так как был хоть и максимально похож на оригинал made in Italy, все же являлся однозначно читаемой репликой. Занавес был ожидаемо строг, прямолинеен и статичен, как и табуретка, и все вокруг, и вот вдруг объемно уродливо пузырился, и, наплевав на двумерную геометрию, во всю уже дрался с форточкой, нисколько не снижая градус струи воздуха, бьющего прицельным стаккато прямо в голый торс Ильи.
Однако самого Илью возмущало, просто поднимало все из его естества в протест, совершенно другое: во дворе, среди всей погодной вакханалии, на качелях для патио, опять сидела ТА женщина.
- Вот, ведь, дура… - незлобно, скорее ошарашенно, и неизвестно кому сказал Илья. Он жил один – совершенно один: привычных для Питера котов, собак йоркширской породы или какого-либо сорта женщин в его квартире замечено никогда не было. Даже тараканы, забредя умирали по собственной воле в этой безжизненной пустыне так никем и невстреченные. Ну, и, соответственно, ТА женщина через два стеклопакета, даже с учетом приоткрытой форточки, его бы точно услышать не могла, так что замечание повисло в недоумении от самого себя где-то воздухе.
Дура, меж тем, заметно дрожа от холода жадно, почти взахлеб, поедала ножку жареной курицы, слегка раскачиваясь на качелях, для чего ее собственная левая ножка в красивом и определенно дорогом сапоге время от времени пинала землю. Вокруг летали бычки и моросил то косой, то прямой, то закручивающийся в спирали из-за ветра, дождь. Доев курицу, женщина аккуратно сложила обглоданные останки покойной и позднее, кремированной, в пакетик, с приклеенным магазинным чеком, пошла два шага, переступая через банки и черти какую еще валяющуюся канитель, до второй, крепко стоящей на своих подножках урне, коею обошли своим вниманием вандалы, и, наклонившись, выкинула мусор в ее недра. Потом аккуратно выудила из кармана краешками замызганных в жире пальцев квадратную упаковку спиртовой салфетки, какие выносят в ресторанах средней руки перед подачей основных блюд, и протерла ладони.
- Ишь, подготовленная… - снова, неизвестно зачем вслух, прокомментировал Илья, не обращая внимания на собственную, все больше ползущую к потолку, левую бровь. Меж тем ТА женщина достала пачку сигарет и прямо там, у урны, не делая попыток вернуться под навес, под всем этим дождем и ветром, попыталась прикурить. Зажигалка щелкала и щелкала, и казалось ее бесплодным попыткам и холостым вспышкам кремня конца и края не будет. Уже не в силах остановить диалог с самим собой, Илья сам же у себя озадаченно и спросил. – Да, какого хрена она сегодня делает?..
Почему «сегодня» -  более чем объяснимо, как и закономерное возникновения самого вопроса. Эта дамочка попадалась на глаза Илье уже не раз и не два. И ничего подобного она до этого не вытворяла. Обычная рабочая лошадка – по утрам скакала на работу в офис где-нибудь в центре, упакованная в классику дресскода, хлопая дверью парадной около половины десятого, и возвращалась всегда тоже около половины десятого. Точная, как часы.
Думалось Илье, офис располагался не то что бы совсем в центре – дама передвигалась на общественном транспорте, за неимением личного, а значит зп колебалось в районе средних цифр, несмотря на все эти обманные дорогие сапожки и без акцизные, привезенные в обход санкций контрабандные сигареты, в которых табак был свернут и одет в более тонкую бумагу, фильтр окольцован в золотыми вензелями бренда, да и в принципе было меньше смол. Резюмиров все это однажды, идею о нахождении офиса на Невском или близ Адмиралтейки, Илья сразу отмел, и определил женщину работать куда-то в удалённый от метро район Васильевского острова.
Та женщина всегда неспешно пересекала пустой двор по направлению к качелям, садилась на них и курила. Ее вечернее курительное расписание Илья знал превосходно, потому что оно до доли секунды совпадало с его собственным. С той только разницей, что женщина последние пять лет курила во дворе дома с арендованной квартирой, а он, живя в этом доме последний десяток лет и второй десяток лет выплачивая ипотеку, на почти собственном балконе.
