Блистательная и божественная феодосия

БЛИСТАТЕЛЬНАЯ  И  БОЖЕСТВЕННАЯ  ФЕОДОСИЯ.



Аура Феодосии похожа на солнце, где протуберанцы пурпурные и прозрачные горят, испепеляют двухтысячную историю города, заметая золотым песком, возрождая и вновь погружая в смутную тоску, где вырываются из торжественной тьмы яркие лица, белые паруса , загорелые тела, железные цепи, пушечные выстрелы, гелиотроповые горы, мерцанье моря и смуглую стеклянную степь.

Яхта тяжело и тупо ныряет в волну, пена срывается и летит по палубе, корпик и мы защищены плексигласовым косым козырьком.

Феодосия медленно приближается, вливаясь в наши души звенящей печалью. Слева в пенных бурунах мыс Ильи, где ярким оком вспыхивает маяк, будто плачет горячей слезой и просит прощения за безысходность и суровость апрельской ночи. Желтый треугольник входящих портовых огней, как магический знак, лихорадочно дрожит и сочится стылым светом. Сиротливость и скука сонно стелется над старинным городом.

Все ближе портовая стенка и вдруг грохот, лязг и рабочий шум и суета неожиданно встречают яхту в два часа ночи. И это в наши дни, с застывшей экономикой незалежной Украины, когда глухо и надолго замерли мощные фабрики и заводы, кругом безработица, скудная зарплата и пенсии, нищие толпы людей и жиреющий бандитский капитализм. Оказывается Феодосийский порт успешно торгует донецкой глиной, железом, сырьем, будто вновь вернув себе славу процветающей Кафы, когда не было ни Одессы, ни других знаменитых черноморских портов, а в Керчь сейчас иностранные капитаны не хотят заходить  (неудобно, рискованно и чиновничья рать таможенников и пограничников высасывают соки, а здесь ближе и спокойнее).

Но меня ночной гам будто пронзил каленым железом книжной памяти. Я вдруг очутился на мостике «Красного Кавказа», когда страшной декабрьской ночью 1941 года он в взрывах и снеговой пене подошел к портовой стенке, высаживая десант. Огонь и вода, кровь и смерть ревели и танцевали на палубах и трапах крейсера. Боже мой, что только пережила история и Феодосия! Я только на миг оказался в кроваво-горящем адовом котле войны, точнее лишь представил от прочитанных строк воспоминаний участников и захлебнулся комом слез по убиенным и искалеченным. За что мы - люди так ненавидим и жестоки друг к другу?

Утром ледяной шторм накрыл Феодосию, но ветер был северо-западным и бухта стояла под прикрытием гор. О выходе в море нельзя было даже заикнуться, ведь тяжелые танкеры ставили по два якоря, большие и малые корабли прятались в порту. А у меня сегодня 11 апреля - день рождения. Думал, что встречу в море, а вечером придем домой, в Ялту. Но судьба парусного моряка всегда зависела от погоды.

Отправляюсь в картинную галерею Айвазовского. Зал пахнул прохладой моря, прозрачностью воды и воздуха. И очарование овладело мною, точно с палубы парусника по трапу я спустился в кормовой кубрик старинной каравеллы с большими стеклянными окнами-иллюминаторами. На таких парусниках плавал Магеллан и Колумб. Будто корабль от жестокой бури укрылся в тихой заводи тропического острова и пульсирующий солнечный свет лился с голубых и зеленых полотен Айвазовского. Тонкая волшебная кисть художника вовлекла в то счастливое и неведанное чувство, когда хочется странствовать, видеть, восхищаться и соприкасаться с прекрасным и удивительным. Сила твоего воображенья словно материализуется и становится реальностью. Ты мечтал, думал и твое сокровенное вдруг лазурно засияло на картинах великого мага-художника. Спросите, кто не мечтает о встрече с морем. Каждый всегда думает об этом. И красота воды Айвазовского струится великолепным вдохновением души, мыслей и сердца. Точно неземное излучение озаряет тебя.

А на улице мраке и непогода, лишь море сверкает и дымится зеленым и синим серебром.

Нахожу своего старого альпинистского друга Виктора Громко, когда-то яркого и бесстрашного скалолаза. Теперь поседел, но все равно бес сидит в нем. Весь перевитый травмами и шрамами, со скрюченным позвоночником, но по-прежнему проворно и ловко лазает по стенам, скалам, деревьям и крышам, зарабатывая на жизнь опасной и трудной работой верхолаза. Ведь семью надо кормить, в свои 55 лет он вновь женился и стал отцом очаровательной малютки.

Бутылка шампанского, консервированные кушанья с собственного огорода и молодая женщина, представительница древнейшего вымирающего народа - крымчаков, ее супруг - мой напарник по горовосхождениям на Кавказе и Альпах, старая Феодосия - что может быть лучше для твоего праздника, застрявший в пути, странник? А за окном далекое пенье штормового весеннего моря.

На следующий день непогода продолжается, ветер стих над городом, осыпая его мелким дождем, а море бурлило. Ухожу побродить к средневековой крепости. Ее стены и башни возвышаются над южным краем города. Мощные и высокие они до наших дней сохранили свой грозный силуэт.

Окраина называется Карантин. Маленькие домики прилепились к крепостным стенам точно гнезда птиц к одиноким скалам. Тишина и величественность переплетались в пустынность и заброшенность. И безлюдье, только куры, козы и одинокие коровы оживляли забытый и нищенский закуток. А когда-то итальянские штандарты городов Венеции и Генуя, мраморные плиты с геральдическими орденами и надписями гордо красовались на непреступном каменном кольце крепости.  Первое известие о существование в Кафе генуэзской колонии относится к 1289 году, а через год был принят Устав Кафы. Генуэзцы сумели завоевать весь Южный берег на запад до Чембало  (Балаклава), назвав свои владения «Капитанстов Готия». Представляю, как вдоль побережья скользили парусные корабли. Кафа торговала заморскими и местными товарами, но главным здесь был невольничий рынок, где татары продавали захваченных пленных - русских, украинцев, белорусов, поляков, литовцев, молдаван и людей других национальностей.

Стою под крепостной стеной, подперев ее плечами будто тысячелетняя история у меня на спине. Тяжелая, бурная, кровавая. Неужели прошедшее время сгинуло, пропало, исчезло навсегда, оставив нам только книжные и каменные строчки. А мне кажется, что пролетевшие века будто впечатались в землю, воздух, облака, воду, в окружающий мир голубой атмосферы, превратившись в загадочную термодинамическую энергию. Почему так хочется заглянуть туда, в будни моих далеких предков, как им, наверное, хотелось представить далекое будущее. И что же это сравнение? Мне, кажется, мы проигрываем. Стоял великолепный город-крепость Кафа, обнесенный толстыми и грандиозными защитными стенами, а в порту бросали якоря множество парусников. А сейчас убогая архитектура, грязные улицы, нищета и скудность духа. Может я ошибаюсь? И выходит, что современная жизнь хуже средневековой? А ведь старики всегда говорят, что раньше и воздух был чище, и вода вкуснее, и хлеб душистее, и глаза у девушек голубее.А мне сейчас хорошо под сенью старины седой. Запах соленого кипящего моря смешивался со сладким ароматом весенней травы, капли дождя стекали по каменным стенам, как слезы давно ушедших в Лету латинян  (генуэзцев). Башня Климента, ставшая немым свидетелем, наверное хранит в своем каменном нимбе картины дней своей горячей боевой молодости, когда свистели стрелы, ударяли стенобитные орудия, неслась с гиком и гортанными криками татарская тьма. А века тревожной чередой текли над милой Феодосией. И вот она словно в ряске зеленой тишины застыла мозаикой руин с опустевшими сферами-куполами церквей, выщербленных стен и башен.



КИММЕРИЯ  -  МЕРЦАЮЩАЯ ДРАГОЦЕННОСТЬ.



Ох и красива земля Киммерии с чередой муаровых холмов, в оправе мерцающей морской воды, где по глубоким впадинам-щелям блистают осколки драгоценных камней! Грозы, розы, аметистовые облака и зелено-изумрудные шелка - вот какая киммерийская сторона.

Ох и хороша страна Киммерия с тучными стадами, сытыми табунами, богатая травянистыми пастбищами, плодородными долинами, охраняемые крепкими стенами Киммерикона.

Ох и прекрасен народ Киммерии - смуглоликий, сухощавый, где мужчины сильны и сметливы, а девы дики и дивны, как благородные богини.

Киммерийцы - автохтоны, что значит коренные жители, исконное, первоначальное население страны.

Жизнь киммерийцев протекала счастливо: облаков узорных тишина, труд терпкий и терновый, приносящий радость бытия, лазурь и любовь гиацинтовых, голубых, глубоких глаз женщин и детей..

Базилевс, киммерийский могучий царь, правил умно, справедливо и спокойно. Невысокий, но крепкий в кости, с волнистыми волосами, бородой и усами. В белом полотняном покрывале, с посохом в руке любил он бродить по уютным уголкам царства, по древней родной земле, где его далекие пращуры жили еще с кремневыми орудиями в землянках и под навесами.

   Только сквозь пролетевшую и прозрачную, ярко сиявшую солнцем и луной, Лету веков и тысячелетий стерлось имя царя.

Но пришла беда. Засверкали молнии, загрохотали Громы, заблистали вороненые железные мечи, заполыхало небо, и черных облаков громады смешались с дымами неисчислимых кочевых костров скифов.

- Тьма идет, беспросветная, жгучая и жестокая! - воскликнул базилевс. Встанем дружно и защитим нашу прелестную Киммерию!

    Но мудр был народ киммерийский и не захотел погибнуть под ударами страшных и свирепых скифов.

- Зачем, вождь, нам смертельная война? Исчезнем мы все, не лучше ль оставить Киммерию и уйти в другую сторону и восславить ее трудом и потом. Ведь Земля очаровательна и удивительна во всем подоблачном мире, а Человек украсит ее садами и полями, стадами и дворцами.

- А Родина, как вы оставите и сдадите ее врагу! - Базилевс оказался упрям и непреклонен.

- А дети, а жены и мы сами погибнем или станем рабами скифов!

- Но лучше смерть, чем позорное бегство!

- Тогда умирай, базилевс, а мы хотим жить на дальних гранях, где тают льды, где зеленоватая весна и сны, и под сияющими звездами будет наше счастье зажжено.И ушли поспешно киммеряне в соседнюю страну, бросив все нажитое: табуны, сады, дворцы И остался базилевс один, и принял смерть во славу и новую жизнь киммерийцев. И дошла сквозь бездну времени, иссиня-черную темень, через пурпурно-призрачный свет и ртутно-лунные туманы имя сообразительного и стойкого народа и его исконной земли - Киммерии, где сейчас мы живем, страдаем и гордимся, называя ее Восточным Крымом.




ВЕЛИКИЕ ХУДОЖНИКИ ФЕОДОСИИ.



Феодосийцы почтительно приветствовали и любовались Айвазовским, встречая его в ежедневно прогулке по городу. Высокий, всегда строго одетый в черный сюртук, с пышными бакенбардами, аккуратно выбритым подбородком он медленно обходил свой родной город.

Иван Константинович любил старую древнюю часть, расположенную вдоль крепостных стен, еще хорошо сохранившихся, а где время уже разрушило башни, сравнив их с землей и поверх стояли дома и пролегали улицы.

Куда бы он не повернул и не взглянул, всюду с ним рядом было море, то впереди за башней Константина, то пробиваясь сквозь силуэты зданий и вечерний дым, оно рдело на закате величественным покоем волн, медленно кативших к берегу. Через долгие годы море неустанно несло сияние прозрачной влаги и воздуха на созданные им марины, отражавшие удивительное очарование большого таланта и доброты.

   Все его творчество и личная жизнь были посвящены морю, родному городу, любви к людям и постоянной работе, с кропотливым и изнуряющим трудом, он находил свое счастье, приносившее ему радость человеческой дороги.

    ... Мы встретились у башни Климента. Шел мелкий дождь-дым и статная фигура Айвазовского призрачно сияла у средневековой стены.

Зачем ты, моряк, забрел сюда на Генуэзскую слободку? - спросил меня великий художник и старожил Феодосии.

Яхта отстаивается в порту, мы пережидаем шторм, а я проветриваюсь по городу.

- А ты много плавал по Черному морю?

- Удалось чуть-чуть, - скромно ответил я.

- И как оно тебе наше море!

- Роковое.

- Почему?

- Навсегда прикипаешь к нему сердцем и кровью.

- Ты прав, я умер, но Черное море по-прежнему шумит и радует своими блистательным благородством новые поколения людей.

- Но вы остались вечно живыми в своих картинах.

- Чем?

- Божественным духом, светом и красками.

Подобное я уже слышал, когда художник Иван Николаевич Крамской, созерцая мое полотно «Черное море», благоговейно прошептал библейское изречение: Дух божий, носящаяся над бездною...

Точное и поэтическое сравнение.

- А каким полотном удивил я тебя, моряк?

- «Феодосия», написанная Вами в 1881 году.

- Мне тоже дорога эта работа.

- О вашей картине ясное и светлое описание сделали Лев Вагнер и Надежда Григорович в своей монографии «И.К. Айвазовский».

- Прочти.

- «На полотне изображена бухта в обычный день. Но эта широкая бухта с набегающим прибоем, и сама волна, достигающая берега сильным свободным разворотом, захватывают своей мощной красотой. Светлый влажный день, голубовато-бирюзовый тон воды, силуэты судов далеко в море, затуманенные кучевые облака над берегом, возвышающимся вдали, сидящие на берегу рыбаки - все овеяно покоем. В картине, показывающей обыденную жизнь, много поэзии и раздумий. В ней осязаемо и материально: и берег, и вода, и даже воздух, пронизанный светом».

- Молодцы потомки, что не забываете стариков.

- Вы ведь Великий художник Феодосии!

- Высокопарный штиль у тебя. Лучше проводи меня.

- Куда?

- К древней армянской церкви Святого Сергея.

- К вашей могиле?

- Да.

И мы пошли сквозь сетку моросящего дождя к его мраморному надгробию в уютном уголке у забытой паломниками и богомольцами, закрытой на замок, обветшалой дивной церквушке, сложенной из дикарных обломков известняка.Лев Вагнер и Надежда Григорович так написали о далеком дне 1900 года. « В час похорон Айвазовского потускнел яркий весенний день, небо заволокло тучами, стал накрапывать дождь, глухо шумело и билось о берег море...»


Мне кажется, что наше воображенье сроднилось, Богаевского и мое, только он уже выразил свое вдохновение в ликах-картинах Киммерийской земли, а мои рассказы еще лежат под спудом померанцевых холмов и вряд ли я их напишу на таком высоком творческом уровне, как картины Богаевского «Звезда-Полынь» и «Жертвенники», но мое сердце неумолимо жжет и испепеляет огонь Киммерии. Это земля Восточного Крыма от Судака до Пантикапея (Керчь). По одной версии Крым происходит от татарского Кырым - ров или Керменчик - крепость, но еще специалисты предполагают, что Крым есть искаженное татарами имя Киммерия. А это слово происходит от древнееврейского корня КМР, обозначающее «мрак», употребляемое в Библии во множественной форме «Кимерим»  (затмение). Гомеровская «Ночь киммерийская» - это тавтология.

 «Киммерии печальная область» полна поэзии юга, моря и строф Гомера, здесь в ее древней столице Феодосии родился Константин Федорович Богаевский в 1872 году. И все его искусство отражает этот необыкновенный край, в своих полотнах он создал невероятный мир расколотых гор, рассеченных скалистых ущелий, растерзанных прибоями обрывистых мысов, романтических башен и крепостных стен, дымящихся рдяных кадильниц-жертвенников. Суровая безлюдная земля, окаменевшая в языках пламени, ониксовая и охряная окалина гребесопочных плоскогорий.

Земля и небо, извилистый рельеф трещин и тонкие силуэты струящихся облаков, пышных, древних, отражающих миры и панорамы угасших далеких столетий.

...Медленно и  величественно плывет наша яхта мимо горы Опук, лежащей на берегу моря где-то посредине между Керчью и Феодосией. Здесь рядом в селение Кенегезе стоял дом Богаевских. Он вырос и воспитывался в итальяно-немецкой семье генуэзского происхождения. Его старинный род прежде отправлял своих отпрысков на обучение в Геную. Всегда аккуратно одетый, маленького роста , худенький он копировал олеографии из немецкой газеты, потом картины Айвазовского в его мастерской. Костю отправили на учебу в Петербург, но он был исключен за неспособность рисовать человеческую фигуру. Но Куинджи, увидев его этюды, взял  Богаевского в свой класс и начал работу с той группой художников откуда вышли Рерих, Латри и другие.

Гора Опук  (185 м) самая высокая в окружающем пустынном крае, где в античной древности проходил вал царя Асандра. Она словно двухступенчатая гигантская башня оставшаяся от мощного циклопического укрепления. Сложена гора меотическими рифовыми известняками. Гулкие гроты и узкие щели источили и прооспили ее морщинистый мускулистый лик. С детства Костя бродил среди оловянных сопок-холмов, будто ртутных озер, мерцающих застывшим огнем и пеплом каменных башен и пропастей. Подолгу мечтательный юноша задерживался в глубоких раздумьях и наблюдениях у  светлых сфер - серебряных облаков, синего моря, седых скал, стеклянных соленных озер. Ему раскрывался мир чистейших красок живописи, где первозданную землю взорвал вулканический Апокалипсис.

На уплощенной вершине лоскуты ковыльной и типчаковой степи, на склонах растут тимьян, полынь, лен, среди ступенчатых уступов, глубоких расщелин и каменных россыпей заросли шиповника, бузины, терна, крушины и боярышника.

Пернатые облюбовали гомеровские уголки Киммерии, на горе Опук среди чаек-хохотуний, бакланов, жуланов, сизых голубей, сычей, сапсанов и еще 43 вида гнездящихся поселился редкостный вид - розовый скворец. Только здесь он нашел пристанище в Крыму.

От материка абразией моря отделились разбитые остовы Скал-кораблей  (Элькен-Кая). От штормов и ветров медленно и обречено они погружаются в пучину.

С горы Опук начался мучительный творческий поиск художника, она вспыхнула путеводной полынной  Звездой, посвятив и озарив ступени романтического юноши в высокий мир искусства. Сновидения солнца, созвездий, скал, степных далей, столетий слились в художественные образы, в исторический пейзаж, передающие лицо и тело земли страны Киммерии, магической и мистической.

Сноп света неожиданно поднял нашу яхту и пустил в фантастическое плавание по Киммерии, по земле волшебника Богаевского, полного праздничных видений. Средневековая архитектура Феодосии и Судака, старые памятники Бахчисарая и Старого Крыма, сторожевые крепости Чуфут-Кале и Мангуп-кале стали основой его исторических пейзажей и романтического вымысла.

И яхта плыла и качалась среди городов и гор, цветущих деревьев и каменных стен, точно от одной неведомой и дивной земли мы попадаем к другому пейзажу с пустынным обрывистым кряжем в знойной солнечной светотени.

Вот скалы Тепе-Кермена, ставшие натурой для картины «Жертвенники». Языческое капище дымится над утренней землей. Там словно первобытные люди, проведя большую и удачную охоту на диких зверей перед наступающими холодами, запаслись мясом, и празднуют священный обряд.

А может сторожевые костры тавров-горцев жгут дымные сигналы, оповещая своих сородичей о приближающейся опасности из степей - конницы кочевников?

Нет, это жертвенные алтари торжественно и трагически восстают над обнаженной землей, где граненные скалы, как голые черепа, с восходящим дымом, молясь перед Небом и Богом.

И будто в знак немого согласия и восхищения перед творчеством Богаевского я сжигаю свою воздушную каравеллу, опускаюсь на иссохшее плоскогорье и теперь с посохом в руках, как пилигрим, бреду  мимо ристалищ и капищ по бурым холмам и красным песчаникам, пропиленных дождевыми струями, как нервами пронзившими плоть земли тяжелой.

Пейзаж «Звезда Полынь» напрягает сердце и мускулы, рождая тревожное ощущение, словно космическая энергия, заключенная в белый источник-звезду, разбегаются, расходятся штрихами-лучами, дающим безлюдным домам свет и надежду. Будто солнце в зените над ковыльными скифскими степями, где пахнет травами, потом длиннохвостого табуна, слышна песня жаворонка, свист разящей стрелы.

Картины Богаевского спутаны воздухом, перевиты облачной грандиозностью, фатальны и драматичны, в них будто мистерия миражей, вдруг возникающих высоко в небе и на волшебной великой земле, несущие в себе Лету времени и Истории, судьбы народов, катаклизмы гор, запах полыни и печали Киммерии.



ПОЭЗИЯ  И  АКВАРЕЛЬ.



Если пейзаж живописца лишён поэзии и философии, то мазки кистью становятся серыми и скучными, безжизненными и блеклыми. Акварели Максимилиана Волошина с прозрачными красками проникновенны и изящны, а стихотворная строфа дополняет чёткий чистый рисунок.

Ведь поэзия возвышает и вдохновляет художника, перерождает обычное в романтичное, даёт мысль и душу,  настроение  и мудрость пейзажу. Природные формы земли, воды, воздуха  точно превращаются в одушевлённые,  будто поющими, и трудно разобраться, чей это голос - акварели или строфы. Максимилиан Волошин, по его же словам,  он создавал «музыкально-красочные композиции на темы киммерийского пейзажа». Работал не с натуры, а по «воображению».

В  акварелях и строках Волошина открывается Лик Киммерии мятежный, напряженно трагический, взволнованно-волшебный, но больше всего вызывает восхищение и наваждение, с  обугленным пламенем вулканов и застывшим хором горных взрывов, пахнущие морской солью и душистой полынью. Мысли, как блуждающие яркие огни, скользят по шафрановым склонам, точно превращая давние юношеские мечты в сказочные странствия.

Впереди по впадинам земли засверкал силуэт античного Бога и скитальца, просвеченный  янтарём осеннего солнца. Это был Он - Максимилиан Волошин в хитоне сливового цвета и сандалиях на босые ноги. Я устремился за ним, а вечный бродяга-ветер помогал мне приблизиться к Божественному свету, рассыпающемуся счастливым духом по Киммерии.

Что-то свершилось. Я внезапно испытал силу страсти и радости соприкосновения с землёй и тенью поэта, скользящей и сверкающей как огнистый, желанный и жгучий луч.

И вдруг услышал тихий голос, стекающий солнечной каплей по сентябрьской  озаренной акварели:



«Как быстро осенью трава провяла

Под влажною стопой.

О, эти облака с оливами опала

В оправе золотой!»



Иду в излюбленное место, по тропинке вдоль моря. Колючие заросли  шиповника и держи-дерева, словно шкуры послушных табунов, извивались в грубых мамонтовых складках. Листья багряной, сизо-зеленой густоты, а ветви и шипы темно-красного цвета, цепко и непроходимо вставали на плавных поворотах кремнистого пути с птице- и конеподобными камешками, с затерявшимися сердоликами, халцедонами, хризопрасами, кератофиритами, порфиритами, трассами. Я уже шагал по веерному пляжу, усыпанному каменным богатством, блестящему,  броскому и будоражащему.

Куда блаженная тропа ведёшь?   



«И уводят в земные просторы

Легкий шелест незримых шагов.

Над полями  -  марные горы,

Над горами  -  гряды облаков.»



Впереди окаменел огонь древнего извержения.

Извиваясь, багряные языки впечатали профиль поэта в силуэт вершины. Будто мощная и разгневанная фигура Зевса-громовержца с густыми локонами головы и волнами бороды восседала  на скалистом Олимпе, с волшебным  нимбом и пророческим словом киммерийского Бога - Максимилиана Волошина.

Сейчас дрогнет земля от повеления Божественного духа, но кисть прекрасно, выразительно и призывно сверкала солнечными красками, фосфорическими и лунными.



«Вместе с тропинками,

Вместе с деревьями

К далям, ликуя, стремится душа…»   



Насладиться акварельным цветом - пахучей полыни, горького мёда, миражами моря, перламутровыми облаками. «И прозелень травы, и поросли кустов Лилово-розовых и розово-пунцовых». Каждая строка его лирична и нежна, пластично вплетается в цветущие силуэты Киммерии. Сияние света в стихах и акварелях - только Максимилиану Волошину удалось соединить в красочный и музыкальный венок Киммерии. Он открыл для многих этот край, где «берега рассказывают сумеречный сон».  Где пролегает «Мой лёгкий путь сквозь лунные туманы…» Боже мой, как хорошо шагать по заветной и золотой земле, любоваться до головокруженья, до слёз в глазах и слушать взволнованные поэтические строки.







«И БЕЗНАДЁЖНОСТЬ ИЩЕТ СЛОВ»…



Ах, Марина, Марина Цветаева какая ты душевная и мудрая, в тебе вся красота России, как твои глаза и образ твой в шелках и мучениях. Как мало нам было отпущено, всего три года я жил вместе с Вами, дыша горьким и жестоким воздухом страны. Родился я в 1938 году, а вы ушли в вечность в 1941 году.

И грусть, и надежду несут ваши глаза, Мария. В них притягательное очарование и радостное обаяние, даже чертовская обольстительность. И безнадёжность сквозит в поисках хороших, добрых музыкальных слов. А бессмертный свет ваших глаз - это

голос благородного и мужественного сердца, перенёсшего муки и выстрадавшего благодарность жизни. Они неотрывно смотрят на меня, жгут женским горем, горят творческим счастьем и плачут тяжелой судьбой двадцатого века.

Гурзуф сблизил нас восторгом и восхищением, здесь я появился на свет, а вы, блистательная и благородная, встретили тут «курчавого мага» - Александра Пушкина и бродили с ним по тропам вокруг Гурзуфа. Трогательная и трагическая судьба наших поэтических кумиров России, точно  соединённая полуденной и пылающей солнцем  Тавриды. «Вы бы молчали, так грустно, так мило Тонкий обняв кипарис». Дыхание моря, шиферных гор, смол сосновых кружило вас в узорах лазури, скитальческих строках, ослепительном зное.  Как может поэзия сблизить сердца людей, народы, историю и время, полюбить, даже ярко представить, как «Мы рассмеялись бы и побежали  За руку вниз по горе».

Я сижу за винной, пустой и декоративной бочкой в магазине винподвалов «Массандра» ( привёз сюда группу экскурсантов на дегустацию, и пока они лакомятся винным нектаром)  я читаю твои стихи и думаю только о тебе, моя «неповторимая Марина».

Все твои «пыльные, звенящие, крутые и белые дороги Гурзуфа я исходил, истоптал, изучил, задыхаясь от признания и нежности к твоим строкам, к «старым винам и старым тронам».

А Коктебель подарил Вам Большую любовь и Великое семейное счастье, а для меня райский уголок, где впервые вдохнул миндальный и виноградный воздух путешествий, приключений, познания истории и поэзии.

В чём жаркопламенная, философская, житейская и жгучая драматичность ваших слов, Марина? Вы сами отвечаете, говоря о магической тайне о своей матери, а вы её подобие и копия. - «не словесные обороты, которые есть только слуги, а тот сердечный жар, без которого словесный дар - ничто».

Прелестные тени вечернего часа и звуков летящих каскадов стихосложенья благословеньем вашим ложатся на крымскую землю, Марина! Поэтическая строка озаряет твой ангельский силуэт на фоне синих акварельных мазков горбатых и волнистых  гор Киик-Атламы. Душа Марины в сладострастных цветах поэзии Коктебеля, а тело в пластике округлых и гибких вершин.

Завораживает мелодия Ваших ритмов как воздух и волна Коктебеля. В них торжественно-воздушные рассветы и восходы солнца, прибойный разговор моря и гор, а с ним журчанье утренней бытовой беседы на веранде дома Волошина за чашкой ароматного чая, задор дневных часов в бродяжничестве по уголкам захватывающей Киммерии, по городам, по Южному берегу, да по всей земле. Ирония и улыбка в твоих устах, Марина, переливаются могучим и метким языком русского слова. Стойкость и переживания звенят ритмической классикой стиха. И вдруг лик ваш святой озаряет песенно-распевный звук вашей поэзии. Благозвучие, как языческая молитва восстаёт из вашего сердца.

Перелистывая страницы вашей жизни, будто погружаюсь в чудесный сонм вашего бытия, где вы, сказочница-книжница, странница-ворожея, сладостная кудесница русской жизни, сложенной из плясок и богомольства, напевов и легенд, яростного гулянья и кощунства, стихии земли и истории.    Спасибо Вам, Мария, что вы полюбили в Крыму и любили Крым  взволнованно и высоко во всю ширь своей мощи и трогательности русской речи и  добросердечной природы  славной славянской женщины. «Букет из нескольких фиалок» я рассыпаю у ваших ног Мария, ведь тёплой тенью весны вы всегда скользите у генуэзских крепостных стен Феодосии. Прислонившись к  каменным, шершавым блокам, я чувствую  ваше ласковое прикосновение к моим щекам, а на губах  сладость и нежность ваших солнечных слов, будто поцелуи окружающей красоты, неземной и божественной, как  и вы сама, Богом рождённая, Марина Цветаева.







ПОКАЖИТЕ МНЕ ФЕОДОСИЮ МАНДЕЛЬШТАМА?



Легче легкого - почитайте его стихи «Феодосия», а труднее и обиднее, что уже нет

Мандельштамовского южного города. Но не будем жестоки и злоречивыми к нашей действительности, ведь стихи и поэтический лик города остался, как «звёзды всюду те же».

Всё в том же высоком окруженье холмов, в сухом прозрачном воздухе, такой же «хрусталь волны упругий» окатывающий берег.

Я иду по раннему и пустынному городу, я знаю, что вы здесь, только тут вы могли укрыться от страшных и свирепых преследователей. Но вам, с пулей в груди, хотя говорят от болезни и истощения вы скончались в тюрьме Владивостока, всё так же страшен и не мил белый свет, но Феодосия для вас ангельский уголок, где вы, как перелётная птица, сладко и спокойно отдыхали в своей жизненной и творческой суете. Ели шашлык и чебуреки, пили вино, слушали чужие стихи, читали свои, спорили и жили страстно и весело. Ах, это быстро летящее время!

Но какое прекрасное!

