Всю Россию обойдёшь

 
  Мне было семнадцать, когда нас — сборную молодёжную по гандболу — пригласили в Москву. Я только-только поднялась после перитонита. Три дня в коме, резкое похудение — скулы торчали, как на гипсовом слепке, глаза — как два огромных чайных блюдца, тело — кожа да кости. Любтя, моя любимая нянечка, при виде меня всплескивала руками и причитала на распев:
— Одні очі залишилися!
(Вот бы сейчас так — только, разумеется, без комы и капельниц).

Москву я увидела впервые. Она не просто встретила, она обрушилась на меня — огромная, холодная, строгая и неугомонная, как гигантский отлаженный механизм. Город дышал гранитом, бензиновым угаром и мокрым снегом.

Мы жили в легендарной гостинице «Пекин». В её коридорах пахло особой, недоступной простому смертному жизнью. Этот густой аромат соткался из дорогого табака, имперской роскоши, тяжелых ковровых дорожек и советского официоза. В местных буфетах, за стеклянными витринами, на пышных бутербродах лоснилась зернистая чёрная икра белуги, покоились жирные срезы осетрины и ложился янтарный копченый угорь.

Поговаривали, что «Пекин» — любимое гнездо КГБшников. Архитектура сталинского ампира словно подсматривала за тобой каждым своим завитком, а на каждом этаже, как несменяемый караул, дежурили женщины с лицами надсмотрщиц из ГУЛАГа — зоркие, непробиваемые, застегнутые на все пуговицы, с подозрительными взглядами коршунов.

У нашего тренера Мишки была разработана своя «культурная программа» для нашей спорт-банды — так он нас ласково называл. Одним из главных пунктов числилось посещение «мероприятия» на Кузнецком мосту — полузакрытого показа мод в Общесоюзном доме моделей.

По подиуму дефилировали богини того времени: Янина Черепкова, Мила Романовская, Лилиана Баскакова, Галина Миловская — и, конечно, Регина Збарская. Высокие, грациозные, недосягаемые, словно выточенные из слоновой кости. Мы с Танькой — моей подружкой, вратарём команды, девчонкой с крепкими спортивными руками и лёгким грузинским акцентом — чувствовали себя пришельцами из какого-то параллельного, куда более приземленного мира.

Разоделись мы по вечному девичьему принципу: «Всё лучшее — сразу». Я влезла в то единственное ценное, что у меня было на тот момент — дефицитную мини-юбку и летящую шифоновую кофточку, подарок тёти из Мюнхена. Щурясь от слепящего света рамп, мы во все глаза наблюдали за стройными девушками и скучающим «советским бомондом» — людьми с надменными, застывшими, театральными лицами, которые вяло, свысока хлопали в ладоши.

После показа к нашему Мишке подошёл невысокий, броско одетый мужчина с внимательным, цепким взглядом и щегольской бабочкой на шее.
— Познакомьтесь, — приглушенно сказал Миша, — это Вячеслав Зайцев. Известный кутюрье.

Зайцев окинул нас сканирующим взглядом профессионала, с ног до головы — будто мгновенно прикидывал в уме: подходит ли ему этот сырой «материал» для высокого подиума. Он перебросился с Мишей парой скорых фраз и быстро удалился, мелькнув между чопорными фигурками бомонда, как яркая искра в сумерках.

Мы не успели как следует переварить эту встречу, как на дороге к выходу нас поджидал новый сюжетный поворот. Миша, словно заговорщик на секретном задании, наклонился ко мне и, почти не шевеля губами, произнёс:
— Есть интересное предложение на вечер. Прямо в нашей гостинице. Приглашены ты и Таня.

Танька метнула в мою сторону панический молчаливый вопрос: «Это что сейчас было?!» Но Миша уже уверенно шёл вперёд, даже не обворачиваясь. У него, похоже, всё было давно расписано по чьему-то чужому, невидимому нам сценарию.

Мы вернулись к себе в номер после прогулки по Москве усталые и голодные. Никакого желания куда-то идти не было. Внутренний телефонный звонок резко нас оживил.

— Девчонки, вы не забыли? — голос Миши был приказным, не терпящим возражений. — Собирайтесь и спускайтесь...

Что надеть? Я начала лихорадочно перебирать все шмотки в чемодане. Мюнхенской кофточкой я уже никого не удивлю, подумала я... И тут мне под руку попалось платье, которое я взяла с собой в Москву на самый крайний, «пожарный» случай.

Это платье мне торжественно преподнёс отец в честь моего воскресения. После того как я выкарабкалась из комы, мои школьные одноклассники вместе с ребятами из «Динамо» решили устроить грандиозный сабантуй в честь моего вторичного рождения. К нему и была приурочена эта покупка. По тем временам платье было поистине роскошным — из тончайшей, мягкой чистой шерсти благородного покроя. В нем не было подиумной вычурности, но была весомая, настоящая вещь, согретая отцовской заботой. В нем я чувствовала себя абсолютно защищенной и элегантной.