Кто о чем думал – сказать сложно. Навряд ли о чем-то общем молчали, втягивая сероватый дымок: она – с ванильным привкусом на губах, он классический крепкий, от которого горчит и дерет в горле, но из каких-то мутных внутренних соображений, Илья в определенный момент стал считать ее за близкого кореша. И даже обижался, когда она не приходила на привычное место в редкие дни выходных или праздников.
ТА женщина имела привычку курить одну за одной; когда две, а когда три сигареты. Смотрела куда-то в небо, покачиваясь на качелях, глотая между затяжками минералку из пол-литрового пластика, то ли наслаждаясь полнейшим одиночеством, то ли наоборот, стараясь отогнать его безысходную тоску, перед тем как вернуться в свою съемную студию, где ее абсолютно точно никто не ждал. Опять же – вполне объяснимо:  питерские арендодатели крайне неохотно сдают свое новое жилье не только лицам с неславянской внешностью, но также и тем, кто мигрирует в компании с животными или детьми. Вот поэтому в квартире ожидаемо никого кроме нее быть не могло.
Иногда ТА женщина засиживалась подольше. Вертела в пальцах четвертую сигарету, слушая музыку или что там она еще могла слушать, через свои маленькие поблескивающие сланцем в темноте buds, едва заметно покачивая свободной ладонью из стороны в сторону.
Четвертую, впрочем, она никогда не докуривала до конца, потому что для одного раза никотина было уже too much, и ее походка становилась не уверенной и какой-то нетрезвой…  А Илья, вместо того, чтобы идти спать, сидел вместе с ней, наблюдая за забавными, уже знакомыми и иногда, ему было не понятно почему - но саднящими его самого до тоски, движениями, и провожал каждый раз взглядом до ступенек, ведущих в подъезд.
Несколько раз за все время это он видел, как она плачет. Это было Илье откровенно неприятно: ну, как вот так: кореш и - плачет. Это несколько ломало установленное между ними в одностороннем порядке братство и заставляло чувствовать себя настолько неуютно, что пропадала даже охота курить, а в душе поднималось желание сделать что-то такое, чему Илья ни формы, ни описания найти не мог.
Но каждое утро ТА женщина снова выходила одинаково собранная и уверенная в себе и бежала по своим делам.
По своей неизменной протоптанной траншее работа-дом-работа.
И это было странно видеть с утра такую уверенную, причесанную, застегнутую на все пуговицы, с пухлыми, словно беременными, папками документов в руках, такую, к которой хрен просто так подойдешь, а вечером уткнувшуюся лицом в собственные ладони, совершенно раздавленную каким-то неведомым горем, и следующим утром – снова с ясными, сухими глазами и острыми стрелками, удлиняющими целеустремленным взгляд, игнорирующий  одинокие лица и лица в толпе, встречные оценивающие взгляды и банальные солнечные зайчики.
Сам Илья по утрам шел на завод. Ну, как шел – ехал. Прогревал машину, или чистил ее от снега, или смотрел: что там со свечами, с которыми, надо сказать, всегда все было в порядке – пока его  названный кореш непроцокивал мимо на каблучках к остановке.
Вечером Илья возвращался домой к восьми с копейками, неспешно что-то себе варил или жарил, а иногда даже пек. Ел, читая какую-нибудь не то чтобы интересную книгу, захваченную в плен в библиотеке заводского офиса, к которой он как нач.отдела имел прямой доступ, и к половине десятого направлялся на балкон, как раз когда она заходила во двор, открывая магнитным ключом пищащую мышью калитку рядом с воротами, в которые пару часов до нее въезжала его, Ильи, машина.
Не вызывал сомнений тот факт, что завод Ильи находился ближе к дому, чем ее офис. ТА женщина пользовалась ежемесячным проездным на все виды мыслимого и немыслимого городского транспорта – пластиковая карточка, подтверждающая необходимость использовать сложный маршрут, вылетала несколько раз из ее сумки, вытряхнутая со всем содержимым во время розысков то наушников, то зажигалки, то самих сигарет. Несколько пересадок, затяжное ныряние в метро. За это время можно устать, а можно выспаться, а можно, в принципе посчитать за спорт.