За  углом средневековой генуэзской башни мы встретились, даже столкнулись, вы собирали весенние фиалки. - Для Марины Цветаевой! - виновато  стали оправдываться. Я обернулся, не только моя  блуждающая сущность преследовали Осипа Эмильевича, вокруг «О, горбоносых странников фигурки! О, средиземный радостный зверинец!» Это старые, коренные феодосийцы собрались и слетелись со всех углов, щелей, могил, из прозрачности вечности, чтобы приветствовать вас.  А вы поспешно бежали, испугавшись литературной славы или следствия ЧК?  Пришлось мне искать вас среди росистой влаги весеннего утра, как в гражданскую выручали вас от Врангельской контрразведки И.Г. Эренбург, В.В. Вересаев, М.П. Кудашева. А письма в защиту вас начальнику контрразведки писал М.А. Волошин.

Тихий, нежный и радостный стук своего сердца вложил поэт в думы и созерцанье  Феодосии.

Ещё о диком, дремучем и дивном мысе Меганом «над аметистовой водой» оставил Осип Эмильевич тончайший флёр своих строк. Я знаю этот магический и мистический край, где желтыми асфоделиями  прорастают  и восходят солнечным светом души поэтов от античности до наших дней. Это мифический мертвый мавзолей, собравший и сомкнувший в своём пространстве светлые поэтические души. И на чёрном парусе туда рвётся Мандельштам. И я шёл к Меганому однажды в мрачную ночь бури на белой яхте, словно молнией пронизывающую ураган и молитвой стихом Мандельштама, читая его строки.



Туда душа моя стремится,

За мыс туманный Меганом,

И чёрный парус возвратится

Оттуда после похорон!



   Но я вернулся обратно,  в обычную и прозаичную жизнь, а Осип Мандельштам остался навечно  в бессмертие стиха о Меганоме.







Коктебель.





Чем пахнет младой путешественник в Коктебеле?  Полынью окружающих холмов и пылью археологических раскопок на Тепсене. Мы – симферопольские школьники Виктор Гуменюк, Олег Гриппа и я подсобными рабочими трудимся в настоящей экспедиции под руководством В.П.Бабенчикова и М.А.Фронжуло. Раскопки аккуратно разделены на квадраты из шнуров и кольев. В одном работаем кирками и совковыми лопатами, разгребая культурный слой, нанесенный веками, в другом каменный фундамент зачищаем ножами и лопатками, в третьем наша орудие – кисточки и щетки, где тщательно метем по стенкам амфор или пифосов, закопанных в землю. Таинство средневековой жизни медленно просыпается и появляется из векового сна и земляного покрова. И мы вступаем в историю босыми ногами, благоговеем перед каждой найденной вещью, каменным обломком или черепичным осколком.

Тогда, в юности, я раздели Коктебель на три сферы  - степь, море и скалы. Каждая из них будто жила отдельно со своими цветами, запахами, природой обитания и даже законами. Утром остро и солено дышало море, днем сухая степь приносила дикий дух, вечером аромат нагретых скал будоражил и приглашал в опасные и захватывающие приключения. В темноте все запахи смешивались безмолвием и благовонием, а бархатная Ночь поднимала бездонную чашу с густым вином печали, пепла и пурпура.

Старики-археологи рассказывали  нам, юнцам, биографии писателей и художников, когда-то обитавших крылатыми ангелами в здешних рдяных краях, и читали страницы их произведений, показывали репродукции картин. Под впечатлением этих рассказов я точно встречался с героями Коктебеля и парил с ними в волнах мечты, тишины и восторга. Каждого из них я отожествлял и причислял к сферам Коктебеля: горы и города Киммерии были связаны с художником Константином Богаевским, писатель Александр Грин белым крылом вился над морем, а странник Максимилиан Волошин с посохом в руке шел по ковыльным степям и балкам, повитых горьким и терпким вкусом вянущей полыни, поэзии и простора. А потухший вулкан Кара-Даг бросал мечущий и мятежный отсвет на Коктебель. И было неспокойно,  мрачно и жутко в оттенках окаменелого огня. И слышен был далекий звук чьих-то шагов и колоколов.

Мы плыли вокруг горы, бродили по ее отрогам, читали и пили волошинские волшебные стихи, словно вкушая сладкий яд и горечь красоты, навсегда погубившие и привязавшие наши души к долгим думам к пронизывающим пустынням лиловой и сургучной Киммерии.

В воскресенье из Коктебеля мы поднялись на Южный перевал Кара-Дага, куда вела заросшая проселочная дорога. Она медленно и плавно, выкладывая серпантины, вилась среди  голых кряжей и склонов, покрытых «петровыми батогами» – ци корием,  каперсами колючими и жасминами средиземноморскими. Коричневый щербатый сфинкс (Чертов палец) безмолвно и бесстрастно смотрел в море, словно ожидая новый вулканический взрыв. Мы тихо посидели рядом, любуясь акварельными мазками и штрихами остекленевших берегов и расплавленного моря.

А потом был «мертвый город» с идолами каменных памятников и статуй.

Спустились по гибельным тропам, смертельным осыпям, адским кручам, падающим к морю, в Пуццолановую бухту. Теперь бурый и красный с черными отливами и звездами лишайников Кара-Даг вставал, нависал, вздымался высь над нами. Казалось, что небо вверху сомкнулось утесами, гранитными лбами, арками, колоннадами. Каменная катаклизма отражалась и качалась в зеленом зеркале моря. Вода вливалась в гулкие гроты и разносилась зловещим подземным гулом и вырывающимися из толщины густыми громами. Тягостное ожидание катастрофы повисло над нами. Старая окалина скал, нагретая солнцем, стала горячей и нам чудилось, что гора вновь раскалилась расплавленной магмой. Первая мысль – бежать, но куда? И мы в замирающем страхе плывем вдоль отвесных уступов, иногда цепляемся за камни, пытаясь немого отдохнуть, но часто срываемся опять в воду.

Мне вдруг явилось видение картины «Последний день Помпеи» и такая же напряженная картина с легким туманом, когда гора вот-вот расколется и лава зальет, погребет нас в огненной пучине. Уже в наши дни в затвердевшей корке археологи находили пустые места и догадались заливать их гипсом. И перед их изумленными взорами появлялись человеческие фигуры в предсмертных конвульсиях и позах. В Помпеи есть даже «Улица Скелетов». Найдут ли потомки мое пустое место в окаменевшей магме?

Рискованный заплыв удался и мы ступили на твердь тропы в Сердоликовой бухте. Следы извержения покрыли патиной разноцветных паутин, пластов и жил, словно вулканический огонь пропечатал радугу в окружающих утесах и скалах. Каменное диво сверкала, томилась и тлело сказочным восторгом и гневом гибельного огня. Но искры камня процвели из чрева земли розой Благоухания и Величья с запахом иода и струистых водорослей-лилий.

… В полночь я тайком по деревянным лестницам взобрался на башню Волошинского дома. Под лунной синевой замерла зачарованная земля. А по краям горизонтов слюдяные воды слились с небесной лазурью и вечностью. И сердце радостно обливается и мысли текут  медленно и торжественно, как тени душистых трав и цветов, сходящих с излогов гор.       Он появился как пастуший Бог, притихший и пропитанный полынью и пылью, а за ним вились облака курчавые, будто ангелы-овцы белоснежные, сбегали с пастбищ сухих и солью иссыпанных. И облик его скитальный, причащенный свитками дорог и стихов, устало остановился на кровле Дома поэтов и бродяг. Нет уже в живых его любимых друзей, изгнанников, писателей, но остались события, мечты, действия в узорчатых строках сонет и акварелей Коктебеля. И из темных и глубоких вод Леты протянулись и  проросли они волшебными ключами, грустью и красотой человеческой. И память, как риза золотая, стелется песнями и прозрачностью  троп и дорог Коктебеля, аметистовых волн и парчой прибоя. Свет и слово соединились в Волошинском светозарном  стволе.         

               









Небесный цвет Каллиеры.





По картам здесь и город был и порт.

Остатки мола видны под волнами.

Соседний холм насыщен черепкамиАмфор и пифосов. Но город стерт,

Как мел с доски, разливом конных орд.

(  «Каллиера». М.Волошин )



Из ночного топаза рождаются росы-искры блестящего и осторожного утра. Вьются зори над мглой морской, над гранями бухт, над коралловой розой Кара-Дага. Все очертания нежны и хрупки, словно из цветного и прозрачного стекла, расцвеченные золотом и синими  лучами эмали. Зыбким таинством дышат коричневые, палевые и пастельные ущелья, впадины, влумины и складки.

Сонм силуэтов и теней встают сгоревшими годами и выдувают, воздвигают, возрождают, точно ветер-стеклодув, венецианский город Каллиеру, стоявший здесь когда-то в далекое серебристое средневековье. Стебли строений, как кружевной прибой, плавные и гибкие, воссоздают нам лик-дымку глубокого и грустного сна голубых изгибов Коктебеля.

Сейчас хрусталь-рассвет стал архитектором света, красок, цветов, морских звезд, кристаллов и стихии – Неба, Воды и Земли. Алмазной иглой и острым резцом создает он офорты истории города на плато Тепсень.

…Первый период – VII – VIII века. И на охряной потускневшей странице времени археологи лопатой и киркой отрывают остатки жилых прямоугольных домов, обычно двухкомнатных. Стены, сложенные «в елку», были каменными или сырцовыми.  Крыши в плоской черепице, реже – обмазанные глиной, смешанной с соломой. Население занималось ремеслом, торговлей, земледелием, побочно разводило крупный и мелкий рогатый скот. Почти в каждом дома сохранились каменные жернова для обработки зерновых культур. Находят и большой могильник в северо-западной части поселения.

Второй период – VIII – Х века. В бархатной черноте штрихов, будто в грезах невозвратимых, встает архитектурное пространство большего, богатого и славного города в покровах красной черепицы и шафрановой тишины. Люди тогда жили в больших каменных домах с застекленными окнами. Все, что нужно для  быта и торговли, готовили дома, здесь на Тепсене: варили стекло, плавили железо из керченских руд, занимались ювелирным и железоделательным производством. Археологи нашли – византийские и арабские монеты, местные гончарные изделия - пифосы, круглодонные  амфоры, плоскодонные высокогорлые кувшины с плоской ручкой, вьючные фляги, одноручные кувшины типа ойнохой с фигурно изогнутым венчиком, обломки стеклянных тонкостенных бокалов на круглых ножках,  формы для литья металлических изделий. Но кто по национальности – жители города? Ученые еще не определили, но главное горожане были христианами, об этом нам «рассказывают» остатки пяти христианских храмов. А самый большой трехнефный храм типа базилики достигает внушительных размеров – 40х21 м, один из самый грандиозных в Крыму. Вскрытый фундамент церкви напоминает храмы старых русских городов, в частности Пскова.

По мнению ученых, в VIII – Х вв. на Тепсене находился один из религиозных центров восточного Крыма.

Многие факты, находки, письменные источники, просто предположения историков связывают городище со славянской культурой. Славянское влияние приходило на Тепсень через Тмутаракань – форпост Киевской Руси на Таманском полуострове. Об этом свидетельствуют и рассказывают разные русские вещи – кресты, свинцовые печати с именами князей, серебряные монеты, каменные плиты с древнерусскими надписями, архитектура, события, экономические и политические обстоятельства даже названия: «Русское море», «устье русской реки» (Керченский пролив), принятие русскими христианства в Крыму в 988 году.

Но город разрушили печенеги.

Третий период – ХIII – ХIV века. Тепсень вновь возрождается, тогда на Южном берегу властвуют итальянцы.  Архитектура итальянского Возрождения. Башни и консульские замки, ворота, мосты и рвы, зубчатые стены с бойницами, мраморные резные плиты с гербами и надписями. Резьба по камню, резные детали, остатки фресок ярко выражают отпечаток ренессанса.

Уже в Х веке Венеция добилась у Византии о признание своей самостоятельности, а в период крестовых походов венецианские купцы баснословно разбогатели. А в 1204 году, во время четвертого крестового похода, венецианский дож Энрико Дондоло натолкнул крестоносцев на захват и разграбление столицы Византии Константинополя. После этого венецианцам достались многие византийские колонии, а среди них и Южный берег Крыма. «Жемчужина Адриатики» имела огромный флот, бороздивший воды Средиземного и Черного морей. Даже в устье Дона была основана венецианская фактория Тана, через которую торговали с югом России.

И оживает Тепсень. Самой важной теперь становится прибрежная, портовая часть города. Узкие улочки вьются среди тесного скопища домов. А  в Венеции их называют – «calli». Вот как описывает  О.Персианова в своей книге «По городам Италии»: «  Калли напоминают каменные щели: по сторонам вздымаются стены домов, меж ними над головой синеет полоска неба, под ногами – каменные плиты. Здесь сумрачно даже в солнечный день…  Встречаются настолько узкие калли, что взрослый человек, став посередине, не может развести руки в стороны». Беру на себя смелость научной гипотезы – а не от итальянского слова калли произошло название города Каллиеры  в современном Коктебеле?

… Венецианский венец Каллиеры вычурными сводами и арками вставал над величественным вечером. Огонь заката лизал хрустальную просветленную плоть углов и улиц «жемчужины» восточного Крыма. Уста его целуют сине-зеленые волны с легкой пеной, как кружева и лепестки белых роз и цветущих акаций в сияние солнца лучистого. Расступалась бездна морская и виденьем волшебным расплескивался искристый блеск  Каллиеры в бокале венецианского стекла. И в веселом карнавале жизни струился и кружился итальянский город с укреплениями, домами, храмами, фонтанами, цитаделями, порталами, усыпальницами, подземельями. И Творец солнечным огнем и звездой морской осиял кристалл Карадага и Коктебеля – самоцветную и драгоценную Каллиеру.   Вы слышите, как звонко и тонко, поет и звенит утреннее стекло, как шелестит волна, как пахнет солью и полынью благоуханье ночи? И сны блуждающие и благоухающие медленно остывают в тесных, таинственных и трепетных калли.



УКОР  АСКЛЕПИЯ.



Древняя каменная плита, уже давно покрытая землёй и бременем, у Святой горы близ Коктебеля, неожиданно засияла голубым светом и словно сверкающий поток полился во все стороны – на вершину горы, и во все уголки и окрестности нашей земли.

Белый в своей прозрачности, легкий, как летучие облако, святой, сопричастный со всем миром, сверкающий солнечным и лунным светом из под плиты появился Асклепий  над Боспором Киммерийским  лечащим ликом любви. Но кто он?

…Во всей Греции чтили Аполлона. Греки почитали его как предсказателя, как Бога, очищающего человека от скверны, прорицающего волю отца его Зевса, карающего, насылающего болезни и исцеляющего их. Первыми об Аполлоне возвестили переселенцы из Ионии, где Аполлон был покровителем животных. Храм Аполлона возвышался на акрополе Пантикапея ( современная Керчь ), основанного милетянами. Аполлон надолго воцарился в типологии пантикапейских монет; сначала в виде головы барана, затем в образе птицеголового грифона со стрелой Аполлона в клюве.

Одно из самых почётных мест в Пантикапее занимал храм Аполлона-врача. Простым средством общения с божеством были просительные и благодарственные молитвы, не имеющие общеобязательного постоянного текста. Ему посвящались надписи на мраморных и известняковых плитах, на алтарях и жертвенниках. Это были и граффити на чернолаковой посуде.

Культ Асклепия как бога-целителя сложился в Греции к У11 в. до н.э. Сын «врача богов и бога врачей» был отдан Аполлоном на воспитание кентавру Хирону, от которого он научился врачеванию. Асклепий прославился как искуснейший врач, воскрешавший даже мертвых. Этим прогневал он властелина царства умерших Аида и громовержца Зевса, так как нарушил закон и порядок, установленный Зевсом. Разгневанный Зевс метнул свою молнию и поразил Асклепия. Но люди обожествили сына Аполлона как бога врачей и врачебного искусства, и почитался он так же, как и Аполлон.

Асклепий оберегал воду источников и ключи-родники «горного масла» - целебной грязи. Род Асклепидов ( потомков Асклепия ) процветал, к нему причислял себя знаменитый Гиппократ, родившийся около 460 года до н.э. От него ( впрочем, многие специалисты уверяют, что создана она была ещё до него ), и пошла клятва древнегреческий врачей: «Клянусь Аполлоном-врачом, Асклепием, Гигией и Панакией, и всеми богами и богинями, беря их в свидетели, исполнять честно, соответственно моим силам и разумению, следующую присягу и письменное обязательство…»

Идёт, скользит, осматривает  Асклепий - светлый сгусток энергии,  родники воды, грязевые озёра, минеральные источники Боспора Киммерийского, а по современному Восточного Крыма. И тут же рядом синими силуэтами тумана преданно ступала за ним старая собака и ползла змея – хтонические атрибуты Асклепия.

Древние греки всегда собаку связывали с человеком, она рядом с ним  все годы и провожает его до порога смерти. Собака соединяет жизнь и смерть, олицетворяет собой связь человеческой жизни и первозданной природой, ведь она обитает на грани двух миров. В городе Китее, Боспорского царства, греки жертвоприносили собак в своем святилище больше восьми веков.            В  древнегреческой мифологи, где собака выполняет волю богов, - так, многоглавый и огнедышащий Кербер пропускает души умерших в царство мертвых Аид, но не выпускает никого обратно. А участь Актеона, оскорбившего богиню своей любовью, - по её приказу его растерзали собственные собаки.

    И теперь преданная собака и ручной уж опять появились с призраком целительной энергии Асклепия – сущности из света.  Боспорское царство продолжало жить и здравствовать, только изменив свой белый и мраморный лик, и приняв современное суровое обличье. Асклепий давно смирился с человеческим прогрессом, он сберегал Божьи дары природы, где процветает Царство Святого Духа, где течёт дивная сила, пронизывающая всё и ждущая, когда человек научиться и станет пользоваться ей для своего блага. Сознание внутренней вселенной, союза человеческой  души и земных даров Бога. Куда течь ( это устаревшее слово, по-современному – пойдем ) на Артакийский ключ ( источник в стране лестригонов, предположительно район

      Балаклавы) или полечимся в горном масле ? – вслух проговорил Асклепий, будто советуясь со своими спутниками. Они мудро молчали. И он продолжил.

Мне больше подходить подправить свои косточки, которых уже давно нет, но воспоминание-дух тянет меня полежать и погреться в чёрном благодатном месиве.

- Божества беспредельно могущи! –  прошелестел гомеровский стих у белых Существ, летящих над Боспорским царством, словно предупреждая. Керы ( духи смерти, крылатые женские существа, реющие в воздухе и в момент       смерти человека похищающие его душу ) – отдайте мою грешную душу? – попросил       Асклепий.

- Бери, но больше не гневи Зевса - владыки беспредельного неба! –

- Смертному мужу подобных чудес совершать невозможно! - Воскликнул словами Гомера обрадованный Асклепий, приобретая вновь свою добрую душу.

И вот Асклепий и его сопровождающие закружились в вихрях Нота ( южный ветер) над волнами Меотиды.

- Где-то здесь раскат ( дамба ) между морем и масляным озером? – вглядывался в эскиз берега Асклепий и тут же громко добавил:  – Смотрите чудесные хариты (вечные юные богини красоты, грации, радости ) встречают нас!

Быстро они, как орёл звонкогласый и ширококрылатый, с неба слетели на лепую (красивую) землю у Чокракского  озера. Лилейнораменные ( с лилейными плечами) хариты витийствовали вокруг с пеаном  (благодарственное песнопение) на устах.

Берег улыбался прибоем, а синяя поволока грязевого озера магически мерцала и искрилась, точно солнечные мысли Творца бежали и передавались в разум земли.

- Боги! Великое чудо моими очами я вижу! –  говорил Асклепий, знаменитый исцелитель и страдалец. Перед ним разверзла кругозарная ликом Боспорская сторона в прозрачности эфира.

… Судьба занесла меня в посёлок Мама Русская ( сейчас Курортное ), здесь и встретил я Асклепия в белом хитоне и электроной ( янтарной ) хламиде. Змея , обвив его шею, преданно положила треугольную головку на плечо. Собака участливо смотрела на хозяина. Слезинки, как алмазы, блистали на глазах у многоумного бога-врача.

- Почему вы плачете?

- Слёзы-сожаления об убогости современных местных жителей.

- В чём это выражается?

- Посмотри сколько здесь выстроено хижин и дворцов, страшных и несуразных по своей

дикой архитектуре и окружённых заборами, точно тюремными. Простой народ и аристократия потеряли чувство высокого вкуса и культуры. Обрати свой взор, как они живут: кучи мусора, гадость и грязь на улицах. Никто не убирает эту мразь. Раньше на боспорских  проулках и агорах (площади) сияли цветы и мраморные скульптуры, а сейчас горы пустых пивных бутылок.

- Да – такова наша действительность.

 -Что случилось с народом? Почему он стал такой ленивый и безнравственный?

- Судить народ по неубранным нечистотам нельзя. – возразил я.

- Творец создал восхитительный и чистый мир, а где грязь, там нет духовного откровения и вдохновения!

- Но живут они счастливо.

- Прозябают в грязи, ведь люди созданы по образу и подобию Бога, то и народ является творцом собственной жизни.

- Но они привыкли и не обращают внимание на грязное окружение.

- Красота, спасающая мир, рождена из чистоты! Окружайте себя красотой!    Ничего более не прибавив к сказанному, Асклепий исчез во внутренней вселенной, посещая свои любимые уголки с родниками и лечебными маслами. А духовное самосовершенствование божественным прозрением упало на современных жителей Боспорского царства, поднимая их от низшего уровня просветления к более высокому, принося им ликующую радость бытия и жизненное удовлетворение.











ГОРА КЛЕМЕНТЬЕВА.



Мы ищем ветер! Души – нараспашку!

Разбег – и крылья начинают петь…

Не страшно падать с высоты! Не страшно!

Нам страшно не подняться, не взлететь!

( Виктор Овчаренко, «Гимн дельтопланеристов» )



Взлет и посадка. Небо и горы. Море и небо. Ветер и солнце. И снова вверх, мое летучее и легкое крыло дельтоплана подхватывает сильная струя «южака» и я взмываю над горой Узун-Сырт. Красочная  карта будто разворачивалась внизу и ветер чуть «шевелил  топографические  знаки». Гора напоминала подкову, растянутую по краям, и переводится как «длинная спина» или «длинный хребет». Мускулистое «тело» плато, испещренное каменными узлами и слоями, бронированное твердыми известняками, прооспированное  оврагами с зелеными кустарниками шиповника, терна, боярышника, кизила и других дикоросов, цвело и благоухало весенним ковром. Более чем на семь километров с запада на восток простирается вытянутый хребет, сложенный из переслаивающихся известняков и мергелей. Размытые склоны, разломанные грани сотворили стенную форму или эскиз горы, ставшей преградой для дыхания ветра, зарождающего в долинах и море, в небесах и горных изломах. С юга к Узунсыртскому хребту, высотой 268 м над уровнем моря и на 200 м над окрестностями, примыкает Баракольская долина, с замкнутым абрисом и похожая на неглубокий котел, с другой стороны Арматлукская.

Форма Баракольской влумины с венком хребта, словно создавшие чашу, откуда и «изливаются» воздушные потоки. Стенки этой каменной «чаши» плавные и пологие, и воздушная волна ветра легким каскадом струиться в северную долину, а на упругой плотности парит моё нейлоновое крыло. Поток обтекания несет дельтоплан и в «термиках», с облаками и на «волне». А внизу холмы нагие, где встают серебряные свечи асфоделин, с красными каплями пионов и маков. А может пролитая кровь разбившихся планеристов? Лечу вдоль хребта на запад, здесь к нему примыкает Коклюк – Голубая вершина. Она служит продолжением хребта и высота её 344 м. Западный и южные склоны круты и обрывисты, испещрённые причудливыми фигурами выветривания и карста-вымывания на камнях известняка. Северная пологая часть в зеленых зарослях.

Что-то там мелькнуло костлявое в черной накидке с белым и острым в руках. Неужели она, Смерть моя? Ведь здесь она подсекла и сложила крылья у планера Петра Клементьева в 1924 году, подстерегла парителя Зайцева в 1935, где он и похоронен, и там же могила разбившегося планериста  Толстопятова. Чу! Спокойно, пилот! Смерть твоя хорошая знакомая и ты уже не раз плясал с ней, срываясь на скалах высоких вершин, путешествуя в подземных чертогах, встречая грудью яхты и дельтоплана волны бушующего моря и неба.  У подножья Коклюка аккуратные кубики села Наниково (бывшее Бараколь), переименованного в память лейтенанта Наникова, отважно отдавшего жизнь за освобождение деревни. Овальная впадина Баракольской долины, обрезанная скалами и обрывами горы, а посредине её солончаковое озеро Бараколь ( Гнилое озеро), высыхающее летом. Вот над ним и возникают термические потоки, вознося мой крылатый «корабль» вверх. Теперь к югу я вижу Арматлукскую долину, протянувшуюся с запада на восток к самому морю и выходящую в Мертвую бухту. В центре одинокая вершина Отлу-Кая, её местные старожилы  зовут Дырковатой горой. Дальше видна Коктебельская долина за малым хребтом Татар - Хабурга с последней «запятой» горой Верблюд. Слюдяной блеск моря.

Синие и голубые, розовые и красные кристаллы вулканической горы Карадаг, изумрудная сфера Святой горы и серебряный клык Сююрю-Кая (Острой скалы) вздымаются вдали. Закладываю вираж  в обратный курс. Теперь в мареве дня виден далекий и мощный Агармыш, где у его подножья лежит провинциальный город Старый Крым. Ближе находится Кара-Оба (Черный холм).

Земля источала зной и дикий запах лука, словно живое тело дышало сладкой мукой, печалью прошедших времен и обнаженной красотой весны с полынью «поэтика» и «парадоксальная», вновь открытые здесь на плато.. Все те же губы, улыбка добрая твоя, такие же очаровательные глаза с любовью и свободой, и счастье жизни вечно новой в дрожащей дымке певучего и млечного опала. И встречный ветер, и солнце, смешанное с ним, и золотое отражение зеленых скал в лазурном глянце моря. И ночи мрак, ползущей по глубоким щелям и ущельям.

Вздыхает и дрожит мой дельтоплан как дух живой в воздушной плоти неба. Опять вираж и свежая струя несет по долине, огибающую Гору с севера, а на восток выходит к морю, в Двухякорную бухту. Издалека, с Кавказа, порой срываются ветры - леванты, холодная бора и врываются сюда со страшной силой, так что кораблям, заходившим в бухту, приходилось бросать по два якоря.

Чуден лик земли, прекрасна влага слез-росы на ее голубых глазах, озаренных солнечным светом. Этим кратким мигом полета буду потом наслаждаться и переживать, утешаться и страдать, а пока просто вздыхаю и опять чего-то жду, выискивая в земных узорах и в созвездиях воздушных чей-то след знакомый. И, конечно, встречи  жду с кем кого так сильно я люблю, с Максимилианом Волошиным. Ведь могила его на горе Биюк-Енишар под моим крылом, а душа его не улетела, не растворилась, а стала навеки мятежной и мечущийся над Коктебелем. Как прекрасен и сладок божий и земной мир!

Кровь заката на веере сквозного прозрачного небосвода. И острый блеск на крыльях дельтоплана  и шлейф тумана голубого, точно двойные знаки жизни – в небе и на земле.

И тоска расставанья с полетом, с солнечным алмазом тишины небес и земными родными морщинами с высоты птичьего круженья.

«Мы ищем ветер! Пусть он бьёт в лицо нам!

Несёт тревогу дальних гроз и бурь,

Пьянит и кружит голову озоном

И пусть зовет нас в звонкую лазурь».   













ИСТОРИЯ  ВОЗДУХОПЛАВАНИЯ  ГОРЫ  КЛЕМЕНТЬЕВА.



Гору Узун-Сырт для планеристов открыл Константин Арцеулов, внук знаменитого   Айвазовского, он тоже был художник. Вот его рассказ: «- Как-то шли мы с Волошиным из Коктебеля в Феодосию. Наш путь лежал через гору Узун-Сырт. Я объяснял Максимилиану Александровичу, как действует здесь восходящие потоки, и предложил ему бросить шляпу. Невидимые струи воздуха подхватили её и подняли вверх. Он по-детски радовался этому открытию. Когда через несколько лет я привёз в Коктебель планеристов, нас гостеприимно встретил Волошин. Он всячески помогал нам в организации планёрных испытаний. Тогда же он подарил мне акварельный этюд с видом Узун-Сырта».

В 1908 году Константин Арцеулов, увлечённый изучением парящего полета птиц, строит свой планер в Отузах.

« Целыми днями бродил я по горам восточного Крыма, наблюдая парящий полет грифов и выискивая подходящее место для опытов с планёром. Вот тогда и привлек мое внимание Узун-Сырт, протянувший свой длинный хребет между двумя долинами. Этот отличный барьер для северных и южных ветров и морских бризов создавал устойчивые восходящие потоки обтекания».

Вскоре Константин Арцеулов получил диплом пилота-авиатора и стал военным летчиком, это он первым победил штопор, участвовал в первой мировой войне, совершил двести боевых вылетов и двадцать раз выигрывал воздушный бой у немецких авиаторов.

Зимой 1921 года в Москве Арцеулов организует кружок «Парящий полет». Общество друзей воздушного флота (ОДВФ) родилось в марте 1923г, тогда же в Москве решался вопрос о месте всесоюзных планёрных испытаний и Арцеулов предложил Коктебель. С ним согласились, и началась здесь эра «колыбели парителей» с 1923 по 1935 гг. 1 ноября – день открытия 1-го слета планеристов в котором участвовало 10 планеров. А через год участников было 200, а планеров 50.

Но 11 сентября 1924 года на южном склоне горы, при испытании планера собственной конструкции, который разрушился в воздухе, разбился Петр Клементьев. И Гору стали называть его именем.

Здесь, на горе Клементьева, испытывали свои планеры многие будущие прославленные авиаконструкторы: Сергей Ильюшин, Олег Антонов, Александр Яковлев. Они встретились здесь на 2 слете планеристов в 1924 году. А Арцеулов продолжает свои рекордные полеты на планере собственной конструкции. В 1929 г. с планером «Коктебель» на Горе появляется Сергей Королев, впоследствии «отец космических кораблей».  За эти годы на Горе было установлено множество рекордов по высоте, по продолжительности, по дальности полетов. Планерный спорт стал массовым в СССР, так в 1935 году, когда проводился в Коктебеле последний слет, насчитывалось 17 тысяч планеристов. И вновь слава Коктебеля зазвучала в наши дни, когда стали летать дельтопланеристы и воздухоплаватели на воздушных шарах.