Вечером мы спустились в ресторан. К нашему полному изумлению, нас там действительно ждали. Атмосфера напоминала дорогую, но плохо скрытую репетицию советского «гламура»: приглушённый, интимный свет, хрустящие белоснежные скатерти, тарелочки с канапе, неизменное «Оливье», мясная нарезка и янтарное шампанское, пускающее дорожки пузырьков в высоких бокалах. Всё — чинно, строго, по-номенклатурному и, как бы сейчас сказали, «по протоколу».

Таня сразу начала нервно теребить край своей юбки под столом.
— Нас не перепутали случайно?
— Нас — никогда, — усмехнулась я, хотя у самой сердце ухало где-то в районе горла, и расправила складки отцовского платья.

Мы заняли столик чуть в стороне. Зайцева поначалу видно не было. В зале мелькали какие-то холёные, незнакомые лица — то ли богемы с телевидения, то ли из художественных кругов, то ли просто из тех «небожителей», которые умеют вовремя оказываться в нужном месте.

Минут через двадцать появился Зайцев — в ярком сюртуке, неизменной бабочке и с какой-то лёгкой, хромой грацией на грани вальса и подиумного шага. Сначала он обошёл зал, как хозяин угодья: кого-то приветствовал, с кем-то перекинулся парой фраз. И неожиданно, круто повернув, направился прямо к нашему столику.

Я встала сразу, как по струнке. Таня — чуть с запозданием. Он внимательно, неторопливо посмотрел на меня, словно сверял живой силуэт с каким-то внутренним чертежом.
— Вы были сегодня на Кузнецком? — спросил он вместо приветствия.
— Были, — ответила я, вдруг почувствовав, что стою как на разминке перед решающей игрой: мышцы подобрались, дыхание замерло.

He торопясь, он медленно провёл глазами от моих плеч к коленям. В этом не было ни капли пошлости или липкой фамильярности. Взгляд был абсолютно строгий, сухой и деловой — взгляд мастера, который привык за секунды оценивать пластику, линию ткани и архитектуру человеческого тела.

— Редкая вещь, — сказал он наконец, чуть прищурившись. — Длинные и стройные ноги — это, знаете ли, в наших широтах почти исчезающий вид.
Я непроизвольно, нервно засмеялась. А он, не мигая, добавил с лёгкой, едва заметной улыбкой:
— «Всю Россию обойдёшь — стройных ножек не найдёшь...»

Я онемела. Кажется, впервые в жизни комплимент так напрочь выбил меня из привычного состояния ироничной спортивной настороженности.
— Спасибо, — выдавила я из себя.
— Это не комплимент, — спокойно и даже как-то буднично отрезал он. — Это наблюдение.
И, коротко кивнув, поплыл дальше по залу.

Живая музыка лилась из-под огромных искусственных пальм в кадках, официанты в накрахмаленных белых пиджаках скользили между столиками бесшумно, как по нотам. Шампанское в бокалах искрилось так беззаботно, будто никто в этой стране никогда не слышал постыдного слова «дефицит».

За соседним столиком сидела сама Регина Збарская в окружении других манекенщиц. Все красивые, ухоженные, но она выделялась царственно. Не ультрамодным нарядом, не сложной причёской, а именно манерой нести себя. У неё была особая, гипнотизирующая манера держать спину, чуть наклон головы — казалось, это не просто женщина из плоти и крови, а живая скульптура в непрерывном движении.

В Москве тогда вовсю шептались, судачили, будто у Збарской страшные, кривые ноги. Но в тот вечер в ресторане Регина была в смелой мини-юбке, и я видела её ноги в упор. Да, не идеальные. Да, была в них какая-то едва заметная, детская косолапость, но кривые?! Чушь. Я-то прекрасно знала, что такое настоящие кривые ноги, изогнутые колесом, как у заправского кавалериста. Такие были у моей покойной одноклассницы Вали Булович — при абсолютно ангельском, кукольном личике. У Регины же ноги были прекрасными, манящими, просто со своей, особенной изюминкой.

Тогда это была мимолётная встреча — взгляд вполоборота, грациозное движение плеча, обрывки слов, потонувшие в звоне бокалов.

Настоящее, близкое знакомство с Региной случилось только спустя год — в монументальной сталинской высотке на Соколе, в тесной квартире московской сбытчицы импортного дефицита. Меня туда привела Маргаритка, она же Ритуся — женщина чуткая, прозорливая, моя персональная светская фея в этом странном, зазеркальном мире. Увидев в комнате среди вороха заграничных тряпок Регину, Ритуся тут же незаметно утащила меня за рукав в коридор и горячо зашептала на ухо:
— Нель, запомни. С Региной лучше молчи. Слушай. Поддакивай. Никогда не спорь. Поняла?
Я послушно кивнула.