Дорога же у Ильи из спального района в пригород  отнимала от силы минут сорок пять –всегда на хорошей скорости и с попутным ветром по спокойной, необременённой трафиком с дачниками, трассе, так как этот конкретный пригород был промышленным, загрязненный свалками и слитыми прямо в землю, не похороненными отходами того самого завода. Не упокоенные призраки индустриальных отбросов бродили по округе, дыша в летний зной прямо в окна токсичным смрадом, беря шефство над всеми встреченными на пути раковыми клетками, недвусмысленно объясняя путем длинных анамнезах медкарт местных жителей все издержки промышленной индустриализации.
Работой Ильи была оценка чертежей – вымерять, найти ошибки, отправить на доработку – повторяющийся ход стрелок часов, обозначавший секундами неизменность порядка действий. Дом – машина - работа – машина - дом.
Его траншея конечно же тоже не отличалась разнообразием, хотя внешне и выглядела более комфортной.
При пересечении городской черты GPS его машины, перенастраиваясь на область и обратно, дважды в день глючил.
- Маршрут перестроен…- Нисколько не сомневаясь в себе, ласково сообщала запрограмированая незримая богиня автодорожных перемещений, показывая объездной путь вокруг могильников и других малоприятных мест.
- Да, ладно тебе… - Настолько же не сомневаясь в себе, отвечал ей Илья и ехал напрямик.
Завод шумел ритмичной декорацией – Илья редко заходил на производство, в эту среду вечного готового вот-вот возникнуть коммунизма и бригадной поруки его как то совсем не тянуло. Он предпочитал пить кофе, разбодяживая гранулы водой из кулера, и есть невнятный сэндвич, купленный на заправке при выезде из города, неспешно листая незаблоченные сис.админом страницы соц.сетей в многочисленных, открытых среди рабочих программ, вкладках браузера. Когда-то – сейчас кажется, что очень давно: буквально в другой жизни, но на самом деле это было в первые два года после армии, он увлекался походами и альпинизмом. С головой ушел, казалось. Вроде бы, это было хобби из разряда: раз и навсегда, настолько оно тогда запало ему в душу - армию хотелось выгулять из головы, выветрить и забыть все что там было, и вот с той поры осталось много друзей и просто хороших знакомых, кто иногда мог все еще что-то нет-нет и написать, в острых приступах ностальгии по старым временам. Однако, никто из его прежнего круга уже давно не ходил в походы, таская снаряжение на себе, все обросли машинами, яхтами, пузиками.
У Ильи пузика не было, собственно, как и яхты. Была машина, и с ее появлением, тело потеряло вынужденные пешие тренировки, сгладив витиеватость его врожденных мышц, жил, и приобретенных шрамов, поубавило местами рельеф, как после схождения ледника.
Ледник времени. Или старости. Или скуки. Прокатился по нему и завис, решив, видимо, остаться.
Улица из окна кабинета казалась нарисованной простым грифельным карандашом.
До самого горизонта асфальт серый, с вкраплениями всех других оттенков серого, постеленный на земле, вывернутую глиной вверх, утрамбованный, укатанный катками, кое-где разбитый, кое-где залатанный, кое-где осыпающийся по краям сломов, откровенно - халтурный. Словом, совсем не чертеж. Набросок, который подстирали ластиком кое-где до дыр. Поэтому на улицу Илья не смотрел.
А где-то там, из окна не было видно где, начинались застраиваемые разными крупными подрядчиками районы, которые сменялись в застроенные и выставленные на продажу и переходили в уже обжитые. Город неумолимо расширялся, но до завода, Слава Богу, было еще далеко.
Смена с 10.30 до 19.00 с получасовым перерывом, сокращенная 30 часовая рабочая неделя, защищаемая ТК РФ и отягощённая условиями вредного производства. В каком-то смысле это было выгодно и удобно.
Когда-то, когда здесь была столовая, здесь выдавали молоко – просто так, без денег, и вероятно потому противное и по всем признакам разбавленное. Столовая не выдержала конкуренции и с домашними ланчбоксами работяг, и при выходе из бюжета завода на полный хоз.расчет полностью обанкротилась, слава новому директору. Даже заправочный безликий сэндвич выглядел блюдом с королевского стола, по сравнению с тем, что там обычно пытались продать, пользуясь тем, что территория закрыта, магазинов поблизости нет – дважды: директору слава.