КАРА-ДАГ

 

                Моим юным друзьям  - Мише Воробцу и Анато-

                лию Хабибову, давшим мне  молодую и мудрую

                энергию жизни, посвящает автор



Я не понимал, откуда исходит этот звон, странный и таинственный, чуть булькающий,  но мелодичный и благозвучный.  Посмотрел вверх  - там  синее  небо  и  нарастающая высь,  опаленные вулканическим огнем,отвесные скалы. Я сидел на краю подводного камня, чуть выступающего над морем,  отдыхал. Мои друзья оторвались вперед, я был послабее и отстал от нашего заплыва вдоль скал  Кара-Дага.  Мы  -  это четверо  девятиклассников,  работающих в археологической экспедиции на плато Тепсень в Коктебеле.  Руководил раскопками Владимир Петрович Бабенчиков,  а его помощник - крепкий и мощный Михаил Антонович Фронджуло,бывший севастопольский моряк,  в воскресенье отправился с нами  пешком  через  гору  Кара-Даг.  Обратно мы возращались вплавь вдоль обрывов.  И вот ребята завернули за мыс,  а я остался один на один с морем и скалами. И услышал этот необыкновенный звон. Он будто рождался совсем рядом и медленно плыл среди изорванных пиков Кара-Дага.  Может, поют жерла потухших вулканов? Я читал, что геологи искали жерло на Святой горе,  потом  их  внимание  привлекли  скалы Сфинкс,  Иван-разбойник,  хребет Хоба-Тепе. Потом решили, что здесь была целая группа вулканов и извержения происходили по многим каналам и трещинам.  И вот неизвестные никому,  где-то в толще скал,  а может,  и в море эти вулканические жерла сейчас «поют»? Потрясающая идея овладела нею.

А звон,  так похожий на малиновый,  церковный,  падал с  горячих скал  Кара-Дага.  Летнее  солнце облило расплавленным золотом утесы горы и они,  торжественные и величественные, как кариатиды, поддерживали низкий купол неба.  Что со мной? Ласковая мистерия кружила и кружила голову. А может, это какие-то движения и трения вулканических пластов в разломах, сбросах, во всей пестроте пород, залегающих на Кара-Даге, создавали этот симфонический звон?

Я попытался вспомнить породы Кара-Дага - андезит, дациты, спилиты,  липариты, кератофиры, базальты, туфобрекчии. Да, забыл совсем: вулкан, определили геологи, был подводный, об этом говорят шаровые, подушечные лавы,  возникшие под водой.  И в туфах находят еще  одно потверждение - морские раковины (аммониты).

А может, вся эта многоцветная каменная мозаика карадагского вулкана в виде прожилок и миндалин,где хранятся горный хрусталь, яшма, опал,  аметист,цитрин,  обсидиан, сардоникс, оникс, плазма, гелиотроп, сапфирин, сардер, серлолик, рождали таинство золотого звука?

Есть хрустальный  звон,  когда  встречаются  хрупкие  бокалы  за праздничным  столом.  Бронзовый - тяжелый и мощный призывно летит с колоколен.  И весенний гром разверзает сверкающее небо. А здесь аккорд  красивых  камней вобрал в себя дивное звучание.  Как чудесен, удивителен и волшебен мир дикой природы!

...И опять дивный  Кара-Даг.  Рождественская  ночь.  Серебряные звезды. Черный силуэт Чертового пальца. И мы с Витей  Громко  лезем по скалам. Он - феодосиец, знает гору как свои пять пальцев, а еще Виктор смелый скалолаз, его могу сравнить только с Великим Мишей Хергиани - Тигром скал. Мы с Витей в одной команде  штурмовали Чатын-Тау, Ушбу, Пти-Дрю по маршрутам высшей  категории  сложности. Эти легендарные горные колоссы не  нуждаются  ни  в  какой рекламе. Горы эти страшны своей красотой,гордой недоступностью  и непостижимостью, и многим Смертям альпинистов. А сейчас мы  вместе,чтобы встретить Новый год на Чертовом пальце. Безумие?  Нет  - молодецкая хмель кружила наши буйные головушки, на то мы и альпинисты, будто не от мира сего, а люди гор и  поднебесья,  где  иная цена человеческих измерений.

   Мы поднялись на каменный постамент Чертового  пальца.  Устраиваемся уютно. Даже белая скатерть и два хрустальных бокала.  Внизу, вокруг под нами Кара-Даг. Я давно  позабыл  тот  летний  день, когда плавал под горой. Как вдруг волшебный дух снова настигает и кружит меня. Я опять почувствовал золотой звон горы.

- Громко, замри!

- Что с тобой?

- Ты слышишь?

- Кажется прибой внизу шумит.

- Нет, бьют колокола.

- Ты что, хватанул много шампанского?

- Витя, правда, над нами колокольный звон.

- Тогда пристегни покрепче самостраховку!

- Боишься,что упаду?

- Все бывает, мне тоже иногда хочется лететь над скалами.

Долго еще я бодрствовал среди колоколов Кара-Дага. И узоры рождественской ночи  сравнивал  с  рисунками  на  голубовато-зеленом плотном камне - карадагский трас. А влажный пурпур сердолика мерцал в таинственном ничто. И колокольный звук -  текучий,гулкий  в горном храме Кара-Дага звенел и жил в сиянье Рождества Христова.

...Весна. Гора Биюк-Енишар. Могила Максимилиана Волошина. Стихи романтика,поэта, художника, путешественника навсегда прикипевшего к Коктебелю и силуэтом своего лика врезанного в Кара-Даг.  Он сам об этом сказал;



И на скале, замкгувшей зыбь залива,

Судьбой и ветрами изваян профиль мой...



Я наслаждался музыкой поэтических строк.  Читаю  и  ликую.  Откуда-то из дальнего далека,от зубчатого зыбкого  Кара-Дага  прилетел тихий звон, как тонкий аромат февральской фиалки из под  камня  и снега. Зная колдовство Кара-Дага, я уже ждал, когда оно  настигнет и обовьет меня своей магией волшебства, закружит и причастит  колокольным звучным хором. Божественный звон, как  крылатый  гонец, как ветер - зефир, как весенний зеленый дым  ласкал,  скользил  и наполнял сердоликовым сиянием брега гудящего залива.

...Веетр наполнил паруса во всю мощь и яхта «Морской луч» неслась к Кара-Дагу. Я стоял у руля и теперь знал карадагскую  тайну. Недавно купил факсимильное издание  1917  года  «Легенды  Крыма»с текстом Н.Маркса и рисунками К.Арцеулова  и  там  нашел  сказание «Кара-Дагский звон». В давние времена здесь  стоял  монастырь,  но очень бедный и не имал своих колоколов.  Монахи  просили  святого Стефана о помощи. Был и сам беден Стефан, но  смел  и  не  боялся сказать правды даже знатным и богатым.

Потом вышла печальная история  с  неким  Анастасом-правителем, который нарушил традицию и под пасху не освободил из тюрьмы  заключенных. И игумен не начал по обычаю  пасхальной  службы.  Хотел наказать его мечом Анастас,но парализовало у него ноги. Просил  и молил он игумена и тот открыл церковные ворота, запели  монахи  и донесся до них перезвон колоколов. С тех  пор,сколько  не  прошло лет, всегда в ночь на Пасху слышен на Кара-Даге Стефанов звон...

Яхта белой ласточкой подлетела к Кара-Дагу. Спустили  паруса  и легли в дрейф. Легкое разочарование  окутало  меня.  Почему?  Мой тайна колоколов Кара-Дага с золотым звоном оказалось стариной  легендой. И все пропало, теперь я должен приходить сюда  только  на Пасху, чтобы насладиться чудным перезвоном.

И вдруг неожиданно для меня и  всей  команды  бронзовая  корабельная рында задрожала и зарыдала, как убитая горем женщина. Эхо подхватило ее голос и понесло в скалы Кара-Дага.  Эхо, словно  птица, кружилось среди утесов, билось в скальные  груди, вздымалось  к вершинам и стремительно падало  в  пропасти,ломало  окровавленные крылья,но жило долго,гулко, терпеливо, будто что-то искало  и  не находило.   И мне показалось, что я слышу ответный перезвон.  Тот  волшебный и настоящий, медовый и густой, нежный и чистый, пахнущий солнцем, морозом, фиалкой ии многоцветным аккордом карадагских  кам-ней. В утренней свежести я увидел на пляже облитый росой  любимый камень Кара-Дага - пурпуровый сердолик.





КРЫМСКИЙ ЛОХ-НЕСС.





Всё началось с разговора у костра на берегу Азова. Сюда, в укромную бухточку, порыбалить, побыть наедине с  морем,  поваляться на смуглом песке мы часто приезжаем осенью.

Беседа шла о морском змее, чудище, появляющемся иногда у берегов Крыма в Чёрном и Азовском морях. Как раз обширная подборка  с рассказами очевидцев появилась в местной газете. Несколько публикаций я выписал и представляю читателям.

Вот что поведал Пётр Семеньков, директор Кара-Дагского заповедника: «7 декабря 1990 г. бригада рыбаков вышла для  проверки  сетей, поставленных для отлова черноморских скатов. Сеть  оказалась повреждённой.  Когда  подобрали  оборванный  край,  то   вытащили дельфина - черноморскую афалину размером 230 см, хвост у неё  был запутан в сетку, а живот выкушен одним укусом.  Ширина  укуса  по дуге составляла около 1 м. По краю дуги  на  коже  дельфина  были чётко видны следы зубов. Размер следа от зуба 40  мм.  Расстояние между следами зубов около 15 - 20 мм. Всего по дуге было около 16 следов зубов. Живот у дельфина был выкушан  с  ребрами,  так  что чётко просматривался позвоночник. В районе головы  болтались  остатки лёгких, с них при подъеме стекала кров.

Весной 1991 г.  рыбаки привезли второго дельфина с аналогичными следами зубов на теле. Это была азовка размером полтора метра. Вытащили её из сети, установленной приблизительно в том же месте, что и 7 декабря 1990 г. «

Рассказ Александра Овчинникова, корреспондента газеты  «Судакский вестник»: «Я видел змееобразное существо несколько  лет  назад в море, с двадцатиметровой высоты мыса  Француженка.  Бросившиеся врассыпную дельфины бежали от этого змея. По собранным мною сведениям, в тридцатые годы рыбак из Кучук-Ламбата  столкнулся  в «каменном хаосе» со змеем. Подоспевшие рыбаки спасли его.  Однако его парализовало, и он умер через месяц.

Переживания Владимира Бельского, ответственного работника Феодосийского горсовета: «12 августа 1992 г. в 15 – 16 часов, я купался в бухточке на восточном берегу мыса Киик-Атлама в 1 - 2  км от его оконечности. Температура воды была около  23  градусов.  Я легко отплыл метров на 40 от берега. Глубина воды достигала 4  м. Вынырнув, я огляделся и, к ужасу своему, увидел примерно в  З0  м от себя голову змеи, огромную голову - размером до полуметра, шея была тоньше - 3О см. Зверь нырнул в  моём  направлении.  Тогда  я рванулся в сторону и вдоль выходившей в море гряды камней  выскочил на берег. Через мгновение на том месте, где я находился, появилась голова чудовища. Я видел его отчётливо, даже разглядел кожу и роговые пластинки серого цвета на голове и шее.  Общее  состояние - жуткое.

Бывший инспектор рыбнадзора Владимир  Костюков  был  краток: «Знакомый чабан рассказывал мне, что видел в районе Чауды у мыса Салар змееподобное существо с большой головой и туловищем, напоминавшим столб. Дельфины в панике исчезли, когда змея  извиваясь, стала приближаться к ним.”

В крымском сказании «Отузская легенда - Чершамбе»  повествуется о змеином месте близ с. Отузы « Здесь... в камышах жила  змея, которая, свернувшись казалось копной сена, а когда шла полем, делала десять колен и больше. Правда, убили её  янычары.  Но  остались от нё детёныши».

А вот сведения,  собранные  писателем  Станиславом  Славичем: «Очевидцы рассказывают о встрече с огромной змеёй  на  Казантипе. Чабан заметил под кустом терна что-то блестящее, похожее на отполированный дождями и ветрами бараний череп, и просто так, от  нечего делать, ударил герлыгой по этому черепу. И  вдруг  случилось невероятное, произошёл как бы бесшумный взрыв: взлетел  вырванный с корнями терновый куст, взметнулся клуб пыли,  полетели  во  все стороны куски земли. Чабан онемел и оцепенел, перестал понимать, где  он  и  что  с ним. Он видел только этот клуб пыли, а в нём своих, словно  взбесившихся, овчарок и что-то громадное, с чудовищной силой  и  быстротой извивающееся. Когда чабан пришёл в себя, одна собака  была убита, а две уцелевшие с остервенением рвали ещё  конвульсирующее тело какого-то гада. То, что показалось чабану бараньим черепом, было головой громадной змеи. Вскоре после того чабан, говорят, умер. Было это ещё до войны».

Писателю Всеволоду Иванову удалось узреть: «В мае 1952 года  я отправился из Коктебеля на Кара-Даг, в Сердоликовую  бухту,  поискать новых камешков для коллекции. Как раз посредине бухты, метрах в  50  от  берега,  я  заметил большой, метров 1О - 12 в окружности, камень, обросший бурыми водорослями. Я заметил, что  «камень»  заметно  уклоняется  вправо. Значит, это большой клубок водорослей. Покуривая трубку, я начал наблюдать за клубком. Он  начал  терять округлую форму, удлинился. А затем... Затем «клубок» развернулся. Вытянулся. И двинулся волнообразными  движениями  к  левой стороне бухты. Чудище было очень велико, метров  25-30.  Внезапно это существо подняло над водой голову. Она, в размер размаха рук,похожа была на змеиную. С неё стекали большие капли воды. Чудови- ще резко повернулось и быстро уплыло за скалы, замыкавшие  Сердоликовую бухту»

...Выброшенный на берег плавник отлично  горел  в  нашем  костре. Вдруг к разговору о змее подключился Миша Воробец.

- Почему выжил до наших дней этот змей-горыныч? -  задал  вопрос Миша и сам ответил на него. - Прежде всего, потому что  очень мудр, умён и осторожен. Змей не наивен, как многие животные и дети, он не поддаётся на хитрые приманки, уловки и коварство  человека и прячется в потайных пещерах в подводных глубинах.

- А есть ли вообще этот змей в природе Крыма и Чёрного  моря?  - скептически спросил Антон Халаджи.

- Если мы читаем рассказы очевидцев и легенды, то  они  возникают не из пустого воздуха, а, видимо, опираются на реальные факты и видения, - прокомментировал Виктор Бражкин.

Не верю я этим очевидцам, выдумывают  они  свои  встречи  со змеем, чтобы прославиться в печати!

- Не спешите судить, Антон Фёдорович, ведь  татарская  легенда «Чершамбе» подтверждает местонахождение змея именно в том  месте,где встречают её люди в наши дни.

- Точнее!- Морская акватория Кара-Дага и земные окрестности.

 - Чего ты, Миша, так усиленно защищаешь этот рыбачий и  пастуший бред?

- Потому что я сам видел змея! Несколько лет я занимался  подводным спортом вместе с Сашей Антоновым и прошёл хорошую и  суровую школу свободного ныряния и плавания. Однажды я нарушил  заповедь-наставление Антонова и нырнул один в  бирюзовую  карадагскую глубину моря. Никого на берегу не  осталось,  чтобы  подстраховывать меня с земли и знать место моего погружения. Самоуверенность наполняла мою грудь. Я плыл вдоль  скал,  дыша через трубку и рассматривая подводный обрыв. Внимание моё привлёк сиренево-стальной клубок водорослей, словно парящий в нежно-зеленоватой толще воды. Течение медленно несло водоросли  мимо  меня. Неожиданно что-то мелькнуло, я оглянулся, и... Доли секунды  растянулись в долгие и длинные минуты. Стремительное  и  неожиданное нападение неведомого чудища с морского прозрачного купола напрягло мои мускулы, и мгновение решало всё. Я поднял ружьё и, не  целясь, выстрелил в смертоносную торпеду, летящую на меня. Стальной гарпун, пронзив толщу воды, скользнул мимо  страшилища,  вспугнув его, и оно, изменив угол атаки, ушло в сторону.  Прочертив  дугу, оно снова оказалась вверху. Ну, сейчас  развернётся,  и  последует  новый  удар  подводной чёрной молнии. Я прижался к скалам и вдруг  рядом  увидел  тёмный проход и укрылся в нём, к счастью, он вывел меня в пещерный  зал, где оказался маленький пузырь воздуха - чудесная линза для  моего дыхания. Глотнув спасительного кислорода, перевёл  дух,  подтянул гарпун, перезарядил ружьё. Неожиданно непонятное горячее любопытство толкнуло меня на исследование подводной пещеры. Проклятые тайны, сколько они  сгубили неугомонных! Неизвестность жгучая и  неистовая  распаляла  мое воображение и толкало в некуда. Нового нападения я уже не боялся, в теснине зверюга не могла развить скорость, а мой гарпун был  со страшной силой на близком расстоянии. Но чернота отрезвила меня, и загадочную подводную полость я не успел осмотреть. Страх новой встречи снова обволок меня, и я  ре- шил вернуться. Всплытие произошло спокойно. Страшилище исчезло. Я выбрался на берег и быстро ретировался с заклятого места.

- А какого вида был змей? - спросил Антон.

- Обыкновенный здоровый удав, только лобастый,  голова  размером в тыкву. Тело мускулистое, упругое, с золотисто-сиреневым отливом, бронзовые щиты, как латы, прикрывали щёки и  глаза.  Пасть  была сжата, так что острых зубов, которые могли бы разорвать  мой комбинезон, я не увидел.

- Ты нырял туда ещё раз?

- Нет, обхожу десятой дорогой. Но вот однажды на берегу  Азова я встретил мертвого змея и  уверен,  что  это  был  детёныш  того страшного гада. Очень большое  сходство,  скорее,  точная  копия. Правда, он уже разлагался, и мне не очень хотелось  ковыряться  с мертвой рептилией. - А как же змей попал на Азов из Чёрного моря?

Легче легкого. Во-первых, змея приплыла сюда рожать, как говорится, в родные пенаты. Вспомните, на Дальнем Востоке рыбы поднимаются по рекам, чтобы выметать икру. Или самки  летучих  мышей прилетают только в одну пещеру рожать детенышей. И в газете написано о встрече чабана с гадом на Казантипе. Так что появляется он здесь не зря.- Веские доказательства.

- А потом у меня дилетантское размышление, что Керченский  полуостров отделён от Крыма подземным ходом-разломом. Ведь в античную древность именно здесь проходил  ров  потомков  слепых,  сооружённых рабами против возвращающихся из  похода  в  Персию  воинов-скифов. Там и прячется этот змей и иногда  выползает,  выплывает в Азове...

   ... Костёр догорал. Медленно всходила лимонная луна,  выплывая из чёрной пасти оскалившегося и вздыбившегося облака, так похожего на огромного  змея-горыныча,  детёныши  которого  скитаются  в Чёрном и Азовском морях, будоража и пугая  человеческое  любопытство и дельфинов.





















ХРАНИТЕЛЬ КЛАДА КАРАДАГА.



    Яхтенный капитан по прозвищу «Вольный ветер»  или Александр Ткачук сколько раз слышал захватывающие дух легенды и сказания о Карадаге: о святых колоколах горы, поющих в гибельные бури, о несметных кладах, спрятанных в гротах на недоступных обрывах, о заколдованном змее, охраняющим сокровища скал, о феодосийском безумном скалолазе, словно легкая ящерица преодолевавшим кручи грозных утёсов.  Много красивых повествований витало над горным и грациозным гигантом.

     И непонятный и неудержимый зов легендарной горы часто слышал капитан, влекущей в его гибельные глубины. То пронзал его сказочными тенями во сне, то являлся видением в синем каскаде окружающего берега, то светился вдруг на карте солнечным пятном, то вставал поэтическими строками певца Киммерии Максимилиана Волошина, которого капитан любил беспамятно и безудержно.  И постоянные думы о горе овладевали сознанием капитана, и душа трепетала от рассказов очевидцев о Карадаге.

     Но что-то точно останавливало к походу на Карадаг, будто предостерегало - бойся бредовой бессмыслицы путешествия, будь осторожен, капитан! Но «Вольный ветер» всегда слыл за неудержимого и непобедимого в бурях и битвах на Чёрном море (об этом много рассказано в моих новеллах ).

     А тут ещё невеста капитана Марьянна, вывезенная им с французских берегов, попросила, да просто потребовала их свадебное путешествие совершить в экзотическое место Крыма. И, собрав гостей и друзей, лихой капитан на яхте, уже переименованную с «Вольного ветра» в «Марьянну», пустился, будто в заколдованный маршрут к загадочной горе.

      Капитан, ты видно забыл, что присутствие женщин на паруснике, когда идёшь в неизведанное - великий грех и большая неосторожность! Но разве можно остановиться, когда голубые глаза с синей поволокой, так любовно и томно смотрели на мужественного морского волка. И сердце обмирало у просоленного и покрытого шрамами яростного пенителя моря от нежности и каприз будущей властительницы его жизни.

        Рассвет они встретили у Карадага, яхта стала на якорь напротив горы. Такого обворожительного и очаровательного зрелища никто никогда не видел. Восходящее солнце окрасило скальную громаду розовым цветом нежности, а дальше столпы воспламнели расплесканным огнём накалившихся лучей. Красный, бордовый, пурпурный дворец блистал сердоликами, агатами, сланцами,  яшмами, шпатами и синими глинами. А жидкий огонь опала будто переливался в толще горы.  Акварель скал создавали готический гигантский храм с острыми шпилями, строением арок , изгибов и каменных химер. Рудные жилы, как атласные ленты, ниспадали и перепоясывали мощные твердыни скал. И алеет плоть словно пригвождённая к застывшему всплеску гранита. А корона блистала смарагдами  разноцветных  и драгоценных камней. И будто звучно пел хорал утренних звонов и ангелы трубили в серебряные трубы. А гладь моря калилась зелёным золотом. И будто дыханье Бога теплое и родное ты чувствуешь рядом с тобой, он тоже с удивлением и радостью рассматривает литографию утреннего Карадага. Такое обворожительное созданье солнечного света и древнего вулкана., как легкое искусство пейзажиста с карминными цветами и кубиками индиго. Прекрасны вы порывы улыбчивой музы и утренней песни благодать.

- Будто красота со всего мира собрана здесь! – восхищения волшебным уголком лились со всех уст, присутствующих на яхте.

- Но ещё и тайна живет в здешних глубинах.

- Какая?

- Легендарный монстр, вот отрывок из газеты «Тайная докторина», автор Бурлешин, который я захватил с собой. – Поделился любознательный Женя Самулёв.

- Читай.

- «Пятнадцать лет жительница Крыма Зильберман не решалась говорить о том, как увидела в море неведомое существо в августе 1988 года. В тот день Тамара Николаевна отправилась к морю – подышать целебным воздухом. День был пасмурный, солнце скрывалось за облачной вуалью. Женщина присела на бетонную тумбу-волнорез. Берег был пустым.

- Из воды, примерно метрах в четырехстах от берега, тёмным силуэтом возникла прямостоящая шея с головой, похожей на змеиную, размером с овечью, - рассказывала Тамара Николаевна. – Шея была плоская, как у лошади или жирафа, немного сужалась кверху и была длиною примерно метр. Цвет существа был буро-чёрным с небольшим тёмно-зелёным отливом. У меня волосы встали дыбом от страха».

         Удивительные существа, пугающие рыбаков и разрывающие их сети, были известны на Чёрном море давно. Николай I приказывал, чтобы ему докладывали обо всех удивительных явлениях в империи. Услышав о черноморском чудовище, государь заявил: «Не пора бы господам учёным доподлинно выяснить природу этого животного? Да и существует ли оно вообще?»

           В Крым отправилась экспедиция, а поскольку монстра чаще всего видели в районе Карадага, работы велись преимущественно там. В результате нашли яйцо, которое весило 12 килограммов! Его раскололи. В расколе чётко просматривалась голова с гребнем, принадлежавшая, видимо, зародышу «дракона». Неподалеку обнаружили скелет гигантского хвоста с чешуйчато-панцирной структурой. Мог ли морской ящер сбрасывать хвост, как ящерица?

- Позвольте, ведь поэт Масимилиан Волошин, живший в Коктебеле отправил вырезку из местной газеты с рассказом об этом змее  Михаилу Булгакову и он написал повесть «Роковые яйца»! – перебил чтение Саша-художник.

- Подожди ты, дай до конца прослушать статью, продолжай, Женя, читать?

- Что же думают учёные о возможности существования в Чёрном море легендарного чудовища? На этот вопрос ответил биолог В. Сердюков: «Буквально каждый год приносит нам новые открытия. И в океанской среде эти открытия бывают чаще, чем на суше. Дело в том, что все корабли у нас ходят по определённым маршрутам, и чуть стоит отойти в сторону, как уже начинаются сюрпризы. Многие бортовые журналы пестрят сообщениями о каких-то загадочных существах…

- Нет никакой гарантии, что в Чёрном море не водятся какие-то существа неведомой нам биологии. Дело в том, что на глубине сто метров начинается зона сероводорода. По некоторым данным, именно в этой среде могут происходить какие-то изменения в организмах существ и мутации, которые могут привести к появлению таких особей, которые удивляют часто наш взор».

- Хватит фантазировать!

- А я думаю какое-то зерно истины есть в этом рассказе, ведь на Дальнем Востоке рыба возвращается в реки ежегодно, чтобы нереститься в родных пенатах, возможно, и змей подымается из глубин, чтобы снести яйцо или два-три, чтобы на свет появились его отпрыски, а Карадаг его родимый уголок? 

- Миша, одевай подводный костюм, поплывём на разведку к зазубренным бухтам Карадага, может, и откроем тайну спрятанного клада и морского чуда! - предложил капитан своему верному спутнику по морским глубинам. Они вместе ныряли в Черном, Азовском, Белом, Мраморном, Эгейском морях, в сифонах горных пещер, в карстовых колодцах неизведанных глубин.

- Саша, мне не хочется сегодня нырять.

- Почему?

- Место здесь заклятое.

- С чего ты это взял?

- Плавал я здесь как-то и наткнулся на большую змеюку, еле ушёл от неё!

- Не почудилось ли тебе после выпивки?

- Я говорю правду.

-  Верю тебе, но теперь нас будет двое и мы отобьёмся от любого страшилища.

-   Хорошо, давай порезвимся.

И друзья поплыли к крутым берегам с переливами перламутра и россыпью соляных роз. Сашка впереди, а Миша завернул к скалам Золотых ворот, что обнажённые млели среди течений и густых водорослей.

    Встреча капитана и морского змея  произошла сразу же у стен Карадага, будто он ждал его, знал что плывёт пират за кладом, который он охраняет тысячи лет. Капитан достиг подводного обрыва, усеянного мидиями, и поплыл вдоль, дыша через трубку и внимательно рассматривая рельеф скального берега, отыскивая щели в глубинах земли и моря. Впереди повис в невесомости воды сиренево-стальной клубок водорослей. Что это? Пловец напрягся. Клубок   мгновенно раскрутился в гибкую и длинную шею подводного удава, сразу же пошедшего в стремительную атаку на пришельца. Только его бочкообразное тело с двумя лапками у конца шеи чуть тормозило   быстрый и внезапный удар. Капитан вскинул своё подводное ружьё, нажал спуск и гарпун с силой пошёл навстречу хищному врагу. Но тот успел отклониться треугольной головой и жало гарпуна слегка оцарапала бок чудища, которое закрутилось в бешенстве и гневе. Сашка тут же бросил своё разряженное ружьё, выхватил нож и кинулся наутёк от подводного змея. Скорей к яхте, где помогут товарищи  и счастье жизни не покинет тебя!  Ох, как труден путь к спасению, когда нужно уйти от ярости одноголового змея, летящего торпедой за тобой.

Капитан схватил голой кистью перекладину дюралевого трапа, спущенного с кормы яхты для удобства спуска и подъёма на борт, и пытался поскорее выскочить на площадку, как из воды стремительно вылетела голова змееподобного чудовища и цапнула его за ладонь. Два пальца  срезанные острыми зубами вмиг исчезли в маленькой пасти чудовища. Капитан, не раз смотревший смерти в глаза, закричал от резкой боли, всё ещё держась тремя пальцами за трап.

И тут на помощь пришла утонченная и изнеженная француженка. Она словно подхватила трехцветный французский флаг и взлетела на сражающуюся баррикаду с лихим криком: Да здравствует свободная Франция!

Марьянна красивая и идеально сложенная, как греческая богиня, чьи мраморные великолепные изваяния украшают видные музеи мира, горячая и страстная не только в любви, но и в гневе, схватила яхтенный багор и резко ударила змеюку по голове, а крючком на конце зацепила её шею из которой хлынула тёмная кровь. Морё блистало яркой кровью капитана и черно-густой раненной гадины,  выплюнувшее оторванные пальцы, и  вмиг исчезнувшее в морской пучине.

А Марьянна ликовала и радовалась своей победе, выкрикивая французские лозунги:

- Виват, Франция! Франция непобедима! Слава Франции!

   Измученный капитан, теряя сознание от потери крови, наконец, попросил свою возлюбленную: Маруська, помоги!

   И она, не страшась никаких древних рептилий, смело прыгнула в море и стала подталкивать своего отчаянного удальца, помогая ему  выбраться на площадку кормы.

А куда делись гости и друзья свадебного путешествия? При виде длинной шеи Смерти все точно провалились внутрь яхты, но двое выскочили по скользкой мачте на перекладину, решив, что гадина не дотянется до них.

    И скрывая свой позор и трусость, они быстро соскользнули по натянутым концам и помогли выбраться капитану и его милейшей на яхту. Вылезли из кубриков остальные сконфуженные гости и члены команды.

    Марьянна, сорвав с себя газовую прозрачную накидку, укрывавшее её божественное тело, скрутила её в жгут и перевязывала руку капитана, останавливая кровотечение. И тут же отдавала приказы, как и подобает боевой капитанше: - Мужчины, выбирайте якорь!  Митрофаныч, заводи мотор! Шурик, включай рацию и вызывай врачей на пристань в Коктебель! Валерий Иванович, становитесь за руль!

- Нет Мишки на борту! - всполошилась Людмила, чей  муж-аквалангист ушёл в морские глубины вместе с капитаном.