Збарская в домашней обстановке казалась еще более роскошной и трагичной: глухое чёрное платье, подчеркивающее бледность кожи, томный, ускользающий взгляд и едва уловимый, дурманящий шлейф французских духов. Лицо — чистая Софи Лорен, но с какой-то незаживающей, глубокой тенью затаённой грусти в углах губ. Она говорила нервно, быстро, будто палила очередями, словно панически боялась, что её перебьют, отвернутся или не дослушают до конца.

Спустя время, когда дефицитный товар был упакован в шуршащие пакеты, она вдруг резко оборвала саму себя, обвела нас взглядом и выдохнула:
— А пойдёмте прямо отсюда в «Прагу»! Там сегодня играет потрясающая живая музыка. Я не выношу тишины... она меня пугает.

«Прага» в те годы — это не просто ресторан, это Олимп. Место, где вершились судьбы и проматывались состояния. У входа нас встретил швейцар — грузный, важный мужик, неудержимо напоминающий усатого дореволюционного кучера. По всему было видно, что с Региной, да и с Маргариткой, он знаком не первый год. Пара негромких фраз, шуршание купюры — и вот мы уже шествуем в глубь одного из залов.

Атмосфера внутри оглушала. Всё выглядело точь-в-точь как в советском кино про красивую заграничную жизнь: музыканты на сцене с бунтарскими длинными волосами — в джинсах и цветных сорочках нараспашку, официанты в строгих чёрных костюмах с идеально прямыми, струнными спинами и в белоснежных перчатках.
— Нас — четверо, — небрежно, на ходу бросила Регина подскочившему администратору.
Мы с Маргушей удивленно переглянулись, но промолчали. Столик нам определили в самой престижной, центральной части зала.

Минут через пятнадцать к нам действительно присоединился четвертый. Высокий, холёный, в безупречном костюме цвета горького шоколада, мужчина лет тридцати пяти — сорока. Он был элегантен до тошноты, выверен до миллиметра, выхолощен до последней идеальной складки на платке, торчащем из нагрудного кармана.
— Это мой муж, Лев Збарский, — представила его Регина сухо и обыденно, словно речь шла о дорогом кожаном портфеле, который она просто поставила на соседний стул.

Збарский... Это имя внутри меня вспыхнуло тревожным неоновым огоньком. Я, конечно, слышала о нём. Долетали слухи, шепотки в кулуарах. То ли великий художник, то ли отчаянный гуляка, то ли абсолютный бог и палач московской богемы. Поговаривали, что он с одинаковой, пугающей ловкостью держит и тонкую кисть, и тяжелый бокал, и чьё-нибудь нежное колено под ресторанным столом.

Среди столичной элиты и в разгульном тбилисском «бомонде» его имя всегда произносили с двусмысленной полуулыбкой — как фамилию героя пикантного, запретного анекдота, которому чудесным образом всё сходит с рук. Мой дядя Ачико Гомиашвили со свойственной ему прямотой уверял, что этот холёный красавчик умудрился заразить добрую половину московских актрис гонореей — модной в тогдашних гламурных кругах «болезнью выходного дня».

Он едва заметно кивнул мне, вальяжно заказал три дорогих блюда и сел молча, удерживая на губах тонкую, ироничную улыбку. Говорил Лев мало, цедил слова сквозь зубы, но глаза у него были страшные своей искушённостью — взгляд человека, который видел в этой жизни абсолютно всё: и Рим, и Ригу, и закрытые раздевалки за кулисами МХАТа.

Уже позже, вращаясь в кругу Серёжи Параджанова, я узнала, что именно в это самое время Збарский крутил бурный роман с Марианной Вертинской. Все вокруг знали об этом. Знала и Регина. Но она, стиснув зубы, виртуозно делала вид, что ничего не замечает. (Впоследствии, как известно, он бросит её и женится на Максаковой).

В тот вечер в «Праге» Регина почти ничего не ела. Она много, неестественно громко смеялась. Но я смотрела на неё и видела: её глаза не смеялись ни единой секунды. Они оставались застывшими, полными какой-то смертельной, ледяной тоски.

Именно тогда, в сигаретном дыму «Праги», я окончательно поняла: там, за парадными фасадами из советского глянца, заграничного кружева и шампанского, всегда прячется кто-то очень маленький, ранимый и беззащитный. Иногда за этим фасадом скрывается подлинная, ослепительная красота. Иногда — глухая, невыносимая боль. А иногда — и то, и другое сразу, упакованное в одно роскошное платье от Зайцева.

С тех пор утекло много воды, сменились эпохи и страны. Но со мной навсегда осталась память об этих людях, сошедших со старых кинолент, которые встретились на моём пути. Кто-то вошёл в жизнь на годы, кто-то промелькнул совершенно случайно, мимолётно. Но каждый из них оставил в моей душе свой осязаемый отпечаток — как шлейф дорогого французского парфюма на воротнике пальто. Или как строчка из старой, грустной песни, которую уже никогда не сможешь забыть.

Н.Л.© 06.08. 21