На выходе с проходной Илья курил в закутке, где нет ветра и обычно в это время нет людей. Там стоит несколько урбанистических высоких пепельниц, похожих на уменьшенные заводские трубы, а по периметру лицом друг к другу чугунные витиеватые скамейки, отчужденно топорщатся литыми листьями и плоскими цветами. Курил неспешно, глядя перед собой и ни о чем не думая, кроме как о желании забыть все просмотренные и сохранившиеся в кратковременной памяти, как на слайдах, чертежи и преодолении сопротивлений в переделке тех, кто их создавал (для чего они только бессмысленно спорят все время?), торопиться ему было не куда. Ни разу не было такого, чтобы он не успел вернуться в свою пустую квартиру до половины десятого.
Вечер двадцать восьмого апреля был таким же пустым и обычным для Ильи, как и всегда. Он залил кипятком из чайника пельмени, поставил их на еще неощеревшуюся языками синего пламени комфорку, пару раз щелкнул электрозажигалкой, включая под серой чугунной кастрюлькой, газ. На кастрюльке был выбит заяц. Тоже серый. Доверив ему пельмени, Илья пошел в душ, вышел мокрый, но чистый и в красных трусах, отряхиваясь как обычно, на ходу, как черный ньюфаундленд, за неимением полотенца для волос, взял в руки, приготовленные заранее для переодевания на табуретке, спортивки с футболкой. Одежда всегда ждала его на кухне - в крошечной ванной переодеваться было совершенно невозможно и неудобно – там и так в коммунальном содружестве жили стиральная и сушильная машины, ванная, раковина и унитаз. Размахивать во все стороны руками и ногами, влезая во что-то из одежды было чревато ударами о змеевик, кафельные углы и весь имеющийся инвентарь. Поэтому все шло как было обычно заведено и устаканено:  и Илья привычно пришел на кухню к кипящей на плите еде, выключил газ, взял одежду в руки – все как обычно…
И не понятно с чего потянулось дальнейшее – возникла та удушающая, застилающая глаза ярость. То ли все-таки была виновата перегоревшая энергосберегающая лампочка, исправно работавшая до двадцать восьмого апреля с незапамятных времен. Он лопнула, с неестественным, каким-то синтетическим свистом, взорвавшись на n-ное количество осколков, которые покрыли стеклянной пылью и остроконечными кусочками все вокруг: пельмени, варившиеся без крышки, стол у окна без скатерти, его мокрые черные волосы. То ли тригеррнула, заставившая вздрогнуть, захлопнувшая от ветра сразу после взрыва форточка, которая дико эмоционально грохнула, звякнула и тут же отскочила обратно, ударив по занавеске и стряхнув с карниза пласт никого никогда не беспокоящей пыли. То ли сумерки, обозначившие свою сверхреальность, в то же мгновение как пропало электричество, протянули свои лапы из прошлого, приобняли его за плечи, и подтолкнули – сильно, настойчиво, однозначно, озлобленно.
Илья отшвырнул одежду в угол, одной рукой, смел с плиты кастрюлю вместе со стеклянными, теперь, пельменями в раковину, второй распахнул, почти выдернул с корнем ящик со всей хозяйственной лабудой.
В какой то момент все так зарявкнуло, загрохало и заскрипело, что старушка снизу тут возмущенно застучала по батарее, передавая что-то не то на азбуке Морзе, не то на матершинно-старушечьем. Илья приложил батарею ногой с силой, размотавшей звук на все шестнадцать этажей, что немедленно заставило старушка испуганно притихнуть, и навеяло вспоминая о временах, когда за нарушение личностных границ могли без предупреждения и в глаз дать. Он тяжело дышал, глядя в ящик – и медленно осознавая: лампочки на замену не было.
Вообще никакой.
Бессмысленно повтыкав еще какое-то время в ящик, словно надеясь, что от этого почти тантрического контакта понародятся новые невиданные до селе электроосветительные чудеса, Илья внезапно заметил кое-что давно забытое, что его привыкший вычитывать чертежи ум счел на тот момент разумной заменой. Выдохнул, как-то сразу успокоился и полез, предварительно обтерев полотенцем поверхность табурета от осколков, наверх…
И тут на тебе – ТА женщина, яростно раскачивается себе раньше времени на качелях. И ее одежда диссонирует с метеоусловиями, также как и коробки из веганской доставки, которые она частенько выкидывала, и которые выпрыгнули у Ильи из памяти ярким обрывочным воспоминанием, диссонировали с только что заглоченной курицей.