- Осмотреть акваторию! - продолжала чётко распоряжаться  отважная дева Франции.   

- Вон, вижу его у Золотых ворот, он гребёт к нам! - закричала Мила Брамм тоже подводная ныряльщица, но в этот раз оставшаяся на борту яхты вместе со своим любимым Сашей-художником.

- Бросьте ему конец со спасательным кругом!

- Якорь застрял!

- Рубить конец топором!

- Машина прогрета!

- Малый вперёд!

- А Миша?

- Он ухватился за круг!

- Подтягивайте его!

- Полный вперёд!

А Марьянна острыми дамскими ножницами вспарывала резину комбинезона, высвобождая своего любимого из тесных пут подводного костюма. Ей уже помогал врач Гусинский, правда, кожно-венерологический специалист, закадычный друг капитана: с кем не раз он бродил по морям, и даже сидели всей командой яхты в тюрьме Италии, за перевоз африканских нелегалов.

Капитан то ли от боли в руке с оторванными пальцами, то ли от любовного счастья к смелой подруге громко стонал в бреду: -   Марьянночка, не бросай меня! Я буду любить тебя до гроба!

Кто-то испуганный и злой в толпе гостей тихо прошептал:

-  Не долго осталось!

А яхта «Марьянна» проворно бежала вдоль скал Карадага к спасительному причалу Коктебеля. Вдали за кормой в голубом стекле моря остался черный зловещий круг, где смешалась кровь современного человека и доисторического ископаемого, не сумевших найти дружбу и понимание  в привычной окружающей среде.





Козья гора  (Эчки-Даг).





Что привело меня сюда в эту балку-овраг Ветвистый из поселка Курортное?   

Остывший изрезанный лик земли. Скалистые берега, острые гряды, глухие долины, окаменевшая лава соседнего вулкана.

И вдруг из теплой пещерной щели, из глубины планеты, будто предвестник начинающего извержения или первые слабые толчки землетрясения, донесся тонкий звон, чуть вибрирующий, будто сверкающий и словно серебряный, тревожный и надрывный.

Я замер, звук забулькал, захрипел и задохся. Поднимаю голову и оглядываюсь. С моря неслась черная туча тьмой небесной, блистая молниями и громами, гулкая эхом, гневно раскинула свои крылья над горными хребтами и обрывами.

Где спрятаться от надвигающейся шелестящей ризы дождя?  Залезаю под кусты кизильника и шиповника, быстро расставив полиэтиленовую палатку «труба». В ней я словно в прозрачном коконе спасаюсь от прохладных осенних струй.

Рядом щель карстового колодца Ухо Земли  или  Кулах Иерным.

Прислушиваюсь, ожидая пещерную дрожь сквозняка или вздох ветра, а может тихий шепот земли, тревожущий душу и зовущий в таинственную обитель. Но Ухо, зыбкое и истонченное водой, синело скальными стенами и сыростью. Но чей-то голос доносился с гор или земной глуши?

Сквозь шафрановую пелену затихающего дождя мне почудился дрожащий силуэт бродячего собирателя-охотника архантропа, осторожно выскальзывающего из черного нутра пещеры. Перед походом на Эчки-Даг я внимательно прочитал путеводитель, написанный крымскими учеными географом А.Клюкиным, биологом В.Корженевским и моим давним знакомым археологом Аскольдом Щепинским. Теперь возможно от строк по истории обитания человека, а может мое желание-фантазия, а если мистическая реальность вдруг тонким пером прорисовала зеленую зыбкость фигуры. Здесь, на Эчки-Даге, первый этап человеческой деятельность, биологический, начался с культуры «галечных орудий». В Крыму такие памятники ранее известны не были, а на горных склонах Эчки-Дага насчитывают около 20. На  них и находят разбитые гальки, покрытые плотной патиной и лишайниками, имеющие искусственные сколы на одном конце, явно заостряя ее окатанную тупую грань. На стоянках Эчки-Дага  можно найти галечные изделия с искусственной обработкой, относящимся к примитивным орудиям труда, называемыми чопперами и чоппингами. Это проторубила, протоскребла, свериды, острия и другие предметы. Для их изготовления древний человек выбирал прочные кара-дагские вулканические породы – кератофир, андезит, порфирит, трасс.

Охотник стал спускаться к морю, я вылез из «трубы» и последовал за ним. На пляже он расстелил козью шкуру и стал собирать в нее гальку. Из множества камней, устилавших Лисью бухту, он выбирал из трех горных пород вулканического происхождения. В основном это были эллипсоидальные галки длиной 8-10 см. Он внимательно и тщательно перебирал каменный материал, постоянно настороженно оглядываясь вокруг, будто ожидая какого-то внезапного нападения. Я тоже осмотрелся.

Состав галечника привлекал и радовал своим разнообразием. Вот местные серые и зелено-серые песчаники, серые и розовые известняки – это из них сложена Козья гора, снесенных сюда дождями. Обломки бурого и красного сидерита – карбоната железа прорисовывают красными слойками обрывы Лисьей бухты.

Словно клад драгоценных камней притащили сюда волны с Кара-Дага и рассыпали по пляжу. Они сверкают, играют, блестят, искрятся, лучатся в синеве волны, в золотых снопах солнечных лучей. Это зеленые, серо-зеленые и голубоватые трассы. Словно звезды в ладонях галька из черных и темно-серых базальтов, андезитов, порфиритов с голубоватыми халцедоновыми и белыми кальцитовыми миндалями. Облитые водой точно гроздь туманных и блуждающих огней. Белыми розами осеннего букета радуют глаза галька из молочно-белого кварца, их жилы в горных породах окрестных хребтов.

Редко, но можно найти цветные разновидности кварца с Кара-Дага. Любители «каменной болезни» могут пополнить свои коллекции из голубоватых халцедонов, розовых сердоликов, ленточных и узорчатых агатов, желтые, лиловые, красные и пестрые яшмы. Когда-то и древний человек, собирая гальки, изготавливал из них орудия труда и охоты.

Набрав  «материала» охотник вновь стал подниматься на Козью гору. Здесь на четвертой террасе находилась стоянка и «мастерская» по обработке гальки. Двое сотоварищей уже кропотливо работали над крепкой и прочной галькой. Ее конец, выбираемый «рабочим», заострялся при помощи твердых сколов, и обрабатывали его с двух противоположных плоскостей гальки. Другой, самый широкий( «пяточный») – оставался для упора руки и его оставляли не тронутым. Такое галечное орудие служило первобытным ножом в быту и для обработки дерева, а тяжелые – ударным «кинжалом» в бою и на охоте.

Мы исследили, истоптали тропы Тавриды и ноги наши в пыли вековой устало замерли на Козьей горе. Нас окутала грусть, у древнего человека о незнакомом и вещем будущем, а меня о прелестном и прекрасном прошедшем. А лик окружающей полынной земли, испещренной морщинами, шрамами, рубцами и впадинами, пропитанной смолой и кевой, соленым ветром, травой сухой и духовитой - наша Родина. А может я уже был и жил тогда среди них архантропов? Почему мне так люб этот край с золотом солнца безумным и прозрачным порфиром воды. И холм священный, вознесся  земным алтарем, где мы тихо стояли, обратив свой взор к Творцу, в струистую синюю  высоту.   

   На определенной глубине в недрах Земли точно существуют и мучаются души, погибшие в человеческих и природных катаклизмах. Наверное, они иногда будто всплывают или восходят на земную поверхность.  Их можно освободить своими думами и молитвами, ритуалами и медитацией. А, может, сейчас молнии вспороли легкий и прозрачный хрусталь дождя, а одна зарница упала в темное нутро пещеры и рассыпалось рдяным цветом, осветляя и исцеляя лики и сердца, возвращаясь светоносным образом.

  И Козья гора свела нас – ни города разрушенные и исчезнувшие, ни сгоревшие и сгнившие деревни, ни долгое время с каменным прахом истории, а лишь звук дождя, солнечное тепло и звездный дым опутал и соединил нас в земную вечность на Эчки-Даге. Он, я и величье тайны связывает нас, будто спутывает тонкими и крепкими нитями, как все человечество, - это Любовь, Семья и Счастье даже в языческих кострах древних стоянок. Я очнулся от светлого и сияющего сна. А вокруг - Благодать, Успокоение и бессмертное утро с красным солнцем и легким трепетом листьев скумпии.

Иногда, закрыв глаза, вижу и слышу скрежет обработки гальки, голос морской воды, горький аромат и Козья гора голубым узором на гальке встает в моей судьбе странника.

Есть у меня дома древняя галька, подаренная моим другом-путешественником Евгением Самулевым. На ней изображена старинная русская икона в тусклой патине времени. Об Эчки-Даге и горном окружение сказал хранитель здешних мест и Киммерии  пустынной и печальной – Максимилиан Волошин.«Моя земля хранит покой,

Как лик иконы изможденный ...»





ВУЛКАНИЧЕСКАЯ   ЗАРЯ.



Тоскливый надрывный рассвет. Источник Чалки на Козьей горе, рядом на древнем оползне широкая поляна. Отсюда пурпурным изломом, сияя смарагдами камней, сверкал и калился Кара-Даг. И облаков пожар алел зловещий.

Тревога, трепет, трасмутация и трагедия столбом огня вставали из глубины. Я замер – пракартина древняя земли младой  очерчивалась алмазными лучами. Неожиданно толстое изумрудное стекло моря вспучилось страшным подводным взрывом вулкана. Но странная тишина напрягла мир, ведь звук извержения гасила вода. И вдруг столб пепла и пара, словно прыжок гигантского громоподобного чудища, рванул в прозрачность и пространство атмосферы. Море стало раной и водоворотом земли.  «Дракон» с семью отрастающими головами, багровыми, сизыми и огненными вознесся в слепое небо. И тут же, истекая черной кровью, скалясь белыми всполохами, замер на миг и бессильно дрожа яростью, рухнул в кипящую пучину. Фиолетовая язва огнем и лавой оскопила земной покой. Дрожь катаклизмы плеснула в мир страхом и болью. В страданьях и стенаньях рождался новый мир, крича муками и смятеньем, стискивая и ломая сферы, строфы, строй и музы. Гора гневалась, глумилась и гасла голубой горечью, изваяв грандиозный горный град.    Бьет, рвет, сечет, льет, гремит и танцует вулканическая заря огнедышащей пасти в юрском времени, слагая Святую гору и Береговой хребет Кара-Дага.   …Профессор А.Е.Лагорио еще сто лет назад составил первую карту испепеленного древнего вулкана, он усмотрел в изгибах Берегового хребта остатки гигантского кратера, а внутри его позже взорвался молодой вулканический конус – Святая гора…

    После кратковременного успокоения лава вскипела в кратере и ярость ее удвоилась. Темноту внезапно прорезал ярко-красный сноп огня, высотой аж до самого неба, жаркая желтизна калила его основание. А раскаленные частицы, летящие высоко вверх сгорали вместе с падающими звездами. Другие, большие и тяжелые, лениво и нехотя, прописывали горящие дуги и взрывали черную плоть неба светящимися зонтами. Расплавленное золото потока величественно затухало в черном омуте. Лава пылала пурпурными змеями и гиацинтовыми головами с медленно твердеющим шлаком.

    Огненная гора, где грозные явления природы с расцветающими «протуберанцами» кроваво-красной магмы раскаленной массы с остывающими прожилками. Яркий язык со светящимися и серыми точками, как у былинной гидры, вывалился из пекла-пасти и лизнул Богиню темноты бархатную Ночь, извиваясь белым ожерельем на ее черной груди.

   Вулкан Голгофой горел, гневался и медленно каменел горным куполом с мозаикой скал, сердоликовыми жилами скелета и светоносных сиреневых вершин рисунков с сочным блеском агатов, шпатов, трасса, сланцев и слоистыми лентами пестрых венков.  Жжет и плавится открывшаяся картина, как пленка кинофильма под сильным перегревом электролампы, где дым густыми клочьями собирался в черные с синеватым отливом тучи. И фиалковые зарницы вспыхивали и блистали в феерическом небе. И радуга камней звездопадом укрыло земное одеяние.

   И сейчас, словно из гелиотроповых и глубоких вод Леты встает Кара-Даг, сияя сапфирами искр, лучей и самоцветов. И давнее древнее извержение мерцает блуждающим и пламенным светом, как незакатная заря. И сердоликовые стебли-строфы с  красной яшмой и голубым халцедоном влекут странника в сад розового гранита «Мертвого города» ,  расцветающего вулканической зарей над вулканической горой.













Меганом.



Бесплодный дикий мыс. И взгляд куда ни кинь,

Везде пески и рыжие увалы.

И гнетом мертвенным все тишина сковала,

Застыла жизнь в безмолвии пустынь.

На выжженной земле пахучая полынь

И соли мелкие блестящие кристаллы.

И даже море здесь лениво и устало

Прибоем медленным свою вздымает синь.

Печально в тишине рыдают чаек крики.

Безмолвствует земля, где гордый и великий

За башенной стеной вздымался город встарь.

Но имени его мы не узнаем ныне…

Лишь волн аквамарин и голых скал янтарь

Одни бессмертием одарены в пустыне.

                Николай Лезин (1893 – 1967)

                Поэт, краевед, учитель судакской школы.





Меганом – так греки называли полуостров. В переводе это означает «Много поселений». Вот извлечение из книги по топонимике Крыма: «Обширный п-ов с пустынным ландшафтом; его Вост. Гористая часть вдаётся в море, а зап. Более низкая, холмистая, с террасами и оврагами. Простирается от г.Алчак с З до устья р.Коз на В. Греч. Мегас – большой и номос, номи – пастбище, выгон, корм.»





Ночной шквал застал перед мысом Меганом, когда наша яхта шла на Феодосию.  Летняя гроза обрушилась на нас. Впереди молния рассекла черную массу Меганома и оттуда выскользнул хрустальный прозрачный шар, наполненный белой изморозью и голубым свечением электричества. Шар подхватили потоки бури, пока он не зацепился за нашу мачту, взорвался и  рассыпался «звездами-монетами» на мокрой палубе.И тут же мы проскочили стену урагана, будто открыли дверь из продуваемых  и холодных сеней и вошли в светлицу. За кормой остались натянутые серебряные нити дождя, соединивших  море и небо сквозь вой урагана. А впереди вставал легкий и воздушный силуэт Меганома в алмазе слез, словно прозрачная капля дрожала на ресницах утра.

Все ближе и ближе морская гора. Над скалистыми и нагими кряжами матовый мазок маяка и крылья-снежинки чаек. И охра с киноварью, сургучом и  ляписом нанесла узорчатые  орнаменты, словно на палитре большого каменного голыша, а пенные буруны-топазы украсили драгоценный медальон мыса Меганом.Я горд памятью юности, словно натянув тугую тетиву страха, стрелой смелости падаю с высокого утеса, высотой 23 м (обсчитанную и определенную кинооператором). Шли съемки фильма «Орлиный остров», мы с Костей Аверкиевым зарабатывали в нем скалолазами-каскадерами. Но вдруг профессиональный спортсмен по прыжкам в воду отказался выполнять трюк – сигануть со скалы в море, ему надо было ехать на Олимпийские игры в Рим и он оберегался травм.

Неужели среди вас нет настоящих мужчин? – задал режиссер вопрос с издевочкой, обращаясь к нам. И я молча шагнул, точнее головой нырнул в пропасть. Все обошлось, только бедро больно хлестанул о воду. Что ж безрассудная и беспечная юность подарила мне медальон смелости, но могла поставить и деревянный крест.

…В ясную погоду мыс Меганом виден  с Ялтинских гор точно вырезанный голубой папиросной бумагой и аккуратно наклеенной на синие листы неба и моря, озаренных музыкой солнца. И смотришь на эту  поющую даль и замираешь от волшебства восторга и вдохновения. И так хочется поднять, развернуть парус и устремиться к сияющим горизонтам Удачи, спрятанных в полусвете синевы со стеклянным силуэтом Меганома.



Топонимы Меганома.



Долгожданный пеший поход на Меганом – самый загадочный полуостров Крыма. Сколько я бывал здесь и приплывал к берегам морем, то все время меня преследовала какая-то сумасбродная мысль, что внутри горы находится таинственный город, будто живущий в другом измерении. В разных уголках я прикладывал ухо к земле, пытаясь услышать подземный гул, заглядывал в черные гроты, стараясь найти вход в неведомую страну.. Из этих странных «поисков» » только собрал топонимы Меганома, может они станут путеводной нитью какому-нибудь молодому, пытливому и удачливому путешественнику, сумеющему открыть каменную дверь в карминный «город» Меганом.

Перед Меганомом изрезанное, истерзанное оврагами побережье Копсель,  перевод трактуют, что это то же, как и Меганом «Много поселений», а новые поселенцы переводят название «калька». Отсюда к Меганому ведет овраг Порсук (барсук)-Дере, минуя бухточки – заводи Больших плит. Вокруг них бетонный современный сюреализм. Тонкий и плоский Караташ-Бурун (Чернокаменный мыс) разделяет бухты.

Берег устремляется на юг и появились первые крутые сбросы, где тропа чуть «пыхтит», поднимаясь над раздвоенным мысом Кильсе-Бурун (Церковный мыс). Руин церкви нет, но на «молебен» пожаловали толпы «кающихся монахов» – это формы выветривания глинистых пород. Над темными острыми складками промоин торчат острые зубцы, будто суд инквизиторов в черных сутанах с капюшонами.

Вверху скалистый остов Артыч-Кая ( ардыч – можжевельник ) и дальний отрог Мердвенлер-Бурун ( Лестничный мыс ), где темные трещины так похожие на гигантские ступени.

Иду – и вспоминаются полузабытые слова песни о пилигримах: «мимо ристалищ и капищ». Так и сейчас пыль столетитй ложится на мои босые ноги, а расцветающая заря озаряют землю бессмертной красотой.

Хмуро разворачивается безмолвное южное побережье с маяком Меганом, оседлавшего холм Караул-Оба. Фисташки  туполистные живыми и зелеными мазками украсили вьющуюся тропу. Из моря выскочил каменный «акулий плавник», а вот слева по ходу движения вырастает перед глазами огромный камень, а на его макушку будто взобрался водяной уж и пристально наблюдает за прохожими, будто готовясь к внезапному нападению. Но эту фантазию рождает мягкий и гибкий вырост. Трехсотметровая  мощная гора Урманы-Усту. Урман переводится как лес.    Куполовидная горка Ардыч-Кая, на ней стоит маяк, а по другую сторону домики скромного поселка Меганом. Волны  угрюмого древнего оползня ниспадают к морю и тропа тоже бежит вниз, чтобы остановится и напиться в родничке Сладкая Вода.

Здесь на каменном пляже мы заговорчески шепчем – сим-сим, открой дверь! И в скальной перегородке-контрофорсе появляется круглое отверстие – вход в другую бухточку. А там опять волшебная дверь, пожалуй, целые ворота – высокие и треугольные. Из последней бухточки, словно «райский уголок» пути дальше нет и мы возвращаемся обратно.

Снова путь вверх на лысую гору Чабан (пастушья) – Бесте. С другой стороны пустыню Меганома разделяет долина Копсель-Богаз ( Проход в Копсель). К югу от устья долины двухэтажный мыс Копсель, а некоторые карты называют его Бугас или Богазский. В этом мысу спрятан «клад» из проемов гагата, окаменевшей смолы араукирии, дальнего родственника янтаря.    По дикому крутому овражку от хребта Караул-Карш (напротив, противоположный) выходим к заброшенному пляжу у подножья могучей слоистой стены. Здесь отвесный мыс Мердюан-Катмер ( слои лестницы ). В правом верхнем краю обрывов ветер пробил дыру-глаз, чтобы любоваться небом.

Зеленая долина реки Коз приводит путника в знаменитое село «Солнечная долина». И уставшая душа и тело с ногами за истоптанные километры с радостью вкушают знаменитое вино и тело вдруг приобретает теперь вольные крылья, уносящие странника в трепетно-зовущию даль.





ГОРОД  ГНОМОВ.





Находится он в глубинах мыса Меганом. Очарование мудрости Сокрытого, где связь с другим миром и твой дар вызывать духов, открывая дорогу в млечный город, где живут гномы. Притулившись к расщелине скалы, я замер в раздумьях, будто открывая вход в потаённую часть души всегда стремящейся к магическим таинствам. Где они врата заколдованного мира? Стой необузданное воображение! Но фантазия опять расцветала фиолетовой дымкой, я торопливо обшаривал глазами всё вокруг, пытаясь найти дверь или овал входа скрытый каменной бронёй. 

Перед моим взором развернулся синий эфир. На нём появилось горное изображение. Я мысленно облетел гору с разных сторон, то приближаясь, то пропадая. Скальная порода, постепенно теряла плотность, превращаясь в тягучий туман из которого всплывало и появилось внутреннее устройство горы.  Там была большая полость-пещера, со всех сторон с подходящими светящимися шахтами и галереями. В них обитали гномы - духи земли и гор. Но в реальности маленькие, человекоподобные существа, живущие под землёй, в горах или в лесу. Ростом они детского, но обладают сверхъестественной силой, носят длинные бороды и живут дольше, чем люди. Лица у них грубые и чуть смешные, будто вылепленные из глины, а точнее будто выкованы из меди и бронзы. Коренастые и крепкие ребята, выносливые, но страшно вспыльчивые и обидчивые.

Похожи они на бородатых карликов с развитым телосложением и невероятной силой, но медлительные и мудрые, как все долгожители-старцы. Одеты в узкие коричневые кафтанчики и монашеские капюшоны.

Гномы – отличные и великие мастера-кузнецы, обладающие тайнами гор. Они первыми научились добывать руду и плавить металлы. Это трудовой и добрый народец, но люди притесняли их своей алчностью и завистью, потому гномы людей недолюбливают. Гномы прячутся в глубоких горных пещерах, где они создали подземные жилища и дворцы. В недрах земной плоти они хранят сокровища из драгоценных камней и металлов. Гномы искусные мастера, могут выковать волшебные творения из металла, обладающие магическими свойствами. Некоторые гномы по своему маленькому росту живут и среди людей, смешались с ними и породнились, научили своих новых сородичей кузнечному и ювелирному мастерству.

   Но мы – люди мало знаем о гномах, хотя это самая древняя раса на земле, но уже довольно малочисленная, живут они родами и в тёплых горах с доброй и целительной энергетикой.

   Сейчас перед моими глазами появился «кнокер» - стучащий гном. В руках он держал светящийся камень, чуть постукивал им о породы, эхо звука прилетало ко мне. Стучащий приглашал меня с собой в таинственное путешествие. И я ещё глубже

погрузился в сказочный сон-бытиё. Я отлично знал, что кнокеры обладают чудесной способностью обнаруживать богатейшие залежи руды. И тихо, не мешая его таинственным движениям, ступал за стучащим гномом. Мы долго кружились в орнаменте пещерного кроссворда. Магический свет изумрудных камней освещал нам  загадочный путь.

Я вновь обрёл веру в чудеса и дал себе установку на приобретение информации, что ждёт меня там в глубинах Меганома? Всё невероятное и небывалое, давно превратившиеся в устах Человека в сказку, вдруг предстанет в реальности перед моим взором. Вхожу с эфирными восприятием гномов, ведь они работают в стихиях земли, созвучны с земными вибрациями, обладают властной силой над скалами и корнями растений. Ощущаю энергию гномов и получаю их видимость.

    Город мастеров, целая  страна освещённая раскалёнными топками, стонущая под ударами молотов о наковальни с шипением закаливаемой стали и драгоценных металлов. И игрушечные железные дороги по которым сновали поезда лилипутов. Будто старая Англия девятнадцатого века в расцвет революции машин. Значит, труд и блестящая мысль человеческого разума стали светлой энергией Высших Сил подземелья.   Разбуженная пещера светилась словно в ней сияло подземное солнце. А может это багрянец расплавленной магмы, что калится, ярится, ярко плавится, и плещется в кипящем ядре центра земного шара. Но подземелье Меганома жило и радовалось мощи  технического труда, управляемого мудрыми гномами.

Стучащий  проводник обвёл рукой подземный завод с паровыми машинами и гордо сказал:

-   Здесь история машин!

- Но вы отстаёте от прогресса, - заметил я.

- Электричество у нас тоже есть.

- Откуда берёте механическую энергию для него?

- Используем  водяные плотины в пещере и ветровые установки на скалах горы.

Мелодичная работа машин голосом земли восходила из каменного нутра Меганома.

Словно играл механический оркестр или музыкант-гном крутил шарманку.

- Скажи, Стучащий, а какую работу ты исполняешь в городе гномов?

- Очень много.

- Перечисли.

- Я проверяю потухшие жерла вулканов, чтобы они внезапно не выплеснули горячую лаву и не погубили нас. Землетрясения   должен предвидеть, так что расставил приборы-уши в разных глубинах. За родниками и источниками я тоже смотрю, чтобы они не иссякли, ведь чистая вода нам очень нужна. Чёткая работа ветреных мельниц – моя забота.

- И всё успеваешь?

- Я люблю свою работу!

- А что ещё тебе дорого?

- Я люблю слушать  звёздную ночь! - неожиданно признался  Стучащий.

- Почему?

- Мне нравится и очень нужна тишина!

- А в твоём подземелье разве не бывает тихо?

 -Никогда, ведь всегда говорит и рокочет вода капель и ручьёв, вздыхает каменный разум земли, работают наши паровые и электрические машины, а на вершине Меганома, куда я выхожу по ночам, стоит совершенная тишина и звёзды горят  призывно и прекрасно. Я чувствую тишину небес, мне кажется что даже слышно как растут травы, как рождается и падает роса. Звёзды искрятся и мигают, посылая мне свои поцелуи. Я становлюсь ангелом, собирающим звёздный свет. А если вдруг накатывается буря или мрачные облака застилают синий ночной шатёр, тогда я любуюсь  сверкающими кристаллами в подземном Меганоме, но они не похожи на живые небесные звёзды – скорее сходны с искусственными и мертвыми цветами.

- Но ведь драгоценные камни тоже сияют красотой!

- Лишь свет звёзд доходит до моего сердца.

- Мне непостижима твоя жизнь – сплошная загадка, ты словно ночной цветок!

- А ночью роскошно пахнут цветы и травы!

- Но где ваше жильё, где отдыхаете?

- А ты не видел центр нашего города?

- Нет.

- Тогда идём, я покажу.

Скоро мы стояли на уютной площади, вымощенной каменными плитами, вырезанными из гранита. Вокруг стояли прекрасные дома, у каждого фасад затейливо украшенный, точно состязался по красоте с соседом. Стены с мраморными статуями в нишах, цветные витражи сочно, словно под солнцем, сверкали радугой красок. Улицы, уходящие в земное блистающее марево, были полны жизни. Повсюду трудолюбивые гномы, возле домов работали ремесленники, токари, ткачи. Даже дряхлые старушки с помощью веретена пряли тончайшие нити. Золотых дел мастера вправляли алмазы и бриллианты в кольца, ожерелья и браслеты. Швеи шили кафтаны с золотыми нитями, башмачники стучали молоточками, подбивая серебряными гвоздями туфельки фей .

Храм мерцал рубинами, гранатами и топазами. Красота драгоценных камней  прозрачная и живая блистала и играла образами Святых, возникающих в золотистой воздушности объёма храма. Улыбающиеся и радостные лики в торжественном хорале песнопения. 

- Кому вы молитесь?

- Матушке земле.

- Значит, я слышу голос земли!

- Да.

- Благодарю Место силы Меганома за волшебство и восторг жизни! – шепчу я своё искреннее признание.  И чувствую, как по телу проходят волны энергий, словно включился магический блок пещеры города гномов. Вдохновение Прекрасного, Величественность Природы, как легкокрылые существа, прикасаются нежностью, святым и тёплым духом земли, её душевным богатством и бессмертием. Полёт и странствие души в земных усладах Меганома.



















Не пройденный маршрут.



Мой разум говорит и сердце вторит: – Пойди опять, вернись, пройди не пройденный маршрут! Но что-то постоянно останавливает меня, а сейчас возможно – старость.

Осень 1959года сквозила голыми ветвями и хрустела опавшей листвой под ногами. Мы с Олегом Ивановичем шли из армянского монастыря Сурб-Хач в Кизилташ. И вдруг синие тени, как стервятники-могильщики, окружили нас. – Стой, руки вверх! Кто такие, документы есть?

Грубо толкая, связав нам руки, завязав глаза черными повязками, они повели нас по лесной дороге к асфальтированному шоссе, а потом долго везли в Симферополь. Обыскали, допрашивали, составляли протоколы, забрали довоенную карту горного Крыма со штампом «Штаб Красной Армии», случайно найденную Олегом Ивановичем в выброшенном мусоре на свалке.

Как им хотелось, красномордым бездельникам, чтобы мы оказались агентами западных разведок, идущим на разведку к секретному объекту. Но – Олег Иванович Домбровский был известный крымский археолог, а я – турист. Скрепя сердце, подсовывая бумаги для подписей, они (КГБ, УВД, МТС, УТОС – я уже забыл все эти аббревиатуры)  отпустили нас на свободу.

Что там находится? Не знаю и не интересуюсь, наверное, страх советский крепко сидит во мне. Поэтому открываю путеводитель «Крымъ за 1914 год» и оттуда публикую очерк о Кизилташе с добавлением легенды.

Придет на смену новый и молодой краевед Крыма и тогда расскажет современные пути по этому маршруту.…Въ 17 вер. Отъ Судака( до Таракташа по шоссе, дальше по лъсной дорогъ) находится КИЗИЛЬТАШСКIИ МОНАСТЫРЬ (мужской), извъстный своимъ живописнымъ мъстоположенiем: густой лъсъ, темныя и красные скалы (кизиль – красный, ташъ камень), живописныя лужайки. Кизильташскiя горы своими темно-синими вершинами видны длинной сплошной грядой почти со всего Судакскаго и Симферопольскаго шоссе.