Ее мокрая сигарета каким-то чудом раскурилась. Илья поморщился – побитые дождем сигареты, противный вкус, который он не вспоминал со времен сидения в  армейских окопах. Женщина, безостановочно текстила, что-то кому-то, дрожа от холода или трясясь от нервяка, затягиваясь в несколько приемов непослушными, кривящимися губами. Набирала и стирала сообщения, вытирая с лица то ли капли дождя, то ли капли слез.
Илья почему-то пребывал в полной уверенности, что она так и не отправила ни одну из набранных текстовых километровых простынок. А кто-то там, по ту сторону мессенджера, между прочим, сидит и ждет, когда пройдет ее истерика и курсор перестанет печатать бесконечные точки и выдаст хотя бы что-нибудь.
«Или все-таки не ждет…» - Полувопросительно-полуутвердительно задумался Илья.
Он нахмурился.
Кореш был явственно похож на человека, который выбрался из траншеи, обалдел от широты мира и густоты обстрела, и побежал в неизвестном направлении, буквально: куда глаза глядят, те самые глаза, которые от страха велики и порой уходят в пятки, по бездорожью. Ну, и ожидаемо увяз в грязи обеими же ногами, не в силах преодолеть обострение агорафобии, о наличии которой никогда ранее не подозревал.
Когда в мусор с размаху  вслед за бычком полетел уже телефон, а сама женщина принялась пинать сереющий в темноте контейнер со всей дури ногой, складывая губы в хорошо угадываемые слова, которые хромой вязью украшают заборы в районах густонаселенных и малообразованных, Илья решил, что все – с него хватит.
С этим уже действительно нужно было что-то решать.
Он прикинул, что ему хватит времени одеться и спуститься вниз, как раз к тому моменту, когда будет уместно вмешаться и создать новый перфоманс из второй перевернутой за этот вечер во дворе урны, а там, дальше, помочь выловить из смеси шкурок от бананов, коробок детского питания и чего там еще могли туда накидать яжематери за весь предыдущий день, ее гаджет, кредит за который, как Илья полагал, судя по тому, что телефон имел хорошо угадываемую внешность последней флагманской модели и вышел буквально пару месяцев назад, не факт, что выплачен.
Вот тут Илья вздохнул, и ему стало неожиданно легко, просто и все ясно. Не относительно себя, собственной жизни, тянущейся как один бесконечный день нудно, долго и непонятно зачем. Относительно ТОЙ женщины. И того, в каком ключе он не хотел, чтобы текли ее дальнейшие мысли.
Женщины существа не логичные, кто б поспорил – Илья навидался на работе: лабиринты выводов приводящих от точки А в точку Б полны прогрызенных стен и бывших проходов, которые не пойми зачем замуровали на смерть. ХитрО претворяющиеся сильными, но предсказуемые, такие предсказуемые…
«Потому что до тошноты последовательны в своих действиях: решила идти в огонь – идет, а ей все, наверняка орали: «Вспышка справа! Вспышка слева! Да, куда ты прешь, шальная!…» - нет, упрямо ползет вперед, чтобы либо туда доползти – на кой ляд, спрашивается ей туда самой, не задумывается ведь – «надо» у нее какое-то свое собственное есть, либо выволочь кого-то оттуда на себе. Кстати, тоже не всегда ясно на кой. Прежде всего: ей самой и не понятно обычно в последствии…»
Казалось бы, чего удивляется, если потом тебе прилетело или обожгли по самое сердце…
И сидеть еще потом, вот так нахально на качелях, заявившись на полтора часа раньше, курице несчастной мстить, отринув принципы и уподобляясь неандертальцу в собственных мыслях, курить взатяг, как пресловутый сапожник или работник, охреневший от нагрузки в доках – одну за одной, одну за одной, и дрожать своими плечами на весь двор…
Моргнув медленнее обычного, Илья словно увидел на внутренней поверхности век во всей ясности, к чему приведет ее следующее решение, которое, несомненно, покажется внезапными и необоснованным, как питерская погода, всем, кто видит ТУ женщину в рутине будней. Решение было принято уже давно, просто оно не оглашалось широко.  Вернее – вообще никому. ТА женщина просто приняла его для себя и ждала подтверждения. Как посланный в штаб запрос на обстрел колонны, ожидает порой долгий процесс согласований – так и тут. Ее армия раскачивалась на качелях каждый вечер и ждала все эти пять лет, пока все согласуется в цепочке нейронов и выкристаллизируется в однозначное «да» или «нет».