Дорога отъ Судака идетъ по лъсной чащъ, и мъстами лучше всего проъхать верхом. На полпути къ монастырю, среди густой лъсной чащи, стоитъ бълый мраморный памятникъ съ высокимъ деревяннымъ крестомъ и надписью, гласящей, что здъсь погребенъ игуменъ-настоятель Кизильташского монастыря о.Парфенib, убитый въ 1866 г. таракташскими татарами.Таракташскiе татары имъли основанiя быть недовольными о.Парфенiем, т.к. при немъ строго преслъдовались захваты монастырскихъ земель, порубки и незаконная пастьба. Во время возвращенiя о. Парфенiя четверо татаръ подстерегли его въ балкъ, ранили сначала выстрълами изъ ружей, докончили кинжалами, а затъм сожгли трупъ его и убитой лошади на костръ. Случайнымъ свидътелемъ всего происшедшаго быльъ татарскiй мальчи-пастухъ, пойманный убiйцами и, подъ угрозой смерти, давшiй слово никому не говорить о видънномъ. Однако, вскоръ онъ обо всемъ повъдал старшинъ, тотъ довелъ до свъдънiя властей, и всъ 4 убiйцы были схвачены и преданы военному суду. Трое изъ нихъ были повъшаны на площади въ Феодосiи, а молодой участникъ сосланъ въ каторжныя работы.

Надъ самымъ монастыремъ высятся красивыя неприступныя скалы съ воздвигнутыми на верхушкахъ ихъ большими крестами. Кресты эти видны еще издали. Сооруженный въ честь св. Стефана Сурожскаго ( въ VIII въкъ), монастырь былъ передъланъ въ 1858 г. изъ существовавшаго здъсь древняго храма. При монастыръ имъются образцовый садЪ, лъсъ, огороды. Для прiъзжающих имъется гостиница, въ послъднiе годы отремонтированная: для гостей отпускается тутъ-же и столъ. Вблизи монастыря находятся Священная и Разбойничья пещеры. Въ первой находится источникъ: тутъ красиво падаетъ сверху чрезъ отверстiе вода, и находится бълая мраморная плита съ изображенiемъ какого-то святого. Въ Разбойничьемъ гротъ, какъ гласитъ передаваемая Н.Марксомъ легенда, имълъ пребыванiе разбойникъ Алимъ, будто пойманный здъсь изъ-за предательства «дангалака» (турка). На самомъ дълъ, Алимъ былъ пойман въ Симферополъ, на бульваръ на берегу Салгира, гдъ уснулъ послъ тяжкихъ испытанiй.

Горныя тропинки къ Старому Крыму и Топловскому монастырю идутъ по дикимъ и непроходимымъ чащамъ, гдъ разгуливаютъ стада монастырскихъ буйволовъ…



РАЗБОЙНИЧЬЯ ПЕЩЕРА.



(Кизильташское предание)

Н.Маркс



Много лет прошло, как увезли в Сибирь Алима, а старокрымская гречанка, укачивая дитя, все еще поет песенку об удальце, который не знал пощады, когда нападал, но глаза которого казались взглядом лани, когда он брал на руки ребенка.

И в долгие зимние вечера, когда в трубе завывает ветер и шумит недобрым шумом бушующее море, татары любят, сидя у очага, послушать рассказ старика о последнем джигите Крыма – Алиме, которым гордились горы, потому что в нем жило безумие храброго и потому, что никогда не знали от него обиды слабый и бедняк.

Шел прямо к сердцу Алимов кинжал, взмах шашки его рассекал пополам человека и заколдованная пуля умела свернуть за скалу, чтобы настичь укрывшегося.

Как грозы боялись люди Алима, и во всей округе только один человек искал встречи с ним. То был старый карасубазарский начальник, о котором рассказывали, что кулак его тяжелей кантарной гири, а от острого взгляда его не укрыться даже под землей.

Семь лет подряд только о нем да об Алиме говорил Крым: семь раз за эти годы попадал Алим в руки стражей и семь раз, разбив кандалы, успевал бежать в таракташские леса, в ногайскую степь. А в горах и в степи вся татарская молодежь стояла за него и старые хаджи, совершая намаз, призывали лишний раз имя Аллаха, чтобы он оградил Алима от неминучей беды.

Нависла над ним черная туча, и знали об этом мудрые старики.

Ибо нельзя было плясать на одной веревке двум плясунам, как говорил отузский мулла.

В тот год стояла в Крыму небывалая стужа: терпел бедняк, но было не лучше богачу, так как по дорогам шел стон от Алимова разбоя.

Алима видели в разных местах, появлялся он в местечках и городах, и был даже слух, что заходил к самому карасубазарскому начальнику – предлагал ему выдать Алима.

Говорили в народе, что начальник сказал: - Будет Алим в моих руках – сто карбованцев тебе.

     Засмеялся Алим, крикнул начальнику: - Вот был Алим в твоих руках, да не умел ты взять его. Прыгнул в окно и ускакал из города.

Не догнала погоня. Белый конь Алима был о трех ноздрях, с тремя отдушинами в груди, чтобы три дня мог скакать без отдыха.

Тогда двинули со всех сторон стражей и окружили таракташский лес. Но Алима не нашли. Успел вовремя предупредить отузский кефеджи, И Алим ушел в Кизильташ. Там была пещера, где укрывались разбойники в ненастье, и откуда шел ход в подземелье. А в подземелье хранились Алимова добыча и запасы. Была и другая пещера со святой водой, которая целила раны и удваивала силы людей.

Здесь в Кизильташе притих на время Алим. Знали об этом только отузский кефеджи, да его подручный Батал. Но Батал готов был скорее проглотить свой язык, чем выдать Алима. Любил и баловал Алим его сиротку, маленькую Шашнэ и слал ей через отца папучи, то золотую серьгу. Хвастала Шашнэ, показывая подругам новые подарки. Будет большой – весь кизильташский клад отдаст ей Алим и сам жениться на ней. Услышала о том дочь грека дангалака, сказала отцу. Отец боялся Алима и не любил его, потому что когда боишься – всегда не любишь.

И к тому же была между ними кровь: убил Алим в разбое родича дангалака. Чуть свет поскакал дангалак в город, а к вечеру в Отузы прибыл начальник и собрал сход.

Коршуном поглядел он на татар.

Чтобы курица из деревни не вышла, чтобы голубь за околицей не парил, пока Алим не будет в моих руках.

И поняли татары, что пришел Алиму конец.

Никто не спал в деревне в эту ночь. Визжал вихрем Шайтан по дороге, ломал деревья по садам, мертвым стуком стучал в дверь труса и кидался на прохожего бешеным ливнем.

Жутко было идти стражам по кизильташской тропе. Жутью дышал лес нагорья и гулом гудел обложной дождь, сбегая тысячью потоков в ущелья кизильташской котловины.

Не ждали разбойники в эту ночь никого и, укрывшись в чекмени, спали в Разбойничьей пещере вокруг догоравшего костра.

   Спал и Алим зыбким сном. Видел, будто забыл испить к ночи святой воды, как делал всегда, и вбегает в Святую пещеру, но в источнике, вместо воды, кипит кровь. А сверху, со скал свесились кольцами черные змеи, и одна из них, скользкая и холодная, обвила его шею узлом.

   Вскрикнул Алим от боли, открыл глаза и увидел над собой громадного человека, который давил ему грудь и сжимал горло.

Выскользнул Алим, но удар под сердце лишил его сознания. А когда очнулся, то лежал уже связанный вместе со всей шайкой.

Здравствуй Алим, был ты у меня в гостях, теперь, видишь, я к тебе пришел, - говорил над ним кто-то.Потемнело опять в глазах Алима, а когда вновь пришел в себя, был день и несли его на носилках вдоль деревенской улицы. Точно вымерла вся деревня. Ни души не было видно, прятались все от взора начальника. Посмотрел начальник на Алима, точно что-то спросил, и ответил Алим взором: - Знаю, не будет больше джигитов в Крыму.

А к полудню у сельского правления собрались арбы, к которым были прикованы разбойники. В кандалах лежал Алим и с ним кефеджи с Баталом. Все было готово, чтобы тронуться в путь. Собралась вся деревня, вышел из правления начальник: плакала, ласкаясь к отцу, Баталова Шашнэ.

- Не плачь, - сказал начальник девочке, - скоро отец вернется, и, посмотрев на Алима, добавил: - чуть, было, не забыл, за мною ведь долг. Помнишь, я обещал, когда Алим будет в моих руках, сто карбованцев тебе? Алим в моих руках – деньги твои.

- Отдай их ей, - показал Алим на девочку.

Арбы медленно двинулись в путь и уже навсегда увезли из гор Алима.

 

                Пояснение к легенде.



  Кизильташ лежит в семи верстах от Отуз, в сторону Феодосийско-Судакского шоссе. Со времени Севастопольской войны здесь учрежден монастырь. Богомольцы после службы обыкновенно посещают монастырские пещеры, из которых одна называется Святой, а другая Разбойничьей.

   П.Кеппен в 1837 г., когда еще не было монастыря, писал, что «близ Отуз, верстах в шести от деревни, несколько вправо от дороги таракташской, есть в скале Кызылташской пещера глубиною на 17 шагов, которая иногда привлекает к себе богомольцев. В конце оной на столе, заменяющем алтарь, при образе лежит обломок беломраморной плиты величиною вершков в пять, на коем иссечен лик какого-то святого, судя по венцу, окружающему главу». (П.Кеппен. Крымский сборник,37.) На кустах у этой пещеры посетитель видит множество разноцветных лоскутков, которые богомольцы отрывают от платья больного и вешают на кусвты, помолившись об исцелении его у источника в пещере. Разбойничья пещера находится ниже Святой. Ее образуют две сброшенных огромных скалы. Предание об этой пещере сообщил мне местный грек Петр Егорьевич Джеварджи. Это предание связано с именем разбойника Алима, хорошо известного Крыму по народныму рассказу и песням. Поют о нем и татарские чалгыджи на пирах, и местные гречанки, укачивая детей, как говорила мне помещица Елизавета Ставровна Должичева, из рода Цирули. Алим, из д.Зуя под Симферополем, разбойничал в Крыму в сороковых годах прошлого столетия. Это был последний из ряда джигитов, с которыми русской власти пришлось считаться по присоединении Крыма к России. Он пользовался огромной популярностью и несомненной поддержкой татарского населения края. До безумия смелый и дерзкий Алим, говорят, отважился вступать в открытую борьбу с небольшими отрядами войск, был не раз окружен и схвачен, но каждый раз бежал из тюрьмы, пока, наконец, в 1850 г. по наказанию шестью тысячами ударов розог, был сослан на каторгу.

   Кефеджи – содержатель кофейни. Карасубазарским начальником в то время был Павел Михайлович Жизневский, славившийся богатырской силой.



















ВОЗВРАЩЕНИЕ НА НЕ ПРОЙДЕННЫЙ МАРШРУТ В КИЗИЛТАШСКИЙ МОНАСТЫРЬ.



      Когда-то, в шестидесятые годы прошлого века, нас, с археологом Олегом Ивановичем Домбровским, арестовали в лесу на подходах к Кизил-Ташу и отвезли в Симферополь для выяснение личностей. Отпустили, но подробную карту выпуска 1938 года, подобранную Олегом Ивановичем на помойке, отобрали. Тогда, вокруг монастыря, была запретная зона, только сейчас узнал, что здесь находилось хранилище атомных боеголовок Черноморского флота. В одном из своих путеводителей я уже написал новеллу с названием «Не пройденный маршрут» с рассказами о татарском разбойнике Алиме, скрывавшимся в пещере у монастыря. И вот теперь решился выйти на не пройденный 50 лет тому назад маршрут.

   Стояла осень, сладкая от синего винограда, золотая от солнца и бронзовая от листвы. Прямо с крутого поворота шоссе из Судака на Щебетовку ( бывшее Отузы) начинаем свой путь. В напарниках мой давний спутник по походам – Евгений Самулёв. По заглохшей тропинке спускаемся в лесистую долину с взметнувшими высь багрово-белыми скалами. Моё альпинистское прошлое будто высматривает пути маршрутов по грозным  отвесам. Увы, только зрительное созерцанье, ведь мои скальные восхождение давно остались в далекой молодости. Но глаз радует эти гордые утёсы, скользит по ним, точно принимает отчаянный вызов и сердца шемяще  замирает от безумной затеи подъёма по нетронутым и не целованным скалам. Как жаль, что ладони мои уже не погладят щербатые морщины скальных мудрецов-обрывов.

   Колючая проволока, словно ядовитая гадюка, вьётся и колется под ногами, когда-то охранявшая режимный объект. Продравшись и исцарапавшись, спускаемся в новый поселок бывших военных Краснокаменку. На окраине брошенные добротные служебные дома, уже разграбленные и сиротливо ожидающих кончины. По асфальтированному шоссе шагаем вверх по долине, туда к монастырю. И скалы словно шествуют за нами в медленном и торжественном строю с красными и золотыми хоругвями. Отсюда и название Кизил-таш – Красный камень. Через три километра опять посёлок, здесь знакомимся со старожилом с орденом на груди, отслужившим на объекте с 1972 года, но ни разу не сходившему на Кизилташский монастырь. Вот это настоящая русская лень – обломовская, орденоносная, оригинальная! А идти к нему минут тридцать-сорок. Правда, он показал нам начало тропы, вытянувшейся вдоль колючего забора с электрическими проводами. Немного попыхтели на подъёмах, перескочили глубокую балку и вышли к современному строению Кизилташского монастыря 

     А тут встречают охранники – добрая собачка и два злых серых гуся, больно и остро щипающие нас клювами за голые ноги. Вышел сторож, никого из священнослужителей не оказалось, осмотрели примитивную новую церковь. От былого красавца монастыря ничего не осталось, по приказу Берия его взорвали. Путь к развалинам показал сторож. Через пять минут мы стоим на погосте. Мощные каменные фундаменты, заросшие и заглохшие, колодец с ключевой водой, наполненный росой и живыми каплями со звёздного неба. Рядом тысячелетний дуб в вечном раздумье и эфемерный эскиз голубых и золотых глав старинного Кизилташского монастыря. Красное черепичное подворье окружало величественный храм. Две гостиницы, церковь с келиями, подступающий лес стал садом, виноградником, хлебным полем и работающей мельницей на горной реке. Глубокая боль, как гордая птица, кружится и плачет над тобой, над  горькой судьбой русского героического народа, над разбитыми руинами. Сколько выстрадано и выплакано, солёных и горючих слёз целые реки, а не один святой колодец. И будто рвётся из груди крепкая тяга-зов к этому красивейшему углу, упасть на траву и прижаться к ней мокрой щекой и прошептать ласковые слова: Родная моя, любимая и дорогая крымская земля! Ты взрастила меня, напоила соком и солнцем, научила смелости и патриотизму славной историей, как мать, воспитала доброте и дружбе, дала мужество и силу! Клянусь кровью, что никогда не предам тебя, моя ненаглядная и неповторимая! И Бог, дремавший во мне, словно очнулся от боли сердца, и засиял золотыми крестами на вершинах грандиозных скал, бросающих святой свет на дальние окраины полуострова.

А ступени лестницы вели к русским могилам, заброшенным и забытым, постояльцы которых уже давно отдали свою энергию, мысль и жизнь Крыму. И даже камни здесь шепчут русским слогом. Дальше карстовые «уши» пещеры с сероводородным источником, в старых путеводителях отмечен – как лечебный.

Первым здесь основал свою летнюю резиденцию сурожский архиепископ святой Стефан, защитник иконопочитания в VIII в. н. э.  Портрет богоносного Стефана строг и стремителен, словно он спустился с неба на белом облаке. Вокруг головы прозрачный ореол, широкий лоб, седая мудрость, ясный взгляд и византийская длинная и клинообразная борода, а тонкие пальцы шлют вам крест благословения, а губы шепчут священные икосы, где Главным и первым словом стоит – Радуйся! И я с восторгом радуюсь, яко наслаждаешися лицезрения Божия! Радуйся, чистотою и святынею ангелом уподобивыйся. Радуйся, верных непреложное утверждение. Радуйся, радуйся, радуйся - итак 12 икосов, одно из последних: Радуйся, скорый помощниче в бедах сущих.

  После блаженной кончины св. Стефан погребли в алтаре сурожского Софийского собора. Потом кочевники переделали его в мечеть, но верующие укрыли мощи от поругания, Местонахождение неизвестно, но белая мраморная плита в пещере, служившей часовней, с высеченным ликом святого, возможно св.Стефана, заменяла алтарь. Уходили местные, коренные христиане в горы от издевательства пришлых и свирепых азиатов.

      В 1858 году архиепископом Херсонским и Таврическим Иннокентием был основан Кизилташский мужской монастырь. Хотя здесь были развалины церкви во имя Иоанна Предтечи. При постройки монастыря монахи видели большой камень с изображением креста на одной из сторон, похожий на престол. А на дне ревущей реки нашли часть мраморной колонны с изображением лика одного из апостолов. Археологи как-то оставили без внимания этот район и совсем его не изучали, хотя вокруг монастыря находилось много средневековых поселений. В ХIII в. венецианцы владели Отузской долиной, в 1954 г. на территории монастыря нашли бронзовый фигурный сосуд-водолей для омовения в виде бюста юноши, думают, что итальянской работы.

    Одним из благочинных настоятелей Кизилташской киновии был храбрый игумен Парфений, получивший кресты и медали за отвагу в Крымской войне. Это был деятельный, мудрый и работящий игумен. И чист своим духом, не соглашаясь ни с какой безнравственностью, богохульством и низостью. Бескорыстен и добр к окружающим людям. Его любили и уважали. Только боялись татары, нанятые русскими помещиками для управления поместьями, где они безнаказанно воровали. И они убили талантливого о.Парфения и сожгли вместе с конём в глубоком ущелье. Феодосийский военно-полевой суд приговорил убийц к смерти и их  публично повесили. А на месте трагедии был поставлен памятник из белого мрамора с чугунным крестом с надписью: «Отец Парфений игумен Кизилташской киновии, убит и сожжён таракташскими татарами 22 августа 1866 г. на 51 году от рождения».

    Со слезами на глазах покидаю заросшее, забытое, затерянное и освященное место бывшего монастыря с великолепной и сильной энергетикой земли и неба, подчинившего меня своей властью и смыслом солнечного луча, будто разбуженный горем, но гармония окружающего пространства лечит и помогает забредшему сюда страннику. Приятное ощущение своего присутствия в жизни на земле. Состояние счастья излучает сегодняшний день, я стараюсь думать только о хорошем и Всевышний исполняет его,  светится и воссоздаётся храм не земным, а Божественным светом, провожая меня. И я твёрдо знаю, что буду стоять у возрождённого храма, омываемого блистающими потоками солнца и земного голубого и зеленого света. И Радость будет обнимать мою жизнь, всех людей на свете.

   Иду по скальной тропе, мой напарник где-то занимается фотографией, поворот к Разбойничьей пещере, служившая убежищем Алиму-разбойнику. Продираюсь сквозь кусты, как вдруг грудь мою полоснул острый кинжал. С болью и страхом откидываюсь назад, но вся куртка в крови. Протираю глаза и вижу колючий куст шиповника на который я в спешке наткнулся, но  твердые красные ягоды почему-то кровоточили, по поверьям, в корнях закопан коварно убиенный. И плачет он, страдая.

   Вдруг из ниоткуда появился мой спутник по походу Евгений, держа в руках горсть грибов запеканок.

- Смотрите, я нашёл грибы отца Самсония! – счастливо, но чуточку с испугом воскликнул мой товарищ.

- Что это за грибы?

- Они святые.

- С чего это ты взял?С кизилташского сказания.

- Но они вырастают у могилы Самсония.

Если больному отварить этот гриб, то ему делается лучше.Поверим легенде и сегодня на ужин приготовим грибы отца Самсония, если выживем, то читатели узнают о нашем походе к монастырю.

Забираемся на высокую скалу, они острыми и трапециевидными утёсами окружали чудесную долину. Целомудренный закат успокаивает боль души, что утерян один из величественных Храмов Бога, где с молитвой к нему обращались простые миряне, но в золотых небесах возникает лик Творца, восславляющего мирную и добрую жизнь на крымской земле.



ТОПЛОВСКИЙ МОНАСТЫРЬ.

( воскресное паломничество )



Зеленые холмы Восточного Крыма, округлые, плавные, мягкие. Лик прекрасный и прелестный. И жизнь вселенская в покое и мире. И колокольный священный звон Топловского монастыря мирской благодатью будто падал с синих небес и разливался по обожествленным окрестностям. Стоишь среди лесного таинства и вдыхаешь аромат, пахнущий чистотой, свежестью и святостью, будто окропленный слезою кристальной из десницы алмазной белоснежного облачного алтаря. Покой и раздумья сливаются со счастьем сегодняшнего дня и светом солнца. Пахнет свежеиспеченным хлебом, скошенным сеном, колодезным соком земли. Старый обряд в изящных линиях храма, монастырских фасадах одноэтажных зданий с ажурными металлическими подъездами, и в одряхлевших каменных, деревянных и железных крестах, гранитном обводе колодца. Смысл и суть со взорами архангельским, церковным и печальным. И тихий голос Христа в далеких алых зарницах и синем блеске черных плащаниц.

Патриархальные гибкие мантейные монашки в темных обрядах с горячими взорами медленно проходящие мимо, словно проплывающие черные лебеди. Смотрю на них, и странные мысли томят и мучают меня, восспрашивают о прошлом  их девичестве, ставшими служительницами Бога. Но они строги и печальны в своем  выборе судьбы. И бледные улыбки лишь слегка озаряют белые лица.  Ученицы церковных и общеобразовательных школ или здесь их называют – послушницы, приехавшие сюда из Симферополя на пару недель, аккуратно метут вениками аллеи и тропы монастырского подворья. А чистенькие, светленькие и будто восковые старушки, живущие и работающие в монастыре, судачат и шепчутся по углам.

Купальня с исцеляющим родником закрыта от посторонних взглядов. Раздеваюсь нагишом, скрещиваю руки на груди и три раза окунаюсь в холодной и прозрачной купели. И будто благодать обливает моё тело свежестью и горячностью от колодезного холода, а кожа как роза краснеет и стыдится. А душа молодеет и стремится, рвется в неизвестные дали. Тут же хочется уйти в паре с Одиночеством и Раздумьем, пропасть и сгинуть в лесной глухоте. Мы медленно бредем по лесной тропе, ныряющей по крутым увалам.Вторую купальню огораживает небольшой забор, вода в ней ледяная, лечит женщин от бесплодия и они целой стайкой обнажаются. Молодой и симпатичный «отец Николай», сопровождающий наше паломничество, стоит и любуется бессмертной женской красотой. Они просят его удалиться, но он успокаивает их, что ему разрешено церковными законами присутствовать при этом обряде. Млечно-голубые телеса наших дам кокетливо стыдятся и плюхаются в обжигающий холод подземного ключа. И пурпур горит и сверкает на нежности женской от смеха и брызг. А «отец Николай» счастлив и нем со скучающим, полуопущенным взором.

На зеленой лужайке наш скоромный обед с зеленью салатов, желтым сыром и красной «Монастырской кровью», болгарским вином, специально купленным для этой поездки. Свежесть лесная и  серебряный смех дев помолодевших от купания в исцеляющих источниках смешиваются с радостью общенья, разговорами и тостами под золотой ризой июньского солнца. Ах, как здорово жить и любить на земле, совершая паломничества в святые места Крыма!





ИСТОРИЯ  МОНАСТЫРЯ.



Топловский женский монастырь Святой Параскевы находится вблизи шоссе Симферополь – Феодосия. Деревня «Топлу», в переводе с греческого – место, пункт, страна, местность со временем стали называть «Топлы», потом со спешной сменой имен в 1944 г. «Тополевкой». Рядом на горной ступени-округе и расположен монастырь со святыми источниками.

Кто такая Параскева, в честь которой основан монастырь? По легенде она родилась в Риме, где-то в начале I века во время царствования императора Антония, а их было два – Антоний Пий (138-161 гг.н.э.) и Антоний Философ (161-180 гг. н.э.), при каком из них жила Параскева ( пятница по гречески,  она родилась в этот день) – неизвестно. Выросла девушка истинной христианкой и посвятила себя апостольским трудам – проповеди Евангелия. Будто Бог соединил сияющую небесную красоту женщины и мудрость матери в земном счастье. И могучая сила сквозила в царственной женственности Параскевы. Какой радостью, какой величественностью дышал каждый поворот её головы, и звучащее слово из её уст приобретало мощное воздействие – целительной силой молитвы на  языческих грешников.

Тут же доложили императору Антонию и он приказал привести христианку к себе. Пораженный красотой и умом Параскевы император стал уговаривать её, пытался ласками и угрозами заставить отречься от веры во Христа. Но посланница Бога оказалась смелой, стойкой и непоколебимой. Разъяренный император  приказал пытать ее, и Параскеву бросили в котёл с кипящей смолой и маслом, но святая осталась невредимой. Увидев невероятное, император засомневался, а на самом деле вода кипящая? И приказал Параскеве плеснуть в него, что она и сделала, зачерпнув кипящую воду и обдав ему лицо. Несчастный ослеп и  закричал от невыносимой боли, умоляя свою жертву: «Раба истинного Бога, помилуй меня и возврати свет очам моим, чтобы и я мог уверовать в того Бога, которого ты проповедуешь!»

Помолилась Параскева Творцу и император сразу же был исцелен, прозрел и принял христианство.

И снова  св. Параскева ушла проповедовать христианство в другие места и опять была предана жестоким пыткам. Здесь управитель Тарасий приказал ей отсечь голову. Мученическим концом завершила свой апостольский христианский труд святая преподобномученица Параскева. Её мощи находятся на Афоне, в Русском Пантелемоновском монастыре.

А по поверьям местных крымчан, свято и крепко уверовавших, что когда святая Параскева встретила свою смерть, обагрив кровью землю, то в этих местах заструился источник с целебной водой. И по старому стилю 26 июля сюда из окрестных и дальних краев приходили на молебен и исцеление люди, даже местные татары вместе с христианами поклонялись роднику и называли его Чокрак-Саглы-Су – источник, живой, здоровой воды.

Рядом с Топлы была болгарско-греческая деревня Кишлав ( болгары назвали Кишлав, от татарского «къшла» – загородь для овец, защита от непогоды и ветров. Село находится в котловине, защищенное скальной грядой и созвучно со своим названием, здесь обычно тихо даже в сильную бурю. Женщины у болгар находились в жестоком подчиненном положение с заботами о семье и  домашнем хозяйстве. И вдруг девушка по имени Константина услышал голос и зов небесный, бросила дом и ушла в Кизилташ, где прожила в пещере около восьми лет в молитвах и одиночестве. Маленькая ростом, даже хилая, но какой силой и яростью веры в Бога преодолевала Константина страдания и обреченность одиночества в тесной землянке под снежными покровами и холодными дождями длинными долгими  днями и ночами.

 Потом отшельница переселилась поближе к дому и выкопала землянку у источника св. Параскевы, а болгары приносили ей скудную еду. К ней присоединились несколько женщин, и они основали киновию – прообраз будущей обители. Над источником они построили маленькую часовню. А деньги на строительство будущей каменной церкви им приносили богомольцы, собирая пожертвования. В конце жизни отданной Богу Константина приняла монашеский постриг и была наречена Параскевою. Умерла она в 1874 г., на могиле была положена плита и каменный крест из местного камня.

   Монастырь был основан в 1864 г благодаря усилиям и завещанию архиепископа Иннокентия, здесь была освящена церковь во имя святой Параскевы. Топловский монастырь имел небольшой храм и обширное подворье с яблоневыми садами. Храм перестроили в 1888 г. Ежегодно м  онастырь и его целебный источник посещали сотни и тысячи паломников-богомольцев. Для них сестры в 1890 году построили двухэтажную гостиницу. Монастырю прихожане пожертвовали землю, подарки, иконы. Монастырь процветал и имел большие доходы, участвуя даже на выставке в Москве, продавал свою продукцию за рубеж. Но все было реквизировано с приходом Советской власти, монастырь закрыт и здесь находилась трудовая артель, а потом садоводческая школа.

  Жизнь игумении Параскевы (в быту Ольга Ивановна Родимцева) красивой и волевой, точно русская боярыня ( хотя она родом из купеческой семьи) связана с Топловской обителью, куда она пришла в 1875 г. и оставалась до самой смерти в 1928 г. и похоронена на монастырском кладбище. Вся жизнь игумении Параскевы была отдана служению на благо монастыря. И её образ сияющим нимбом-звездой будто встает и загорается над монастырем. А ведь последние её годы стали, как слезы утраты и горечи за потерянным монастырем. Умирая, она верила, что восстанет из пепла и возродится святая женская обитель. 

В июле 1993 г. были возвращены законные владения для воссоздания на этой территории женского Параскеевского монастыря. Так и хочется закончить краткую историю монастыря лирическими стихами Татьяны Шороховой:

Неоскверненная святыня

Топловского монастыря –

Родник С водой прозрачно-синей

Под златицей октября

Зовет, зовет целебной силой,

Студеной бодростью своей:

И теплый свет мерцает в окнах,

как у послушницы в глазах… Молитва.











СУДАК.

 

     То, что я задумал буду искать ночью.  Ведь  таинства  больше

всего рождаются под темным покровом. А легенды,  тайны,  секреты, клады, письменна на камнях и мраморных плитах - археологические и исторические данные скрыты под спудом крымской земли и дух их витийствует в весенней прозрачности еще холодного и острого  воздуха, пахнущего тающим снегом и свежестью моря.

Судакскую крепость или Сугдею возвели еще в 212 г.н.э. и  об этом сообщает греческая рукопись. Место  для  города  и  крепости очень удачное: над самым морем возвышается  стопятидесятиметровая гора-скала, окруженная непреступными  обрывами  со  всех  сторон, кроме пологой северной.

Гора господствует над великолепной Судакской бухтой и парусные корабли могли подходить к самой крепости. Она  перестраивалась не один раз, особенно в VI-Х вв. византийцами, но последнее главное возведение крепости это итальянское. Она обороняла город, известный по русским летописям, как Сурож, у византийцев  он  назывался Сугдея, западноевропейские авторы -  Солдайя,  а  восточные географы и купцы - Судак.

В 1204 году во время крестового похода рыцарей пал христианский Константинополь. Империя была разграблена  крестоносцами,  а их союзница Венеция получила монопольное право торговли и колонизации в Причерноморье. И Солдайя стала  итальянской  крепостью  и факторией. Потом город попадает под власть кочевников татаро-монгол, разрушивших и разоривших его.

И вновь итальянцы, теперь из города Генуя  приходят  сюда  в 1284 году сделавшие его опорным пунктом генуэзской торговли и колонизации на Черном море.

Распорядок жизни Солдайи устанавливался  Уставом  генуэзских колоний на Черном море, принятым в 1449 году. С наступлением темноты город замирал как улитка в раковине. Крепостные  ворота  «не отворялись в ночное время, но стояли  всегда  заперты  до  самого дня, исключая только крайнюю и явную необходимость с тем, однако, условием, чтобы мост, находящийся перед воротами, был всегда поднят. После особого звона колокола жители Солдайи не  выходили  из домов на улицы. И консул не мог покинуть город после заката  солнца. Даже свет в домах и постоялых дворах горел до  определенного часа».

Страшная беда потрясла Солдайю летом 1475 года, когда турки, поддержанные местными татарами, взяли Кафу, а потом пала и Солдайя. Генуэзцы храбро защищали город, но их было очень мало и  держались они, пока не иссякли запасы продовольствия и  не  наступил голод. Турки ворвались в крепость. Началась резня.

Днем я внимательно обошел башни, стены и строения  Судакской крепости, стараясь запомнить романтические названия и выписал  перевод нескольких надписей с мраморных плит, вмонтированных в специальные гнезда.

Вот план Судакской крепости:

1.  Привратное  укрепление.

2. Главные ворота.

3. Башня Бернабо ди Франки ди  Пагано.

4. Башня Пасквале Джудиче.

5. Круглая башня.

6. Башня  Лукини де Флиско Лавани.

7. Баня Коррадо Чикало.

8. Безыменная башня.

9. Башня Якобо Торселло.

10. Разрушенная башня.

11. Башня  Джиованни Марионе.

12. Башня Гварко Румбальдо.

13. Разрушенная  башня. 

14. Угловая башня нижнего яруса обороны.

15. Угловая башня  цитадели.

16. Консульская башня.

17. Георгиевская башня.

18. Верхняя  безымянная башня цитадели.

19. Дозорная  башня(Кыз-Куле). 

20.  Башня Фредерико Астагавера (Портовая башня).

21. Храм на  консолях. 

22. Храм Двенадцати апостолов.

23. Мечеть.

24. Двойной  полуподвал  с цилиндрическим перекрытием.

25. Остатки полуподвального  сооружения.

26. Остатки казарм Кирилловского полка.

Надпись на западной привратной башне: «... в первый день августа, во время управления отличного и могущественного мужа, господина Якобо Торселло, достопочтенного консула и команданта  Солдайи».

«В 1414 году, в четвертый день июня, во время правления именитого и могущественного мужа господина Бернабо ди Франки ди  Пагано, достопочтенного консула, главного казначея и  военачальника Солдайи, было полностью закончено сооружение моста крепости  Святого Креста».

Плита с надписью 1469 г. резко отлична от всех прежних своей геральдикой: вместо герба Генуи в центре помещено изображение Богоматери. Это объясняется тем, что с 1464 и по 1478 гг. Генуя находилась в подчинение миланских герцогов Сфорца. В этих  условиях солдайский консул не смог вставить в официальную надпись герб потерявшей самостоятельность Генуэзской республики.

«1З88 года.   Во время управления благородного мужа господина Джиованни Марионе, достопочтенного консула и коменданта Солдайи.»

На этой плите под надписью заметны три  герба  с  изображением орла и креста.  Обычно  на  таких,  вделанных  в  крепостные строения плитах высекались гербы Генуи  и  родовой  герб  консула Солдайи, правившего во время сооружения постройки.

«Настоящая высокая башня была основана и  украшена  консулом Бальдо из мужественного рода Гварко, и по сооружении  этой  единственной(башни) прекращается всякая работа по возведению башен во всем городе. 1З94 год, первый день июля.»

«1409 года, в первый день августа: эта постройка сделана  во время управления благородного и  могущественного  мужа  господина Лукини де Флиско Лавани, графа и достопочтенного консула и коменданта Солдайи, и Бартоломео де Иллиони(... . ) и капитана.»

Долго раздумывал и пришел к заключению, то и что я ищу находится где-то поблизости Дозорной  или  Девичьей  башни(Кыз-Куле). Эта была последняя цитадель при защите крепости и  дальше,  окруженные врагами, последние защитники должны были  стоять  насмерть или просто сдаваться на милость врага, а может скрывались в  толще скал, тихо и незаметно уходя невидимками. По  книгам,  историческим романам и повестям, а Судакская крепость была построена по западноевропейским фортификационным образцам, я читал,  всегда  в средневековых крепостях были потайные ходы, выводящие  далеко  за пределы крепости. В них хранился  запас  продовольствия,  оружия, одежды, осветительных средств. Но тысяча  экскурсантов  протопала по ступенькам и скальным склонам крепости и никто не наткнулся на потайную дверь. Работали археологи, реставраторы и тоже ничего не находили. И много лет, а я решил за одну ночь  достигнуть  желанное. Может это у меня какая-то болезненная мечта насчет  потайного хода? Посмотрим. И тут же нахожу в путеводителе  подтверждение моему замыслу: «Не так уж и фантастично предание о том, что  последние защитники цитадели в 1475 г. удалось спастись,  уйдя  тайным ходом к морю.»

Днем тщательно просматривал каждый камень,  скальные  плиты, покрытые мхом, вековой патиной, плесенью и дряхлостью дождевых  и снеговых дней и не увидел никаких загадочных линий, отметок, выступов. Возможно солнечные лучи  растворяли  и  топили  светотени, погружая все в вечное молчание и скрытость,  будто  тайные  линии генуэзских мастеров-строителей стали узорами  серого  известняка, песчаника и ракушечника местного строительного материала из которого сложены стены и башни крепости.

Ушел отдыхать.   К вечеру я закружил вокруг  Судакской  крепости. Медленно и не спеша, как ночной хищник,  я  высматривал  в стенах и башнях магический знак. Но сквозь мерлоны  и  кремальеры зубцов оборонительных стен сочился призрачный свет весеннего  вечера.

Преодолев стену у Угловой башни, я полез по скалам вверх  на Крепостную гору. Рядом море молодело и  кипело  свежим  ветром  и пляской волн. Но здесь, на скале, тишина. Взошла луна  мифическая и мудрая, облив мир серебряным сном и силой сказаний. Камни, выступы скал, углы башен, фундаменты  стен  будто  древние  письмена узорчатыми тенями рассыпались на вершине. Где же он, вход в  подземелье? Как разгадать тайну? Еще  раз  внимательно  просматривая все вокруг, даже мысленно  провожу  линии  от  горы  Сокол,  Перчем-Кая, Ай-Георгий, мысом Меганом, Судакской крепости.  Может  в точке их пересечения находится волшебный  вход?  И  неожиданно  в млечном свете луны я увидел щит с крестом -  герб  города  Генуи.

Голубые линии и тени, как  водяные  знаки  на  денежных  купюрах, проявились на большом камне. Неужели? Осторожно ощупываю  камень, мои ладони привыкли к шероховатостям скал от  альпинистских  восхождений. И будто лунный  магический  свет  окропляет  мои  руки, пальцы приобретают необыкновенную  силу  и  я  отодвигаю  камень. Появляется узкая черная щель, куда я бесстрашно заползаю.  Только я попал в подземелья и камень тут же сполз на место,  закрыв  обратный лаз. Достаю из рюкзака фонарик т  включаю,  свет  выхватил каменные ступени, винтообразно уходящие вниз. Обвожу лучом свод и стены потайного хода. Это был искусственный колодец,  вырубленный в мягком известняке. Осторожно ступаю по влажным ступеням.  «Роса появилась от конденсации воздуха», - мысленно определил  я.  Медленно спускаюсь вниз, все осматривая и запоминая. Корни кустарника ползут по стене и свисают по пути. «Значит совсем рядом поверхность», - отмечаю я. Вертикальный ход пронизывает толщу скал  и  винтовая  лестница кружится в черной трубе, уводя меня все ниже и ниже. Там  наверху будто остался дым пожарищ и огонь сражений, внезапно  налетевшего на крепость турецкого войска. Я точно проводник в подземном  ходе и за мной тихо скользят тени консула и  коменданта  Солдайи,  его жены и красавицы-дочери, казначея с тяжелым ларцом, полным  золота и драгоценностей, и два верных телохранителя, вооруженных  арбалетами. Мы ускользаем от кровавого турецкого плена.

Ход приводит в подземный зал. «Здесь пещерные своды», -  определил я. Внизу зала застыла темная вода подземного озера.  Винтовая лестница заканчивается каменной площадкой.  Бронзовый  крюк был вбит в камень. Я не решился использовать  старый  одряхлевший крюк, а вынул моток веревки из рюкзака и набросил петлю на каменный выступ и дюльфером заскользил вниз. Вскоре уже стоял на берегу озера. Попробовал воду в  озере,  она  оказалась  солоноватой. - «Значит где-то рядом выход к морю? А там парусник и спасенье».  Я улыбнулся. - Что-то я совсем спустился в пятнадцатый век!

От озера уходила сухая горизонтальная галерея и я пошел  обследовать ее. Из рюкзака достаю припасенный факел, зажигаю его  и яркий неровный свет охватил секретное подземелье, сооруженное человеком и природой. В одних местах лежал пещерный  ход,  в  толще человек вырубил и выкопал проход в скалах и плотном грунте. И все надежно и добротно, ведь  тайная  галерея  сохранилась  до  наших дней, не смотря на катаклизмы, сотрясавшие Крым, в том числе сокрушительные землетрясения. Кое-где даже стояли  крепежные  столбы из можжевельника и ливанских кедров. Сначала ход вел по  горизонтали, а потом стал подниматься вверх. « Куда выводит он?»- подумал я. «Наверное к Перчем-Кая?»

Чуть закружилась голова.  «Может  от  факельного  дыма?»  Но огонь не очень коптил. И в тоже время я почувствовал  что-то  недоброе и тревожное. Будто пересек невидимую границу и  вступил  в неведомый мир, заколдованный и запретный. А может эта моя  воспаленная фантазия? Когда постоянно ищу какие-то открытия, приключения и встречи с неизвестным. Нет, опасность я будто чую  заранее, возможно от моего  занятия  профессиональным  альпинизмом,  когда постоянно в ожидание падающих камней, сметающей лавины,  коварного ледопада, напрягался и выживал. А что  угрожает  в  пещере?  В секретном ходе генуэзского консула? Задумался на миг и остановился. И это спасло.

Прямо перед мной вдруг разверзлась  пропасть  и  пол  рухнул вниз на другой этаж пещеры. Значит эта западня-ловушка для  преследователей? Чуть раньше за камнем я видел арбалет  со  стрелами, но тетива перегнила и он не выстрелил, а здесь где-то наступил  и привел в исполнение скрытый  механизм,  обрушивший  пол  галереи.

Предчувствие опасности не подвело и на этот раз. Заглядываю в рваную пасть пропасти, она неглубокая  и  глыбы лежат совсем рядом. Может спуститься и попробовать пройти по  обвальному залу, ведь он не очень велик.  Так  и  делаю.  Осторожно пробираюсь по еще шатающимся обломкам. Окажись на мгновение здесь раньше и камни перемололи бы мои  ноги.  Конечно,  обвал  мал  по сравнению с рухнувшим потолком в пещере Кизил-Коба, но  попади  в него и навряд ли остался жив. Скоро я уже на другом конце завала.

Прошел в маленький зал. Смотрю на часы - три  ночи.  Устал.  Пора перекусить. Термос с чаем и бутерброды вынимаю из  рюкзака.  Присел на пол. Осматриваюсь. Наверное в этом зале беглецы из крепости пережидали смутное время и выжидали удобный момент для  выхода из подземелья и дальнейшего побега в дальнюю сторону. Здесь стояли амфоры и пифосы, когда-то наполненные маслом, вином, сухофруктами. Запасы одежды и оружия лежали в ларях и каменных полках. За пять веков все истлело, пропало, превратилось в прах, только крупицы золота и серебра, как ночные цветы, блестели в пещерном мраке.

Неужели они - консул, его жена и дочь, казначей и солдаты не выбрались из подземелья? Но скелетов нигде не видно, так что  они ушли наверх. Но вот добрались они до далекой Генуи я не знаю. Надо ехать туда и рыться в архивах банка Святого Георгия  и  искать сведения о последних днях Солдайи. Хотя Мартин Броневский,  автор ХVI века, сообщает, что при взятии крепости многие горожане пытались спастись в церкви, но турки подожгли ее и сотни горожан сгорело заживо. Археологи нашли в развалинах церкви множество  обугленных человеческих костей. Но и осталось предание о том, что все же часть горожан удалось по тайному ходу спуститься к морю и  бежать на кораблях. Правда выходить из  подземелья  на  поверхность бежавшим было довольно опасно, ведь кругом свирепствовали  татары и турки, проливавшие кровь и сеявшие смерть. И генуэзские  корабли могла окружить турецкая эскадра и расстрелять из пушек.  Турки одними из первых установили морскую артиллерию  на  бортах  своих фрегатов.

Но тайные тропы по побережью и в горах были у генуэзской богатой верхушки. Потом золото и  драгоценности  тоже  открывали  и прокладывали дорогу к спасению.

Огонь факела ослабел и свет стал очень тусклым. Оставляю его догорать и двигаюсь с фонарем. Ход сужается до тесной щели,  скоро я уже ползу, какой-то незнакомый аромат  бьет  в  мои  ноздри.

Точнее запах тления или гниющих корней.  Кружится  голова.  Может вернуться? Упрямо продвигаюсь вперед. Чувствую, что это дым. А не поджег что-нибудь из старья мой оставленный факел? Может  слежавшийся запас пороха? Ведь в гарнизоне Солдайи  были  аргузии.  Дым удушливый и едкий тянуло сквозняком сквозь «шкуродер», где я медленно полз. Заслезились глаза. Рюкзак,  привязанный  репшнуром  к поясу, волочился позади ног. От усилия и напряжения я весь  вспотел. Янтарный луч фонаря упирался и чуть пробивал пещерную  мглу, черную и каменную. В подземном ходу будто стыла темнота не потре-воженная пять веков. И вот опять луч света прорезал  мрак,  освещая путь ползущему человеку в  безмолвии  земли.  И  горький  дымудушья. Теряю сознание... Очнулся среди каменных обломков и синего миража. Как  я  вы-лез из подземелья, где черная щель таинственного хода или камень, прикрывающий ее? Молчанье весенних сумерок в далекой оправе  кре-постных стен средневекового города. И бледный  свет  малахитового моря.



КНЯЗЬ БРАВЛИН В СУРОЖЕ.



В Новгороде ярко горели костры. Длинные шлейфы дыма тянулись в пасмурное небо, переплетались и медленно плыли чёрными растрепанными чудищами. И вместе с ними тревога витала над  городом.  Люди были возбуждены, но никто не сидел без  дела:  суетились  по  хозяйству или, отложив все дела,  поклонялись  языческим  идолам  - страшным амулетам из высохших черепов, рогов, человеческих и звериных костей.

Новогород собирал дружину в дальний поход. Князь Бравлин,  молодой и удачливый, с орлиным носом и большими глазами, косая  сажень в плечах, одетый по-походному, приспустился на одно колено и шептал заклинания. Перед ним, вонзённый  в  сырую  землю,  торчал княжеский меч. Бравлин верил только в силу оружия. Завтра он  поведёт своих удалых  молодцов-богатырей  в  далёкие  южные  земли.

Снег, дожди, туманы надоели. Тянуло к теплу и  хмельному  аромату диких ковыльных степей.

Князь Бравлин был угрюм и мало  приветлив,  говорил  медленно, точно древний мудрец, отличался умом и прозорливостью. Бояре боялись и любили молодого князя, сумевшего в короткий срок  покорить окружающие Новгород княжества и страны. Теперь они шли на  юг,  в дальнюю Таврику, заселённую хазарами, готами,  греками,  где  уже властвовала Византия.

... Хазарский каганат, кочевавший в степях, князь  Бравлин  со своей дружиной проткнул, словно калёный нож, толщу воска. Готы, к которым Бравлин питал некую слабость(его родословная  терялась  в их генеалогических корнях), дрались смело и отчаянно,  но  с  каким-то обречением, не сдаваясь в плен. В греках кипела ярость моря и солнца, на колени они не становились, а перед смертью осеняли себя крестом.

Князь Бравлин с войском,  осоловевший  от  крови  и  богатств, опустошал все побережья от Корсуня до Кафы. Города, земли и народы сдавались ему в бессилии. В коварные сети умной и хитрой  княжеской головы один за другим попадали  и  запутывались  враги,  а новгородская дружина окружала и рубила вражеских воинов.

Высокая каменная крепость Сурож гордо и  величаво  возвышалась над морем и горами: крепкие и толстые стены, непреступные  башни, скальные обрывы. Сходу взять Сурож князь Бравлин не смог.  Десять дней билась и осаждала его дружина Сурож, на  одиннадцатый  день, сломив железные ворота, ворвалась в город. Начался грабёж.  Жители затихли и попрятались по  глубоким  щелям.  Алчность  овладела князем Бравлином, ему бы остановиться и властвовать над толпой, а он, словно забыл, что из княжеского рода, крутил мечом, круша  на своём пути всё.

С мечом в руках Бравлин бросился к храму Святой Софии,  разнёс кипарисные двери и кинулся к сокровищам.  Жадность  лихорадочными пятнами цвета пролитой крови покрыло лицо князя. Он спешил  взять побольше, набивая походный мешок, а воины относили добычу  к  Железным воротам.

Сквозь цветные стёкла храма проникали  солнечные  лучи,  и  на тёплом фоне золотых риз заиграли голубовато-зелёная  бирюза,  молочное серебро и жемчуг. В алтаре, в драгоценном саркофаге, находились мощи Святого Стефана Сурожского. Он был  защитником  сурожан и хранителем града.

...Святой Стефан пострадал от византийского  царя  Константина Копровнима за иконопочитание. В годы его  жизни  в  Византии  шла борьба между иконочитателями и иконоборчеством. В протоколе пятого заседания седьмого Вселенского Никейского собора, состоявшегося в 787 году, осталась его подпись: «Стефан,  недостойный  епископ города Сугдейского, охотно принимая все выше описанное,  под-писался».

   Святой Стефан почитался в Суроже, где в его  честь  была  построена церковь. Мощи Святого Стефана и все  местные  христианские церкви погибли от разгрома турок в конце ХV века.

...Князь Бравлин хищно кинулся к алтарю, сверкающему драгоценными камнями. Взмахнул мечом, и вдруг лицо его покрылось  землистой бледностью, меч выпал из сильной и твёрдой руки, зазвенел  по каменным ступеням. - Что со мной? - удивлённо проговорил князь и, подкошенный неведомой силой, свалился на пол.- Бравлин! - прошелестело эхо под сводами храма.

- Я... я Бравлин! - пролепетал испуганный князь.

- Кровь людей на твоих руках, ты осквернил храм  христианский. Бог накажет тебя.

- Но я поклоняюсь своему божеству, - робко возразил Бравлин.- Мечу и насилию. Я - воин! - капельки пота стекали по хищному носу  Бравлина, но он не мог его вытереть: руки и ноги князя парализовало.

- Под стенами крепости ты был храбрый воитель, а сейчас - грабитель. Разве нужно тебе столько добра?

- Моему городу надо много злата и шелков.

- А разве купцы не привозили вам подарки?

-... Что же мне делать?

- Верни всё награбленное в Святой Храм, не то Божья рука покарает тебя!

- Повинуюсь, - повернул голову князь к стоящим у входа  воинам и приказал: Несите все назад!

Побледневшие воины тут же выполнили приказ, испуганно  оглядываясь вокруг и поднимая затравленные лица к сводам  храма.  Купол храма символизировал небо, а примыкающие к куполу своды образовывали равноконечный крест. Золото, многоцветье мозаик... Казалось, что золотая громада купола висит в воздухе. Блеск и  сияние,  парадность и красочность, драгоценности и мрамор ошеломляли и  очаровывали притихших воинов. В эти минуты они не могли  понять:  на земле они или на небе? Тишина покоилась в дрожащих золотистых лу- чах солнца, густо льющихся из окон храма, покой - в тишине полумрака таинственных боковых обходов. Казалось, что Бог  где-то  рядом, незримый и всёвидящий, лёгко читающий мысли князя и воинов.- Что дальше, князь? - тихо прошептал приближённый боярин. - Всё вернули в храм? - Да.- Тогда верните и всю захваченную  нами  церковную  утварь  во всех храмах и монастырях этого края. И очистите Сурож!  -  приказал князь, а скорее - просительно проговорил, ибо  от  княжеского величия ничего уже не осталось: землистое и покорное лицо  ожидало смерти за содеянный грех. Такой же серый, липкий страх повис и над удалой новгородской дружиной, смотревшей во все глаза на  поверженного и растоптанного князя. Правда, князю чуть полегчало  - в ноги вернулась жизнь. Он поднялся с каменного  пола,  точно  не минуты пролежал, а годы. Постарел, красные пятна на лице  превратились в язвы, глаза провалились, подбородок и  шея  вздулись  от синих жил, лишь горбатый нос свидетельствовал о былом хищном  лике...

- Я должен креститься и принять христианскую веру! - неожиданно проговорил он и поднял голову к сводам храма.

... Архиепископ Филарет, приёмник  Святого  Стефана,  совершил таинство крещения, После того, как он окропил  и  освятил  голову князя святой водой, руки последнего задвигались, и правой он осенил себя крёстным знамением.

- Бояр моих тоже покрестите? - попросил князь.

Своды храма молчали в золотом таинстве.

- Бравлин, дай обет, что освободишь все пленных, захваченных в Таврике, - проговорил Филарет.

- Клянусь! И тут же здоровый дух вернулся к князю Бравлину.- Всё злато, серебро и драгоценные каменья снести в Храм  Святого Стефана! - приказал Бравлин воинам новгородской дружины.

... Они уходили из Сурожа. Жители не ликовали, не кричали,  не торжествовали, не смеялись, а крестились и молились. Бравлин приветствовал побеждённых и победивших сурожан. Он уже окреп и  лихо сидел на своём скакуне, а на груди, на тяжёлой золотой  цепи  висел православный крест, подаренный ему Филаретом.



... Эта новелла написана на подлинном историческом факте,  отмеченном в греческих рукописях с Х по ХIХ вв. Был поход новгородского князя Бравлина на Сурож, был и Святой Стефан Сурожский.





КРИК ИЗ ПОДВАЛА.



Поэтесса и писательница «серебряного века» Аделаида Казимировна Герцык ( 1874 - 1925 )  проживала в Судаке, сохранился даже её дом на улице Гагарина, 39. Здесь её застала революция и гражданская война. В январе 1921 года она была арестована и брошена в подвал судакской ЧК. Отсюда и появились «Подвальные очерки». Первый из пяти «Т

«Готовый к смерти», посвящён «графу К» - Ростиславу Ростиславовичу Капнисту.

Читаю строки давно прошедших кровавых событий в Крыму, и сердце обливается болью, красные пятна выступают на коже, лицо горит от стыда и бессилья, а ярость клокочет в груди ко всей русской нации, к её изуверству, рабской тупости, толпы приниженной и скотской. Сколько расстреляли, убили, повесили, унизили своих соотечественников в ХХ веке? А сейчас, всё продолжается, только методы чуть изменились, но такие же  мутные мракобесы у власти и вокруг, сеющие смерть и голод. За что загублены жизни простых людей, талантливых специалистов, цвет и ум нации, культурных и духовных подвижников?

…Я спускаюсь в подвал. Никогда не думал, что запах вина, аромат Бахуса, весёлый и счастливый, здесь пахнет смертью, тяжёлый, осклизлый,  горькой и трупной мертвечиной. Задыхаюсь, я  ходок и бродяга, вместо упруго ветра, вдруг вдохнул и поперхнулся  безысходностью, бесправием, беззащитностью, бессилием, безвинностью, безнадёжностью  и  большой бедой.

Бравый часовой, с масленой рожей ( когда он уже успел наесть такую харю), сонно моргал бесцветными ресницами, видно вспоминая свою вятскую деревню. Я плюнул ему в красную морду. Он растерянно посмотрел на потолок, откуда вдруг свалилась эта слеза. Пока он обтирался обшлагом своей шинели, я проскользнул вглубь подвала. Там, скучившись, сидели смертники. Мои соотечественники, весь цвет русской нации, приговоренные ленинской революцией  к  свинцовым пулям. 

Я стал протискиваться сквозь угрюмость обречённых. Моя сущность пахла свободой и надеждой, они ласково и осторожно пропускали меня сквозь свой смертный строй. Я пожимал их руки, гладил по плечам, целовал раскидистые женские волосы. Они благодарно улыбались в ответ своей последней улыбкой. Добрая улыбка, хотя их губы шептали проклятие русским революционерам.

Я не успел ничем помочь моим друзьям. Их вызвали и повели. Сегодня - пятерых, а среди вызванных и Ростислав Ростиславович Капнист. Это его великий предок Василий Васильевич Капнист так сладостно и вдохновенно писал  о Солдайске ( Солдайя - древнее название Судака).



Земли тот уголок счастливый

Всех боле мест манит мой взор:

Средь леса зреют там оливы,

Мед каплет из ущелья гор.

Там долго ветр весенний веет,

Гнетёт недолго зимний хлад:

В долинах, как янтарь, желтеет

Токайский сладкий виноград.



…Их явно вели на расстрел, даже не разрешили взять с собой личные вещи. Командовал экзекуцией хиленький и худой еврейчик в кожаной куртке с деревянной кобурой на животе, поклонник  Семёна Надсона и Мирры Лохвицкой, маленький сподвижник сокола революции - большого еврея Троцкого. Я тоже стал в строй обречённых на казнь.

Ветер с моря прощался с нами, стараясь замедлить эту страшную секунду. Он путался под ногами еврейчика, бросал ему пыль в глаза, захлёстывал туберкулёзный рот, но безуспешно.

Нас вывели на край скалы Алчак. Над нами обрыв, под нами море. И вечность в порывах ветра и плеске морской воды.

Выстроили в ряд, в смерти тоже нужен порядок, как и на живой земле. Моя рабоче-крестьянская тень прикрыла графа. Грянул залп, даже без последнего слова и желания перед кончиной. У графа болело колено, и в последний миг он чуть присел на повреждённую ногу, и пули миновали старика. А меня вдарили в голову, теперь понятно, откуда у меня дырка в голове, а я всем рассказывал, что разбился на скалах. Тут же воплем закричали мои есенинские кудри.

- Куда ты, дурак, лезешь, тебе мало твоих лавин и камнепадов? Остановись! Одумайся!

- Зачем?

- Будешь ещё писать свои опусы.

- Кому они нужны, разве сейчас кто-то читает книги, и эту издам, и будет она пылится как все мои тиражи других наименований?

Тут еврейчик, стоявший безучастным истуканом и командовавший расстрелом, вдруг легко и умело выхватил свой маузер и всадил пулю графу в самое сердце. Получай, дворянская скотина, за все мучения евреев в царской России!

… Мы, убитые и растерзанные, с нас сняли одежду и обувь, валялись на камнях, оплакиваемые морским прибоем. Я не мог встать, проститься и уйти в свое социалистическое время. Что-то непонятное и непостижимое привязало меня к трупам.

    И вдруг через два дня рыдающая  и растерянная Луна опустилась к нам легкой тенью. Хватит мучить читателя моей  дикой и безудержной фантазией. Обратимся к тексту Аделаиды Герцык: «Тоненькая девочка Ксения  с прозрачными глазами подвижницы не вынесла павшего на нее бремени. Не знал граф, что ______, на которую он полагался, умирает от чахотки и не может поднять головы, что большой дом их занят солдатами и лишь в одной задней комнате ютятся дети близ умирающей, не знал, что в добывание денег и забота о нём легла на неё, на этого подростка, не знал, что подавляя безумный страх, она ходила одна в Чрезвычайку (Особый Отдел ) наивно просить помиловать и отпустить отца. И когда разнеслась весть о его гибели - ужас охватил её, ужас, что она не смогла спасти его, не сумела сделать того, что нужно. И странный недуг - нервный, внезапный паралич - в два дня унёс ее».

Она пришла и умерла рядом с отцом. «А наверху, на горе, вскоре вырос свежий холмик - тоже могила».  Святая слава русской дочери! Как и русским жёнам, уезжавшим в ссылку в Сибирь.

… Я с трудом выбрался из могилы, седой, растерзанный, оплеванный красногвардейцами и октябрьской революцией, (любимой мной раньше до романтического безумия) и  поплелся в свои безучастные, но горячие годы, где пережил и прострадал очень много.

- Читатели, имейте своё мнения обо всё прошедшем, но если вдруг судьба занесёт вас на мыс Алчак, то поклонитесь павшим здесь. Их много, впереди Отечественная война и  полностью погибнет морской десант  декабрьской ночью 1941 года.











                « В.В. ХЛЕБНИКОВ      КРЫМСКОЕ.

                Записи  сердца. Вольный размер»





               Он был в длинной белой хламиде, со старым мешком за плечами, полный исписанных листков и кусков бумаги. Высокий и длинный, как поющая под ветром мачта корабля. Чуть раскачиваясь, брёл по пляжу, вслушиваясь в хруст песка. Точно ступал по клавишам белого рояля, иногда вычерчивая босой ногой нотные крючки или буквы своих необузданных стихов. Набегавшая волна смывала гениальные поэтические знаки.

         Я черной вороной кружился рядом.

Откуда ты взялся, старик? - Наконец он заметил меня.

Из будущего времени.

Зачем я нужен тебе?

Вашу поэзию восторженно примут потомки.

Не обольщай меня, если сейчас никто не понимает мой стук сердца, то разве услышат его через много лет?

Хлебниковские строчки станут музыкой и усладой для любителей  поэзии.

Что-то не верится?

Записи сердца переходят в долгую людскую память, а потом в вечность!

« Все мы молоды

И начинает казаться, что нет ничего

невообразимого,» …

Хорошо сказано.

А ты кто, старик?

Я сам не знаю, но, наверное, собиратель осколков поэтических строк и прозы, блиставших в Крыму мастеров слова.

И я тоже не понимаю твою работу. Но ничего странных людей вдоволь есть на свете, а в России тем более.

Тогда я готов.

К чему?

Записать.

Хорошо, слушай:

«Ветер, пески сея,

Улетел в свои края,

Лишь бессмертновен

Я.

Только.»      

Жжёт нутро ваш глагол!

Смотри, не обгори.

Выскочу из полымя.

Не надо геройства, спокойно тяни свои годы, старик!

Да как-то без особого внимания толкусь я по Крыму.

Не страдай и не переживай, даже в топоте сапог и скрипе башмаков слышится поэтический ритм.