И вот дождалась - сначала в мусор летит телефон, потом следом за ним по идее должна отправится вся ее жизнь.
«Придет домой в слезах и соплях, замерзшая, залезет в ванну с бокалом винишка, типа отогреться, залить тоску-печаль, а потом что? Правильно: ожидаемо расхерачит бокал о бортик ванной и полоснет себя вдоль руки по венам от кисти до локтя, чтобы наверняка…»
Картинка темной крови, хлынувшей над полуутопленным в ванной телом, категорически Илье не понравилась. Он даже расстроился:
«Кореш, ну, вот как так-то?..».
У порога он замешкался: тапочек запнулся о порог, соскочил с ноги и улетел достаточно далеко по скользкому линолеуму, только что вымытому дружной и немногословной пожилой парой уборщиков. Они добросовестно мыли все шестнадцать этажей в подъезде, выковыривали бычки из-под плинтусов и облагораживали, как могли, зону мусоросброса. Мужчина неизменно кивал в знак приветствия, и вежливо склонял голову, сторонясь хозяина той жилплощади, которую он был вынужден прибирать изо дня в день, порой добро улыбался, встретившись взглядом, а женщина неизменно пряталась за его широкой спиной. Лица ее Илья вообще никогда не видел. Вероятнее всего, они были откуда-то из ближней Азии, как и все оттуда, на заработках в северной столице, а может беженцы или переселенцы с очень далекими родственными русскими корнями. То ли не знали языка, то ли были глухонемыми, то ли просто стеснялись. Илье ни разу не приходило в голову выяснить: откуда они и почему так молчаливы и приветливы одновременно.
В общем коридоре между тремя квартирами стало тесно сейчас из-за скученности швабр, ведер, трех взрослых людей, и ряда разнокалиберных кашпо с живыми цветами, которые соседи держали на лестничной клетке, спасая от холода, до прихода лета. В них-то, в итоге, и уперся тапок. Илья, не очень разборчиво поздоровавшись в ответ на кивок, допрыгал до горшков с торчащими, как заячьи уши листьями сансевиерии, выудил условную обувь. И тут в форточку, оставленную без присмотра в растерзанных чувствах одну на кухне, единственную движимую, дохнУло сквозняком, она распахнулась и завыла; из солидарности с ней, распахнулась  настежь за спиной Ильи  и незапертая на ключ входная  дверь.
Та стукнула о стену, обнажая внутренности квартиры аж до самой кухни. Женщина ойкнула, впервые за все время пересечений с Ильей, подав голос, и дробно, жалобно, заговорила на незнакомом для уха языке, толкая своего мужчину со спины в плечо. Тот заглянул внутрь.
На крюке, добротно вмонтированном в потолок, способном выдержать борьбу с гравитацией как многокилограмовой люстры, так и боксерской груши ( когда еще не было чистовой отделки, Илью спросили нужно ли делать прям капитально, и еще не решив для чего ему это вообще может понадобиться, Илья ответил, что да, если есть возможность делать капитально, пусть делают прям так) так вот там, на этом крюке, болталась из стороны в сторону, хорошо освещенная падающей из коридора дорожкой света, завязанная на самый скользящий из всех возможных узлов, крепчайшая альпинистская веревка, петлю которой Илья снял со свой шеи несколько минут назад. Ровно под петлей стоял обесспиненный трон из карельской березы.
Такое однозначно читаемое послание, ясное любому, на каком бы языке он не говорил.
- Ай-ай, - неодобрительно покачал головой мужчина, и взгляд его с приветливого сменился на осуждающий и почти враждебный. Уборщик категорично покачал черенком швабры из стороны в сторону. Очень решительно и угрожающе.
Илья отмахнулся:
«Еще чего не хватало тут…», - и буркнул, не будучи уверен, что его понимают, чуть громче, чем обычно бурчал себе под нос:
- потом сниму… - и поспешил к лифту.
Двадцать восьмого апреля в дурацкий год идиотского века Илья Амбросимович Кунцев, человек с мокрыми волосами средней длины запрыгнул в спортивки, и запахнув куртку на голом теле, спустился в тапочках во двор, и первый раз в жизни быстро и решительно пересек его по направлению к качелям.