« Где было место богов и земных дев виру,

Там в лавочке  -  продают сыру.

Где шествовал бог  -  не сделанный,

а настоящий,

Там сложены пустые ящики.»

Мне так емко и выразительно не сложить набор слов.

Не завидуй.

Не то выражение, а точнее - я поклоняюсь вам, Виктор Владимирович Хлебников.

Я - Велемир Хлебников. « Я переплыл залив Судака».         

Боже упаси обидеть вас!

Не будем ссориться, старый человек из будущего.

« И обращаясь к тучам,

   И снимая шляпу,

    И оставив ногу

    Немного,

    Лепечу - я с ним не знаком  - «…

Небо синь, золото горит в морской синеве, а на песке Судака Солнечный поэт ногой, как стилетом, вырезает вензель чеканных букв, что потом засверкают в поэтических сборниках.

«Отсюда далеко всё видно в воде,

Где глазами бесплотных  тучи прошли,

Я черчу «В» и «Д».

      Чьи? Не мои.

       Мои: «В» и «И».

      По устенью

      Ящерица

      Тащится тенью,

       Вся нежная от линьки.

Отсюда море кажется

        Вылощенным мозолистыми руками

                В синьке.   

У меня голова закружилась от твоего буйного словосочетания, словообразования, словомыслия!

В твоей голове пульсирует дырка от удара камня, и вся ошеломляющая словесная игра просто вытекает из твоего воображения.

Что делать?

Я - не Чернышевский,  «я - белый ворон!»

А вопрос остался?

«Взлететь в страну из серебра,

Стать звонким вестникам добра».

Но у меня  простая сущность обыкновенного человека, а не легкокрылого и виртуозного поэта Хлебникова! Ведь вас назовут великим гением современности!

Тогда учись из слов, как из разноцветных глыб, строить повести или рассказы.

А я люблю ветер прозы и поэзии, несущий шальной дух путешествий и приключений!

Порывы ветра тоже слагают строки - слабые и сильные.

И всё?

Ещё математика даёт точноё и  истинноё суждение, весомость и пылкость слога, и это моё открытие!

В цифрах горячая красота слога? - удивился я, вечный двоечник в науках.

«Каждое поколение как бы держит в руках игрушку, в которой разочаровывается следующее, и ищет новой. Слово, мосты, законы, изнеженность, проклятие жизни, робкое оправдание жизни».

Весомо и вдохновенно звучит - «Первый Председатель Земного Шара - Велимир Хлебников!»

• Завидуешь?Радуюсь, что вы побывали в Крыму. И поклоняюсь необычному и неповторимому блистающему Таланту.
•
• А мне кажется, как и у многих моего окружения, у тебя внутри сидит змеёй глухая зависть-досада. Выплюни и разотри яд злословия, переплыви Судакский залив, дай «Пощёчину общественному вкусу» и напиши «Доски судьбы»! - иронически-насмешливо посоветовал загадочный даже до нашего времени бунтующий поэт.
•
• Достаточно создать «Крымское. Записи сердца. Вольным размером» и навсегда врезать своё имя в почётные скрижали Крыма.
•
• Что это даёт?
•
• Ведь Крым - центр Вселенной!
•
Тогда я переношу сюда мировую столицу!

…Ах, как жаль цифра 37 лет, как и у Александра Пушкина, и многих других гениев, смерть вырвала славного поэта Велимира Хлебникова.

Похоронили его между елью и сосной, словно между математической мыслью и поэтической мечтой.











СОКОЛ.

 

 

     Если смотреть снизу на восторженную и великолепную по  своей

красоте скалу, то откуда здесь экскурсионные или туристские  мар-

шруты - одна непреступность. И всё же есть, есть пути и с  Нового

Света и со стороны Судака - крутоваты, но можно пройти по  тамош-

ним тропам.

Растительность Сокола привлекательна для любознательных турис-

тов, пустившихся в экскурсию на высокую гору. Ведь  экзотические,

выносливые и мужественные деревья, выдерживающие  сильные  ветро-

вые ураганы, жаркое солнце и зимний холод,  растущие  на  скалах,

сопровождают и окружают пешеходов,  наполняя  воздух  будоражащим

ароматом всегда привлекательного и здорового Южнобережья. По  сто

и двести лет растёт здесь сосна Станкевича, в Крыму она  сохрани-

лась в виде естественных редколесий только на мысе Айя  и  Новос-

ветском районе.

Вековые деревья можжевельника высокого до 5-7 м высоты и 8О см

в поперечнике тут встречаются обильными зарослями.  На  солнечных

местах греются и красиво цветут каперсы(каперсник колючий).  Пло-

ды у них похожи на огурчики.

Хвойные, можжевелово-сосновые, субсредиземноморские леса и ря-

дом дуб пушистый,  дуб  скальный,  фисташка  туполистная,  ясень,

клён. Есть здесь в подлеске можжевельник колючий,  вязель  эмеро-

вый, кизил, держидерево, плющ. Редкие растения асфоделина жёлтая,

лимодорум недоразвитый, ковыль камнелюбивый и  другие  внесены  в

Красные книги.

А главная цель экскурсии на вершину Сокола  увидеть  открываю-

щиеся дали моря - зовущие и сосущие  глаза,  изорванный  берег  с

звенящими мысами и голубыми бухтами. суровые силуэты скал  верти-

кально уходящие высь. и собственное уважение к себе, отважно под-

нимавшего своё тяжёлое тело по малохоженным  тропам  на  скальный

престол Сокола.

А мы - Виктор Бражкин, Вячеслав Пантюхин и я брали Сокол(472 м

над уровнем моря) в лоб по стене. Лихое было время - молодецкое и

ничто нас не страшило и  не  смущало.  Палатка  на  берегу  моря,

питьевая вода собранная в лунках в песке пляжа, пару  бутербродов

и вверх по скалам.

Песня силы и смелости, красоты и молодости. Боже мой,  как  мы

были счастливы, поднимаясь по крутым отвесам,  срываясь,  повисая

на страховочных верёвках, но лезли по  гладкой  стене,  используя

маленькие зацепочки. Нет, никто,  кроме  альпинистов,  не  поймут

этой желанной радости, когда  шершавые  ладони  скал,  тёплые  от

крымского солнца, будто осторожно придерживают вас над дикой про-

пастью. Альпинистская напряжённая дорога, пройденная мускулами  и

силой духа.

Но тогда мы просто говорили - «сделать гору»,  то-есть  пройти

по маршруту альпинисткой категории сложности.

А красив Сокол до безумия, как «денди лондонский одет» и с вы-

соты глядит на свет, а издали действительно напоминает фигуру ог-

ромной птицы с расправленными крыльями. А вокруг, снизу,  сверху,

голубой и синий, хрупкий и стеклянный свод неба и густая  солёная

сфера воды. Только диву даёшься - сколько в Крыму таких необыкно-

венных удивительных уголков, неповторимых, словно собранные  жем-

чужины в блистающем ожерелье.

Мы, пьяные от встречи с непреступным Соколом, лезли мягким ко-

шачьим шагом по гладким и морщинистым плитам. Славка пел, он  был

восторженный и поэтичной души человек, а Витя задумчивый  и  мяг-

кий лирик, но я - деспот, ведь был руководителем, а все начальни-

ки всегда любят командовать и поучать.

В наших головушках стоял хмель молодости и силы, хотя закон  я

установил жёстокиё - ни глотка спиртного. И нам  не  хотелось  ни

капли бургундского, а ведь рядом сладко и терпко дышал Новый Свет

с подвалами шампанских вин. Так и остались мои скальные птенцы не

пьющие, а многим давно уже по пятьдесят лет.

А Сокол, как мальчишка, расправил свою могучую грудь  навстре-

чу черноморским свежим ветрам. Ох, спасибо судьбе, что есть о чём

вспомнить! Перед каждым восхождением я совершал священный обряд и

целовал скалу, прося у  неё  снисходительности  к  нашим  мужским

альпинистским забавам. И будто до сих пор чувствую на губах прив-

кус скал Ушбы на Кавказе, Пти-Дрю во Французских Альпах и Сокол в

Крыму - самые прелестные вершины земного шара. Как повезло, что я

встретился с этими скальными богатырями и  померил  с  ними  свои

слабые человеческие силы и окреп телом и  духом.  А  красота  гор

влилась в моё сердце вечной непроходящей любовью.

Слушай, путник, а ты хочешь что-нибудь экзотического и  эроти-

ческого, то полезай на обнажённый Сокол. Загляни  в  его  дышащую

страстью пропасть и наверняка подлечишь  нервы  и  необузданность

характера. Сокол хороший врачеватель от физических и душевных не-

дугов. Хвала Соколу -  скале-исцелителю!  Однажды  уговорил  под-

няться на Сокол Александра Славутского, мощного по комплекции,  и

его друзей-алуштинцев, так они на вершине плакали  от  радости  и

восторга, что познали в мире такое обжигающее чувство,  как  вос-

хождение по отвесной скале.

Хватит о восторженных и давно испарившихся минутах  молодости,

как и ушедших только в память хороших и плохих людей. А Сокол та-

кой же торжественный и непреступный стоит  над  синим  кристаллом

моря. Скала Сокол, как я счастлив, что ты есть в  моём  родном  и

дорогом Крыму!

...Сон Сокола или синяя сказка. Что опять о  тайне  клада  или

сюжет красивой легенды? Нет, просто фантазия двух слов, как музы-

кальный слог, который я думаю преподнесёт мне  какое-нибудь  кол-

довство: то ли солнечных лучей, то ли родниковых капель или  зву-

ков и запахов Крымских скал и Чёрного моря? А может подскажет хо-

рошую строку для моей прозы, приглашающей к путешествиям?

И память опять возвращает к далёким волшебным минутам молодос-

ти. Нас опять было трое - Юзик, Франческа и я, уже Дед  для  них,

хотя старше на пяток лет. Немножко кажется странным встретить Но-

вый год на крутых обрывах, но нам хотелось чего-то экзотичного  и

необычной праздничной обстановки. Уезжаем на  восток  Крыма,  там

над синей раковиной моря стоит скала Сокол. Путь к  вершине  зна-

ком, раньше здесь совершили восхождения. Связываемся  верёвкой  и

отправляемся на праздничную прогулку. Наш «проспект» по широте  и

красоте может состязаться со многими главными улицами прославлен-

ных столиц, только единственное, что  смущает  -  он  вертикально

уходит вверх, прямо в небо, к облакам.

Вечереет.  Пора устраивать висячий бивак.  Останавливаемся  на

узкой каменной террасе. Здесь растёт сосна Станкевича и можно да-же сидеть, свесив ноги в обрыв. Тёплые  куртки,  гитара,  яблоки,

мандарины, сушёная хурма, привязанные к скале  «артисты»  -  весь

реквизит передвижного «театра». Зато декорации  чудесные:  мигает

праздничными огнями и разноцветными ракетами Судак и Новый  Свет,

а генуэзская крепость Сурож словно вырезана из тонкой чёрной  бу-

маги.

В половине двенадцатого достаём из рюкзака праздничный  яблоч-

ный пирог, газовую горелку и колдуем над  новогодним  чаем,  нас-тоенным на сушёных кореньях, диких травах, крымских ягодах - оча-

ровательный и ароматный напиток. Зажигаем свечи  и  укрепляем  наветвях зелёноё пицундской сосенки. Юзик трогает струны  гитары  и поёт песню о Синей птице. Ночь, синяя ночь, и даже волосы у Фран-чески тоже синие. Синяя сказка Нового года.











МЫ ВСТРЕЧАЕМ НОВЫЙ ГОД.



В лесном приюте.



Где-то далеко над заповедником клубились хмурые зимние тучи. А

здесь над нами в розовом утреннем блеске  возвышались  Ай-Петрин-

ские утёсы цвета старого серебра. Стылая синева неба и белый мра-

морный диск солнца. Сквозь завесу низких облаков над морем проры-

ваются золотые лучи и плавят блестящие озёра в зелёной толще воды.

Сосновый лес пронзительно свеж и наряден. Каменистая тропа за-

сыпана бронзовыми шишками и иголками, и хрустит от  первых  моро-

зов. Всё вокруг поражает своей прелестью и грандиозностью: расту-

щие у края обрывов низкорослые сосны с вытянувшимися  кронами  по

ветру, точно осеребрянные флаги, заиндевелые скалы, цокот  дятла,

морозная чистота и снежная тишина.

Деревянная избушка в чаще леса. В ней у нас будет первое сви-

дание с Новым годом. Бревенчатые стены пахнут хвоей и снегом, всесуматошно готовят праздничный вечер. Мне поручили нарядить  ёлку.

Выхожу из приюта. Жёлтыми блюдечками светятся окна избушки,  лун-ная светотень с кружевами веток и  стволов.  Стройная  сосенка  в снежной мантии, точно маленькая королева в хрустальной короне  излунного света и изморози. Я принёс ей подарки - стеклянные игруш- ки.Новогодний бал-маскарад открывает Дед Мороз и Снегурочка,  ок-ружённые царевнами, скоморохами, витязями. Встречать Новый год  ксоседям-землянам прилетели даже жители Марса в марсианских  одеж-

дах. Из транзистора льётся космический вальс. Танцую  с  марсиан-

кой в голубой накидке. Мы медленно кружимся, кружимся и мечтаем в

новогодней ночи. Над нами проливной  звездопад.  Звёзды,  звёзды!

Куда вы зовёте? В какие иные миры?



В Мангуп-Кале.



Мы спешим.  Мы очень торопимся. Через несколько  часов  Новый

год, а мы всё топаем по ночному лесу, глухому и молчаливому. Тро-

пинка делает поворот и мы замираем  -  из-за  серебристой  кромки

тяжёлой тучи выплывает луна, освещая чёрную башню крепости и  ка-

менную стену, засеребрённые застывшие линии средневековой  форти-

фикации. Поднимаемся на плато Мангуп-Кале, внизу под нами в  све- те луны долины, скалистые утёсы, горные хребты.

Вот и мыс  Тешкли-Бурун - ступеньки  спускаются  по  «висячей»

лестнице в пещеру с выбитой боковой стеной. Загадочность и  тиши-

на древнего жилища. И тут же расцветает гирляндами хлопушек,  фо-нариков, праздничной елочкой с  новогодними  украшениями.  Пылают

угли в переносной жаровне и шипят над  ними  бараньи  шашлыки.  Ивдруг удар гонга останавливает предновогоднюю суету. По выщербленным ступеням к нам медленно спускаются два средне- вековых воина с горящими  факелами.  За  ними  торжественно  идёт князь Мангупа. Гордая поступь, красный плащ, закрывающий богатыр-

ские плечи, на бедре на золочёном поясе висит меч.

- На колени, презренные! - закричали воины.  Мы  падаем  ниц.

Раздаётся хрипловатый голос князя.

- Сегодня Новый год. Нов древнем княжестве Феодоро нет  снега

и вместо Деда Мороза я буду вас одаривать подарками.

На гонге отбивают двенадцать ударов. Князь откидывает  плащ  и

мы узнаём нашего любимца - Мишку Воробца. Вот тебе и бал-маскарад!



В пещере.



Чтобы проникнуть вглубь подземелья, в  его  дивные  нетронутые

залы, мы снаряжаем целую экспедицию. Пришлось  достать  резиновую

лодку, гидрокостюмы, осветительные средства, тёплые  вещи  и  ещё

тысячу всяких мелочей.

«Кровавая Мэри» с величавой  грациозностью  разворачивается  в

бухте Синих привидений. В лодке лежали грузы и сидели мы. Курс  в

будущий год. На пути находился сифон, подводный  тоннель,  соеди-

няющий два озера. В нем спелеологи понизили уровень  воды,  спус-

тив лишнюю в провал, и теперь стало возможным проплывать эту гор-

ловину на лодке. Узкий проход сжал  «Мэри»  каменными  челюстями,

пополоскал нас холодной водой и вытолкнул в тёмную гладь  подзем-

ного озера. Красотища потрясающая!

Северная гавань, каменные причалы - и мы, матросы с  рюкзаками

и тюками на плечах, идём по Обвальному залу. Луч фонаря  теряется

в бесконечности чёрной мглы...

Залы сказок и впрямь  встречают  сказочной  действительностью.

Здесь мы будем принимать подземного Деда Мороза. Тут и  сталагми-

товая елка, вполне подходящая, только вместо иголок тонкие круже-

ва известняка.

Приготовления окончены. Ждём 1966 год. А вдруг он пролетит над

земным шаром, а в подземелье не заглянёт?Получится как-то неудоб-

но. Обидит нас Новый год. Радиоприёмники в пещере не работают.  В

единственные часы попала вода, и они остановились, а звёзды скры-ты каменной толщей. Время никак не определить, и мы приуныли.

И вдруг донеслась странная музыка.  Вначале  робкая,  а  потомсильные стройные аккорды превратились в незнакомую  палитру  зву- ков. Музыка торжествовала в мире вечного безмолвия. Это была под- земная симфония поющего камня и журчащей воды. Зажигаем праздничную иллюминацию. Вверху, у известняковых  ко-

лонн, мы увидели таинственного исполнителя. Он деревянной  палкой

стучал по толстым и тонким колоннам, полым внутри, и они,  словно

органные трубы, создавали чарующие звуки. Музыкант  повернулся  к

нам и крикнул: С Новым годом, коллеги!

Мы узнали Костю Аверкиева, заядлого спелеолога, хорошо знавше-

го лабиринты Кизил-Кобы. Радостные крики, шум  веселья  заглушают

звон подземных курантов. Костя отбивал двенадцать ударов.



В монастыре.



Сегодня  мы  «паломники»,  идём  в    старинный    монастырь

Сурб-Хач(Святой крест).  Над  нами  окоченевшая  луна,  а  вокруг

мёртвый лес и дьявольский холод. Мы приглашены на новогодний ужин

студентов Крыммединститута.

Руины монастыря стоят в лесу невдалеке от Старого  Крыма.  Его

основали армяне, бежавшие от нашествия турок ещё в Х1У веке. Храм

и могучие стены - отличный образец средневековой архитектуры.

По пути становимся на колени перед священным деревом на  кото-

ром паломники навязали кусочки тканей, оторванные от  собственных

одеяний. Проходим под лёгкими арками и открываем дверь в  трапез-ную. Массивные колоны, стрельчатые окна, каменные своды потолка и

пылающий камин. Убранство дополняли спальные мешки и  кастрюли  свкусно пахнущими кушаньями.Суровую простоту обители нарушил Новый 1967 год - десятки све- чей озаряли тёмные ниши. Гирлянды флажков и бумажных хлопушек за-пестрели на голых стенах. Угол помещения  закрывал  занавес,  Над

его синей ткани буквы выплясывали слова - ЦИРК. Клоун Серёжа Сур-

жин исполняет пантомимы столетий...

Праздник в разгаре, карнавальное шествие с  горящими  факелами

несло клоуна, чтобы расправиться с ним за артистический  обман  и

сбросить вниз с дозорной башни монастыря. Он молил о  пощаде,  ноего «жёны» - красавицы-студентки неумолимы. Клоун полетел в  суг-роб под звон курантов.



ПОД ЗВЁЗДАМИ.



   Я стоял у вокзала в Симферополе и думал - как же быть?  Сегод-

ня З1 декабря, мои друзья-альпинисты укатили в горы, а я  опоздал

к назначенному часу и не знаю дороги к лесной хижине, где мы  со-

бирались встретить Новый год.

И вдруг у скамейки, где лежали мой рюкзак  и  лыжи,  появилась

девушка тоже с походным снаряжением. Она с любопытством  рассмат-

ривала меня.

- Вы где встречаете Новый год ? - спросил я.

- Теперь уже нигде, -  ответила  девушка,  беспокойно  огляды-

ваясь вокруг. - Я не успела к автобусу, о мои друзья видно  уеха-

ли. А вы?

- Ваш коллега по опозданиям.

   Она улыбнулась и предложила отправиться в горы на поиски  лес-

ной хижины.

- Подходит, - обрадовался я.

Едем на Ангарский перевал. Троллейбус  осторожно  крадётся  по

скользкой дороге в гору. Ангарский перевал многие знают только поавтомобильной дороге в Алушту, а вот окружающие крутые горки, ти- хие снежные поляны, тропы и дороги, где можно  славно  покататьсяна лыжах, не каждому известны. Зима всё вокруг неузнаваемо преоб- разила. Скалы Чатырдага стали выше, суровее, недоступнее.Часов в десять мы сошли с троллейбуса  под  перевалом.  Падаликрупные хлопья снега. Став на лыжи, мы скользили  в  белый  туман

леса. Дороги не знаем. Идём молча, изредка отдыхаем на  рюкзаках.

Иногда у моей спутницы соскакивает крепление и я помогаю одеть ей

лыжи.

- Правда, хорошо? - спрашивает она.

Было и вправду хорошо, хотя мы явно заблудились. Вышли на  яй-

лу и попали в облака. Пришлось возвращаться в лес. А  через  пят-

надцать минут пробьют куранты.

- Нет больше смысла искать хижину в горах, - говорю  я,  опус-

кая рюкзак у маленькой сосенке на поляне,  покрытой  матово-белой

снежной скатертью. Высыпаем на полиэтиленовую плёнку орехи,  кон-феты, яблоки. Несколько золотых апельсинов вешаем  на  сосенку  -

больше украшений ей не надо, она царственно хороша среди  снежно-

го царства. Зажигаем толстые витые свечи, запахло сосной и  стеа-

рином.

   Достаём синие с белыми горошинами кружки(они оказываются  оди-

наковые у нас) и бутылку шампанского. Разливаем,  шампанское  ши-

пит и играет золотистым бледным светом.

Подумалось - каждый человек, вступая в Новый год,  обязательно

задумается, а порой и взгрустнёт о прошедших днях старого и и ре-

шит про себя - Новый год обязательно  будет  чуточку  счастливее,

удачливее минувшего. И даст самому себе  обещание  быть  лучше  и

добрее.

...А случайно встреченная незнакомка стала моей женой.













НОВЫЙ СВЕТ.

  Осенним утром мы приехали на экскурсию в Новый Свет. Пахло пряным душистым ароматом, так не похожим на горную крымскую осень с палый листвой  и просветленными далями. Сладостный и приятный запах солнца и моря перемешивался здесь с чем-то неуловимым и упоительным.

  Открытый к Черному морю новосветовский амфитеатр образует полукружие горного хребта, вырезывающийся в небе зелено-золотой линией. По краям возносились каменные столпы – гора Сокол ( 472 м), еще дальше – Перчем (570). С запада амфитеатр замыкается горой Сандык, а с юго-запада куполовидная Коба-Кая (Пещерная скала).

-  Отличный и славный денек выдался сегодня! – сказал мой товарищ Боря Тенигин. – Это все нынешняя осень дарит чудные и чистые дни без дождей и туманов.

Окунись в цветной осенней волне! – предлагаю я. – Проплыви к мысу Меганом, видишь как он зовет в свое магические и мистическое таинство. Будто там Остров сокровищ!

-   Ты прав, ведь Понт Эвксинский когда-то пугал своими пиратами и разбойничьими нападениями на купеческие корабли и караваны, а Меганом очень подходил лоя сокрытия кладов в глубоких гротах, пещерах и щелях на пляжах и в обрывах.

  Мы стояли на набережной Зеленой бухты в Новом свете, застыв в радостном изумление перед открывшимся простором моря и грандиозностью скал, столпами подпиравшими небо. В осенней чистоте и прозрачности воздуха на обрывах можно было рассмотреть каждую черточку и штрих. Так и тянуло нас, бывших альпинистов, вскарабкаться по крутым и отвесным склонам, испытывая страх и смелость, когда душа уходит в пятки или наоборот поет и смеется над страшной пропастью.

    Лица моих спутников раскраснелись и будто горели каким-то ожиданием, готовым на любые скитания, лижбы увидеть, узреть, осязать, даже может коснуться неведомого, но каждый будто предчувствовал что-то хорошее и необыкновенное.

-   Странный и необычайный аромат витает в воздухе? – вопросительно сказала наша спутница очаровательная Франческа.

Это вентиляторы из знаменитого завода выгоняют запах сухих вин и шампанского, здесь около шести километров подземных штолен где в дубовых бочках и миллионах бутылок выдерживается ароматные букеты купажей.

-   Мы побываем там на дегустации?

-   Да, но после нашей пешеходной экскурсии по бухтам Нового света.

-   Тогда скорей в благословенную страну!

Узкая тропка, вырубленная в массивных известняках Коба-Каи, вьется среди густых зеленых кущей. А внизу, совсем рядом, синеет, сверкает зеленым малахитом, морская глубина.

Но вот растительность, словно мох-шерсть на спине мастодонта, заканчивается и мы входим под железную арку с каменным забором и дальше мощная скалистая твердь, низвергающаяся с небес в море будто застывшим камнепадом-каскадом.

-   А что дальше? – тихо спрашивает девчонка.

Откроются такие места - о них мечтаешь  с первых книжек-сказок детства или лицезреешь в восхитительных снах! – пообещал экскурсовод.

Скальная дорожка, огражденная парапетом из каменных глыб, отшлифованная тысячами подошв, неровным полотном уводила на край Коба-Каи. Будто дорога в Рай и по ней радостно ступали счастливчики-туристы, приводящая в солнечное и светлое царство синевы и лазури. И точно тянет туда неведомая волшебная сила, завораживая пряностью нагретых скал и сине-соленого сока моря.

-   Поклоняясь природе, мы пришли сюда за грезами счастья. О них мы загадывали в романтичной юности, стремясь попасть в захватывающие путешествия в далекие края. И мы нашли здесь свободу жизни и зов земли, воды и воздуха! – Будто подтвердил наши мысли эксеурсовод и с пафосом произнес последнее предложение.

Дорожка круто повернула и спотыкаясь, как-то боязливо прижимаясь к обрыву, вбежала под могучие своды каменного оракула – гигантский разверстый зев Пещерной скалы. Мы словно входили в пасть окаменелого доисторического чудища. Головокружение, таинственность, дикость и величие пейзажа вызывали на лицах туристов восторг и восхищение, мужество и смелость, даже какой-тьо ужас и страх. Говорить не хотелось. У многих даже слезились глаза и пересыхало горло. А море целовала каменные губы, ласкаясь изумрудной волной.

- Это Голицынский грот! – как-то тихо сказал экскурсовод, будто боясь вспугнуть синие тени, мелькающие в глубине скал. Но тут жило громкоголосое эхо, превратившее шепот в рокот, словно гулко ударил прибой, рассыпаясь серебряным звучанием.

Здесь пел Шаляпин! – одними губами, точно шепча молитву, произнес экскурсовод.

На театральной сцене, тщательно выложенной из обломков камней, куда вела удобная лесенка, вдруг появилась юная дева и заиграла на деревянной трубочке. Звук лесной «жалейки», чистый и нежный, одиноко и звонко запел, словно зазвенел водопадом чистой и прозрачной струи. Томительно сладко было слушать его, закрыв глаза и почувствовать запах и ласку осеннего зноя и дыхание зыбкой синей равнины.

- Посмотрите вокруг! – показал экскурсовод. – Перед вами светлая стена с нишами-казами – это винотека вин, где Голицын хранил коллекционные бутылки и угощал своих гостей. А перед ней колодец с холодной ключевой водой, хотя от него до моря всего несколько метров.

Над эстрадой, где выступали знаменитые русские артисты, квадратное отверстие, обрамленное диоритовой рамкой, там когда-то висела икона Николая Чудотворца, покровителя моряков и путешественников. Кстати, в средние века здесь находился христианский пещерный монастырь, ведь в конце девятнадцатого века на стенках грота можно было увидеть и различить следы фресок, - какк-то загадочно пояснял экскурсовод, оборачиваясь по сторонам, будто что-то высматривая и выискивая.

И мне показалось, что я увидел тень, которая видно мерещилась ему. То был инок, первый монах выбравший это дикое место для своей обители. Конечно Бог, только Творец мог указать человеку с доброй душой, где в труде и молитвах он мог поклоняться Всевышнему. Также первобытно и глухо, как и сейчас, было под каменным навесом, грозно гремел прибой, мощно и страшно отдаваясь в гроте. Жутко ему было в черной обители и до рассвета мерцала его одинокая свеча или очаг, служившие и маяком, предупреждая проплывавшие мимо суда об острых скалах. Красота этого святилища соединилась с природой, с молитвой и сильными людьми, крепко стоявших против сил моря и чужеземных захватчиков.

Уходить из грота не очень хотелось. Величие этого зрелища было сродни с какой-то застывшей катаклизмой природы, будто окаменелое извержение, поднятое к небу титанической подземной силой.

И потом необыкновенные тайны и легенды кружат голову, витают над вами, как потревоженные птицы. Будто что-то хотят поведать вам, рассказать о тайниках и нишах, где спрятаны баснословные клады и пергаментные рукописи периплов, античных лоций.Наконец медленно покидаем грот и корявой тропкой идем вдоль подножья Коба-Каи. Цвет скалы напоминает летучую мышь: такая же золотистая шкурка, перепончатые крылышки и вибрирующий дрожащий звук. Внизу рваный берег и хаос камней, куда с гулом и эхом врывался прибой.

Опять обрыв, падающая камнем птица и щемящее головокружение страха, от которого дрожат и подкашиваются ноги, непроизвольно отступающие назад.- Скала названа «Человек-амфибия», тут снимался фильм о подводном герое по произведению писателя Беляева, отсюда отважные каскадеры прыгали в воду! – весело поясняет экскурсовод, танцуя и бравируя на самом краешке обрыва.

Утес «Человека-амфибии» великолепен. Над ним Пещерный пик(Коба-Кая) поднимался до белых облаков, проплывающих в недоступной высоте. Глубина пропасти отвесно падала и словно вливалась в морские глубины. Здесь будто переплетаются Ничто и Неведлмость.

Тропа с хлипким проволочным ограждением устремляется дальше вверх, а потом по ступеням начинается спуск в Разбойничью бухту, это ее старое имя, а сейчас называют Синяя.

Проходим небольшую рощу фисташки туполистной, как ее еще назвают терпентин, кевовое, скипидарное, ладанное дерево. Осенью у фисташки особенно красивы оранжево-красные листья, а цвет плодов зависит от спелости и бывает красным, и розовым, и синим, и синевато-зеленым. Дерево име6ет мощную корневую систему, хорошо укрепляющую горные склоны. Корни отлично поят дерево, выкачивая из сухой земли по 15-20 т воды за летний сезон. И смыть ее ливнями не возможно. Имеет очень крепкую древесину, называемую либо русским эбеном, либо бакаутом. По крепости превосходит даже дуб и приближается к кости. В живице дикой фисташки 70-75 % смолы и до 25% эфирных ароматических масел. Чудо – дерево.

Тропа у самого моря. Мыс Капчик изгибается, образуя здесь удобную лагуну, ее синий отсвет будто падал на купол небосвода и его эмаль сияла ярко и очно. А рядом восстал обрыв, дикий и размытый ливнями, истомленный жгучим летним солнцем, с редкими стволами фисташки туполистной. Медленно восходим по ленте-тропе, истрепанной, истоптанной и едва державшейся на оплывшем склоне.

-  Вот на этом месте стояла крепость, когда снимали фильм «Остров сокровищ»! – показывал экскурсовод на площадку узкого перешейка мыса Капчик. – Внизу Голубая бухта и в ее полукружье лежит знаменитый Царский пляж. Выше скалы Караул-Оба (Сторожевая гора) и археологи раскапывают там город с крепостными стенами, по находкам есть предположение, что это и есть таинственный античный Афинеон, упомянутый древними авторами.

    Слушать экскурсовода приятно и интересно, когда перед глазами плещет голубая вода с чистотой слезы, пустыенные берега и загадочные скалы с гудящими гротами и темсными пещерами, а вокруг звенит осенний солнечный блеск, мерцая узорным сиянием моря и лазурными небесами, лаская вольными ветерками. И пряный, сухой и сладкий аромат Новосветовских бухт, как-то особенно и приятно витал вокруг в скалах и выженных солнцем склонах, в ярко зеленых купах эндемичной сосны Станкевича, сохранившаяся здесь в естественных реликтовых зарослях. Блеск синего стекла переливается в морской глади бухты, отражается и гаснет в прибрежных обрывах. И вдруг в знойной истоме осеннего дня будто встает призрак Афинеона, величавый и фантастичный, плавающий над причудливым силуэтом Сторожевой горы, а ее крайняя западная часть называется Прарадизом (Рай) с царством каменных хаосов и зарослей замшелых можжевельников. Таинственно-тонкий призрак города, очерченный золотыми бликами солнца, воды и воздуха, как драгоценной арабской чадрой из нежного газа с изумрудными и рубиновыми камнями дрожапл и сверкал в стеклянноо-синем обводе неба и голубых скакл. Мощные каменные стены, испещренные немыми чернтами древности и строгой мысли, прорисовывались над серебряным изгибом прибоя, над гаими скалами, тишиной и тысячелетней млечно-золотой текучестью времени. И страшно хочется проплыть, увидеть, покружиться в этом бездонном и бескрайнем потоке! И мир, блистающий солнцем и синевой, сиял, гремел и пел вокруг, сливаясь алмазно-звездным куполом.

    Ах, как томит миг созерцания загадочной античной святыни вдруг явившейся акварельными мягкими мазками и с пастельными полутонами, а в моей душе и сознание живущими родовыми далекими генами и книжными страницами. И нежданно вдруг зовущими меня в свое розовое пространство времени с беломраморными колоннами-веками, точно соединяя утрату с печалью, а исхоженные тропы со счастьем прожитых лет.

    По каменной лестнице спускаемся к морою. «Сквозной грот» соединяет под землей две бухты Синию и Голубую, в его чертогах еще обитают летучие мыши, а потолок вызывает уважение с циклопическим хаосом висящих глыб, рваных углублений, конусов и скалистых венков. Кажется, что сюда будто прилетает отдыхать Ночь, сладко качаясь под шепот прнибоя. Мираж дрожит слезой кристальной и тает бледной бирюзой в закатной тишине.

   Можжевельник. Роща. Его темно-зеленая кипарисовидная мягкая хвоя струится бальзамическим благовонием. Лечебный аромат, благотворные свойства можжевельника первыми стали использовать древние египтяне, греки и римляне. В горах растения выделяют целебных веществ больше, чем на равнинах. В Крыму пять видов: высокий, колючий, или красный, казацкий, вонючий и полушаровидный. Есть около десяти деревьев можжевельника колючего, которым почти по тысяче лет.

   Мы возвращаемся в Новый Свет. По современной легенде, когда русский царь посетил увиденные нами ландшафтные памятники природы, то произнес такую фразу: «Я будто в новом свете побывал!» И с тех пор Новый Свет стали называть этот благодатный уголок.



СТАРЫЙ ДОМ.



    Чудеса в Крыму обычно рождаются волшебной весной, ее нежный, но почему-то грустный запах начинает чувствоваться в конце января, уже часто веет средиземноморским теплом и задумчивая красота будто тихо открывает свои ясные глаза с первыми подснежниками, солнечными днями и порой рано зацветающими деревьями. И необыкновенная тишина плывет над морем и горам, как белоснежный парусный челн в светлом и синем небе.

    Дальше весна звонкая и бурная, когда так хочется влюбиться, целоваться, читать стихи и мечтать о дальних и ближних краях, долго всматриваясь в морской горизонт или в горные складки, где затерялись узкие тропинки.

    Так уж повелось, что свой день рождения в апреле я обязательно провожу в путешествии. На этот раз приехал в Новый Свет. Мой друг Олег Николаевич Жаров работает здесь в доме-музее князя Голицына. Летом я часто здесь бываю с экскурсиями и дегустациями шампанского, а сейчас захотелось побыть одному. Меня давно привлекал этот старинный постройки дом, напоминающий старый громоздкий фрегат, вознесшийся на темно зеленой можжевеловой и сосновой волне над Зеленой бухтой.

    Мы вынесли маленький столик с мраморной крышкой из комнаты супруги Л.С. Голицына на балкон-веранду «домикакнягини». Отсюда открывается впечаляющий вид на гору-скалу Сокол, уютную бухту, глубинный эскиз мыса Меганом, далеко выпрыгнувший в морскую даль. Заходящее солнце прорвало тучи и его золотистый свет преобразил окружающий ландшафт и придал ему новое очарование. Гора Сокол словно напрягла свои мускулы, грозно играя рельефными и причудливыми тенями. В юности вместе с Виктором Бражкиным и Вячеславом Пантюхиным мы совершили на нее восхождение и первыми прошли по нетронутым, высоким и отвесным стенам. И наше волнующдее и тревожное альпинистское счастье навсегда осталось висеть на обрывах Сокола забытыми стальными крючьями для страховки.

   Бутылка шампанского «брют» вместе с ломтиками сушеной засахаренной хурмы былит на столике. Хмельной глоток и птица-счастье вместе с сумерками опускается на бухту. Расплывчатые очертания горного рельефа становились голубыми, спокойными и милыми, а море словно парило над землей, сливаясь с синим соцветьем звездного неба. И наши души наполнились глубокой радостью. Жизнь так быстротечна, так бесконечна чудесна и великолепна, что остальное не имеет большого значения, лишь единственное существенно—мы живем и здравствуем.

    Вскоре Олег Николаевич уехал в Судак. А я остался один в старом доме. Как здесь тихо и торжественно, лишь чуть скрипели деревянные половицы и мягкие тени скользили в малиновом освещение от г8орящей свечи в моей руке. И Он шагнул мне из небытия сквозь мистические грезы и муаровое мистическое пространство. Высокий, грузный в простом мужицком армяке. Я нисколько не удивился, будто давно ожидая нашей всмтречи и хорошо зная, что он прнисутствует здесь, страдает, мечется и не может найти душевной услады и могилшьного успокоения.

Здравствуйте, Лев Сергеевич!

Кто вы?

Ваш поклонник.

Что вы делаете в моем доме?

Ищу встречи с вами.

Зачем?

Чтобы вынести и высказать благодарность потомков за ваш содеянный титанический труд, затраченный на благо России.

Ваше поколение не внушает никакой симпатии, вы разграбили мою могилу и выбросили мои кости из цинкового гроба, вы растащили драгоценный антиквариат, собранный мной для музея, вы обезобразили Новый Свет своей дикой и страшной архитектурой, забросав его мусором жизни и мысли.

Вы во многом правы, но будьте снисходительнее и простите соотечественникам их грех, ведь красные дьяволы-коммунисты ваши прямые потомки и наследники, выращенные вашим временем, породившие такой ужас и кропролитие, даже сейчас мы расхлебываем заваренную ими жестокую житейскую кашу.

Согласен с вами, ведь ненависть появляется там, где есть милосердие и не станем поминать плохое, а поговорим и полюбуемся окружающей природой с ее удивительной и восхитительной гармонией.

Вокруг рай!

Просто красота простирающего перед глазами мира властвует над вашей душой, меня тоже сюда привлекло необыкновенное устремленье духа. Будто кто-то сказал – здесь ты найдешь жизненное удовлетворение. Уезжая отсюда, я с большой радостью возвращался в мой дом назад. Только здесь я видел как луна источает свой томящий волшебный свет или зеленый туман сливается с золотым светоми утра, и рождение синей радуги. Мое пылкое воображение приводило к одной истине – все лучшее в людях, в их морали – это дала природа.

Мне так интересно слушать вас, созерцая благостный мир земли,скал и моря, просто сидеть в вашем доме, погружаясь в сладкую истому дивных воспоминаний.

-      Милостивый сударь, пологаю, что вы заслуживаете тайн моего любимого новосветовского дома.

-      Они есть?

-      В Крыму каждый уголок обладает своей магической тайной и прелестью.

-      Что таится в вашем доме?

-      Как всегда самое необычное – это подземелья.

-      Подземный ход?

-      Разумеется.

-      Куда он ведет?

-      В древний монастырь на берегу моря под Пещерной скалой.

-      В грот вашего имени?

-       Да.

-      Это вы прокопали ход, когда строили винные подвалы?

-      Точнее мы восстановили древний монастырский лаз, вырубленный христианскими иконопочитателями, молившихся здесь еще в византийскую эпоху.

-       Тогда в путь с вашего позволения!

И мы будто сквозь землю провалились, пройдя через какие-то потайные железные двери, решетки, скрытые засовы, хитроумные ловушки. Ход был низкий и сухой, чередуясь с выдолбленной плотной глиной и вырубленным известняком в скалах. Заплывшие временем, водой и осыпавшейся землей, мелкими камешками, кое-где обвалившиеся и сдвинутые ступеньки загадочно, и как-то коварно улыбакясь, падали в подземное нутро.

Что со мной? Я внезапно почувствовал ароматное благовоние сладостных ликеров и какое-то блаженное забытье вдруг понесло меня в мир вечной, бесплотной красоты. Воображение и иллюзии будто сплелись волшебством очаровательной бессмысленности. Ох, как хороши узоры дремоты в воскуренном фимиаме восторга и каменные казы, полные загадочных коллекционных бутылок покрытых плесенью, патиной, пломбами.

Где я? Витйствую или наяву? В страсти или благодушие, а может в тлетворном угаре? Я слышу звуки, плеск волны и эхо стеклянное, хрустальное прозрачно цокает бокалами где-то рядом.

… Проснулся в гроте Голицына. Что со мной произошло – я так и не понял. А когда сюда пришел – тоже не помню. Утро чистое и тихое блистало солнцем и счастьем чудесного дня.

Ночь  Нового  света.

Долго, весь длинный вечер, мы тащились на яхте вдоль алуштинского берега. Ветер сник, лишь отдельные струи с горных перевалов, проходов, разломов и тесных ущелий

освежающими потоками падали на паруса.

Маяки, один от деревни Малореченское, другой от башни Чебан-Кале, дружески подмигивали нашему кораблю, бесшумно скользящему среди темноты и черной глубины воды, где отражались и купались звездные миры, переливаясь и рассыпаясь в дрожащей зыбе.

Я управлял яхтой. Тишину отмерял лишь плеск воды и путь продолжался в безмятежном созерцании темного берега, редких огней и жизненных воспоминаний, возникающими спутаными очертаниями и стертыми датами. Катила хорошая зыбь. Волны шли оттуда с водоворота угасшей бури, набрав литую мощь и упругую силу.

Покой скользящей яхты нарушал рокот прибоя, серебряным оракулом опоясывающий рваный рельеф Новосветовских бухт. Якорь бросили в полуокружье залива. Завод шампанских вин многозначительно моргал таинственными фонарями, уводящими вглубь земных тонелей. Я остался на вахте, чтобы яхту не сорвало с якоря и не потащило на острые  прибрежные скалы. Рядом болталось на воде несколько рыбачьих шаланд.

Порыв внутреннего восхищения томящими воспоминаниями обрушился на меня от увиденных громад скалистого Сокола и Пещерного пика. Текла ночь лунного ренесанса с молочно-белыми рифовыми призмами близких обвалов и далекими цитриновыми берегами. Обнаженная луна бесстыдно и бестрастно пролилась благоухающим сиянием с волшебно-высокими думами и мечтаниями.

Будто Бог налил в бокал ночи призрачный жемчужный свет и поднимал тост за свое изумительное творение – брега Тавриды. А я притих на корме яхты, осязая нутром, что такая ночь, подаренная Всевышним, единственгная в жизни. Но задумался и пришел к выводу, что каждая ночь человеческой жизни восхитительна и божественна в своей прозе и поэзии, в слезах и муках, счастье и сказочности снов.   Гора Сокол знакома мне до каждого глубокого и неровного штриха на  ее могучей скальной груди, ведь не раз совершал на нее альпинистские восхождения, засыпая среди каменного ночного дыхания, но тогда дикая усталость не давала мне окунуться в волшебную феерию и философию. А сейчас я был очарован синим светом моря и неба. И вдруг эхо донесло мне звучный голос грота Голицина, словно сонный вздох земли. И легкий стеклянный плеск волны. Вечный разговор Тверди и Воды. О чем они говорили? О несостоявшемся и несбывшемся, будто проникая в заветные уголки человеческой души с ее сокровенными мечтами. Освяти ее, Бог, озари!

Внезапно ночь подарило мне видение торжественной сцены, читанной и перечитанной в воспоминаниях очевидцев.

15 июля 1912 года. В бухте Нового света выстроены деревянные причалы, украшенные цветами и флажкамим. На рейд подошла царская яхта “Штандарт”. Князь Голицын, его дочь, зять князь Трубецкой в парадной одежде, губернатор Крыма и граф Граббе встречали царя на пристани, специально построенной для этого приема.    В момент, когда император вступил на берег, над его головой пролетел орел. Императора сопровождал великий герцог Гессе со свитой. Голицын принимал императора с почтительной изысконностью. Сняв папаху, он очень низко поклонился, предлагая хлеб и соль и не упустил случая заметить об орле, пролетевшим над царем, добавив, что это, очевидно, счастливая примета.

И мы ( поверьте я тоже, значит бывает желанное волшебство) отправились в экскурсию по Новосветовской тропе. Царь и Голицын впереди, потом пышная свита, я помогал хрупкой фрейлине и чуточку, как истиный южанин, пытался даже флиртовать. Но это увлечение было легкое и воздушное, как говорит мой знакомый философ Михаил Сергеевич: “Если я не с тобой, любимая, то я с библией”. А я был со сказкою. Весь царский выход будто шествовал по светоносной дороге к Солнцу. Казалось, еще миг и шествие взойдет в солнцепадную высь к курчавым затейливым облакам, точно тонкие кружева на платье фрейлины. Наверное это кружились ангелы, блистая белыми крыльями.

Но помазник Бога – царь Николай 11 оказался тихим и любопытствующим экскурсантом, такой же как все мы, сейчас, с восторженной и восхищенной душой и сердцем, познавая один из милейших уголков Российской империи.  (Потом я читал Николай 11 проявлял на юге интерес ко многому: на моторе ездил в Асканию-Нова, на лошадях в Космо-Дамиановский монастырь, пешком любил встречать рассвет на Горизонтальной тропе, позже названной Царской – от Ливадии к Ореанде)Новосветовская тропа велеричаво и изысканно, как поэтический слог, вырубленная среди мраморовидных утесов и золотистого зноя, плавно поднималась и опускалась, закругляясь и выпрямляясь. Ее украшали самоцветы бессмертников и асфоделины крымской, сухие сребряные стебли ковыля камнелюбивого, парча и бархат реликтовых деревьев и кустов-каперсов, где было и каленое солнце, и синее стекло моря, и опахало-ветер с терпко-соленым ароматом юга, и нежный батист облаков, и голубые тени истории, и античный мираж града Афинеон, и рассказы-сказания князя Голицына.

А потом мы сидели в большой столовой в штольне Голицынского завода вин. Стол был сервирован золотыми тарелками и великолепным сервизом времен Екатерины Великой. В старинных хрустальных бокалах искрились редчайшие вина.

...Мне потом наяву в наши дни посчастливилось присутствовать на экскурсии в подвалах завода шампанских вин “Новый свет”, дегустировать шампанское в трапезной музея, организованного в доме князя Голицына, и с удовольствием слушать рассказ великолепного экскурсовода Олега Николаевича Жарова...

Когда посещение винных подвалов было закончено, князь  вручил императору ключ от его нового владения, Голицин подарил Николаю 11 весь завод и свое Новосветовское владение. Потом все направились к дому князя. Здесь, в башне, находился музей, наполненный предметами величайшей редкости, некоторые из них принадлежали царю Михаилу Федоровичу. Голицын преподнес подарок для царевича: виноградную корзиночку, в ней находилась коллекция античных серебряных кружек.

Небесная тишина, соединившая звездный блеск венца на синем куполе и серебряный след отраженья на исиня-черной воде моря, дышала легко и прозрачно,принося радостное блаженство раздумий. Я давно проснулся,  царь Николай 11 прощался с князем Голицыным и эта торжественная экскурсия  утекла во время дней и десятилетий, став словом – вчера, прошлым, а для меня давним событием. И вознеслись их беспокойные души над Россией в муках и скорбях. И Ангел хрустальный падал лучистой звездой, прочертив небо блистающим

следом огнистым.

Приходи, приезжай, приплывай, Путник, в этот царский уголок Нового света, пригуби, испей золотистувю влагу – сок виноградных лоз, сплетающие силу земли и солнца, и помяни всех своих предков правых и неправых, которых Смерть помирила. И подними играющий лучами и звездами бокал за свою  счастливую судьбу, ведь самый лучший день – это сегодня.





Пастушья башня



ПРЕКРАСНЕЙШИЙ ПЕРЕВАЛ.



К перевалам у странствующих особые отношения. Одни их просто преодолевают и считают естественной преградой, за которой последует легкий путь и отдых, другие сравнивают перевалы со своеобразным психологическим барьером и, преодолев его, у многих должно придти счастье в жизни.

А для меня перевалы, особенно крымские, это тайны  - жгучие и животрепещущие историей и событиями. А если ничего не встречал в книгах и не читал о перевалах, то незнание тоже выливается тайной постижения и находок, а в будущем ожидает сладость раскрытия.Каллистон в переводе с греческого Прекраснейший. Это соприкосновение грани земной и небесной лазури, где монастырем забытым и заброшенным с терракотвыми и щебенчатыми красными осыпями, стоит земная полоска без исторических данных в путеводителях, без житейских событий и приключений.

Десять лет я на Каллистоне не был. Заскучал, затужил, заскулил. Наконец плюнул на все дела, вмиг собрался и прикатил, притопал сюда. Каждый раз, как на перевал взберешься, то пьянеешь от тишины и красоты. Это окружающие горы, леса, долины, сказания, предания переплетаются в душистый и разноцветный венок. И над всем синие глаза Господа в недосягаемой высоте, и вечер мягкий, голубой и лиловый, будто качаясь как челн, медленно приплывает из дали морской. Никого здесь нет, только Бог и я, да перевал Прекраснейший.Разжигаю костер. Дым смешивается с вечерней прохладой, пахнет вкусно, сладко сухим древом, медом грибным, палым листом, скалой сырой. Мой чайник медный свистит, поет, как голос жизни уходящий, от которой только воспоминания прекрасные сохранены, как вольно жил, как много видел, но помнил о Прекраснейшем всегда.

Мрак тяжелый, как черный мокрый плащ Ночи, таинственный и древний, окутывал огонь костра с туманно-красными языками и перламутровыми углями, сверкающими жемчужинами и пронизанные пепельной пылью.

    Глухое, вековое и вещее место Каллистон в час ночной, былинный и бессонный. Стоит как лунная гробница меж двух скалистых сторожей, словно скифских воинов-вождей с железными акинаками в руках. А на голом черепе восставшему из нее шлем из серебра и черные глазницы сверкают розовым агатом. Но что толкает вдруг за ним, сквозь стылость страха, где крылья птиц стервятников и острой тенью клюв проносятся над догорающим костром. Куда наш путь? А все к востоку, где солнце всходит и дышит листвой-ладаном осенний лес.

Утром Прекраснейший росой умытый, шелками трав укрытый, легендами и мистикой шафрановой повязанный, стоит, тоскуя: - Я красив и печален, как Ангел(Рассвет) розовый мглы, но в скалы грубые и тяжелые закован.

А рядом гора-кадильница, пылавшая дегтем и смолою, черным дымом шлейфа приветствуя царицу Екатерину 1, в Карасубазар (Белогорск) приехавшую.

Вокруг горные хребты со сводами синими и золотыми и вонство святое стоит на кручах, на стенах длинных, еще византийским императором Юстинианом 1 построенным и воздвигнутым на перевалах, охраняя берег райский от орд степных и узкоглазых.

И надо день пожить, бродя вокруг, на вершины восходя, где запах теплый ветра с Византии с лавром и плющом умоет и оживит ланиты воинов.







СВЕЖЕЕ ДЫХАНИЕ КАЛЛИСТОНА.



Светлой и блистательной звездочке-розочке  – Нине Кокристовой, дыхания которой случайно коснулся и сладкий аромат весны и юности долго живет в моей памяти – посвящает автор.

   Очнулась Нонна от свежего и легкого дыхания на перевале. Как сюда она добралась совершенно не помнила. В памяти вдруг опять встала прошедшая кошмарная ночь. Вечером они, второкурсники мединститута, сговорились на вечеринку, студенческую с гитарой и песнями, с рекой дешевого молдованского вина, продаваемого по 30 копеек из больших деревянных бочек на городском рынке. Все было блистательно и бесшабашно в вальсах молодости, смеха и шуток. Она даже кокетливо ответила на нахальное ухаживание молодого преподавателя физкультуры, случайно оказавшегося на пирушке студентов, кажется он жил рядом в соседней комнате.

    Кому пришла эта дикая мысль глубокой ночью Нона не заметила.

- Идем плясать с мертвецами! – пронесся экзотический и зловещий клик. И, конечно, захмелевшие студенты и студентки мединститута, выставляя свою храбрость, ринулась в омут фантастического веселья. Были какие-то знакомые сторожа, им налили красного хмельного вина и гуляющая изрядно подвыпившая комния ввалилась в услужливо открытые двери анатомки с неопознанными и подобранными трупами, исковерканными автомобильными авариями, ножами и топорами. С напускной бравадой и показухой пьяные студенты зажигали свечи и ставили на грудь усопших, показывая смелость друг другу, а особенно девушкам, хвастаясь медицинским годовалым опытом, они небрежно вытаскивали из формалина части отсеченных человеческих рук и ног, пальцев и кистей.
-
И какой-то дурик, Нона безутешно пыталась вспомнить эту пьяную харю, засунул отсеченную мертвую ладонь старца ей под блузку на девичью грудь. От омерзения и страха она так закричала, что волосы дыбом встали даже у мертвецов, и выскочила на улицу, и бежала, неслась, летела прочь от всего гадкого и трупного, гнетущего блевотиной и осоловевшими стеклянными глазами пьяных сокурсников и изуродованных тел.

    И светлым утром, когда бледно-зеленый пар луны источился в небе, Нонна очутилась в маленькой деревушке, куда ее подвезла случайная машина. Сюда, на Каллистон, рвалось ее сердце и душа, испачканные трупным прикосновением. Совсем недавно она прочитала в книжном сборнике «Крымские каникулы» рассказ одинокой женщины об этом прекрасном перевале. Здесь она хотела очистится от всей грязи, внезапно прилипшей к ней.

Не только кисть мертвеца будто вытолкнула ее на горный перевал, а еще искушающий Змей в лице преподавателя, тащившую ее полупьяную и смущенную в свою комнату и постель. Он и в самом деле худой и тонкий с маленькой плоской головой и острым носом был похож на змея-искусителя, поджидавшего и подбиравшего свои жертвы на пьяных оргиях. Нонна оттолкнула и ударила его. И тут как раз и пролетел призыв на «ритуальное шествие» будущих врачей  к  «пациентам»  в  анатомку. Куда она и бежала от змея-искусителя, держа в руках бутыль с зеленым змеем.

Глаза слепило солнце молодое. И сиреневой пеленой вставало море вдалеке, и зной весенний прозрачной легкой тенью ходил по терракотовым холмам. И очерк гор и скал живыми ликами и звуками скользил и трепетал вокруг. И южный ветер по имени Зефир приятно обдувал ее нагую и ослепительную. Ведь краше всех подруг она. Творец ее фигуру, и глаза, и волосы, и доброту души собрал и заключил в одно лишь слово – Совершенство.Блаженство блеска и легкое дыхание Каллистона заворожено упало на нее. Теперь она идет, устремивши взгляд, туда наверх, на кручу, где рассыпаны красные маки и рдяные каменные громады.Она увидела его нахохлившуюся фигуру, словно у хищной птицы, одиноко сидящего у красного глаза костра. Накрыв прозрачной вуалью свое тело нарядное и взяв для смелости и обороны камень и палку, Нонна, потупив взгляд, подошла к нему. Костистый и широкоплечий молчун Валера протянул ей кружку с горячим чаем. Огонь, горящий в хрустале и хрупкости Каллистона, упал блестящим белым светом на мужественный лик альпиниста-путешественника Барсеньева, случайно забредшего на перевал. И Нонна, замаранная грязью прошедшей ночи, желавшая искупления лишь в тихой смерти, почувствовала и увидела в его зрачках печальных и  одиноких такое страстное волнение, такую искру пылающего взгляда, такое счастье встречи с ней, что не удержалась и сказала обречено – я твоя!  Скрылось солнце, мгла пришла и жизнь прошла.Двое – этих светлых и серебряных можно часто встретить на Каллистоне, влюблено сидящих у костра. А над ними две вершины, как живые лики, и в щелях каменных цветет божья трава и тихо шепчет человеческая молва – в мире радость, а  Каллистон дышит волшебством, соединяя людскую чистоту со свежим и легким дыханием перевала               









КАРАБИ-ЯЙЛА



Первый обзорный  выход  на Караби-яйлу научных сотрудников комп-

лексной карстовой экспедиции и спелеологов-общественников состоялся

в 1958 году.  На дне двадцатиметрового колодца, куда мы спустились,

лежал снег.  Стоя на нём в жиденьких кедах, мы перерисовывали древ-

ние знаки. Я запомнил какие-то круги со спицами, очевидно, так пер-

вобытный художник изобразил солнце.  Через несколько лет я прочитал

у художника Мартироса Сарьяна: «Крым - счастливая страна. Она обра-

щена лицом к солнцу».

Чего-чего, а солнце на Караби-яйле вдоволь, даже порой чересчур.

Если представить лик Горного Крыма в виде  легендарного  Тавра,  то

загорелая  мускулистая  щека  загадочного  воина - это Караби-яйла,

обожженная солнцем.  С хребта Тай-Хоба открывается  панорама  яйлы.

Карровые поля,  карстовые воронки,  замкнутые котловины,  скалистые

гребни - и все какое-то оловянно-пепельное  с  рыжими  подпалинами,

застывшее  и неподвижное,  будто давным-давно здесь прокатилось ог-

ненное колесо.  В тусклой голубизне небесного горизонта застыл сол-

нечный  диск  раскаленного  металла.  Воды на яйле ни капли.  О ка-

ких-либо ручьях и речи быть не может.  Хотя колодцы с водой кое-где

есть.  Используют их для водопоя лошадей, коров, овец, издревле вы-

пасаемых на плато.

Что бы я посоветовал туристу, если он раньше здесь не был? Преж-

де всего иметь рядом такого же хорошего и надежного друга,  с каким

я ходил тогда (это был Евгений Самулёв).  Высокий и сильный, неуто-

мимый ходок и очень начитанный (информацией обладает  обширнейшей),

добрейшей  души человек,  к тягостям и лишениям совершенно равноду-

шен,  но самое главное, хороший собеседник и рассказчик. А если та-

кого нет,  то надейтесь на собственные силы.  Но имейте в виду, что

не зря туристские справочники не рекомендуют идти в поход в одиноч-

ку.  Добираться на Караби-яйлу надо пешком,  хотя можно и попасть и

на попутный транспорт,  идущий в сторону сёл Зеленогорское  и  Меж-

горье (шоссе Симферополь - Белогорск).

Караби-яйла самое больше по площади из всех крымских горных пла-

то - 113 километров, возвышается оно на 8ОО - 11ОО метров над уров-

нем моря, тут насчитывается до 35ОО воронок, 235 пещер и шахт. Поэ-

тому  в 1989 году здесь создан заказник «Горный карст Крыма».  Ска-

листое пространство плато-пустыни обильно усеяно провальными ворон-

ками,  каррами, нагромождением каменных глыб, вытянутых приземистых

гряд.  Серая унылая картина лысого нагорья. И всё же идёшь замирая:

ведь хорошо знаешь о том, что твои тяжелые ботинки громко стучат по

поверхности,  а внутри сотами, лабиринтами, пустотами закручивается

подземная неизвестность,  неустанно зовущая к исследованиям, изуче-

нию,  путешествиям и приключениям.  Другой мир, непонятный и таинс-

твенный, скрыт под твоими ногами. И радость сжимает сердце скоро ты

опустишься и окунёшься в магию вечного мрака и святую загадку земли

с пышным белоснежным великолепием кристаллов и натечностей. Двенад-

цать километров с запада на восток,  десять с севера на юг - такова

Караби.  Самый удобный ориентир Караби-яйлы - это метеостанция. Она

стоит в середине плато на высоком гребне (978  метров  над  уровнем

моря). Здесь можно найти приют, если станет уж очень холодно в часы

непогоды.

В пещеру Большой Бузлук ведут каменные туры, выложенные на высо-

ких скалах. Сначала окунетесь в темную бездну, обдающую холодом да-

же в летний день.  Затем - гулкая,  притягивающая тайной,  тишина и

пустота.  Стоим на дне обледеневшего зала, высоко над краем воронки

вход.  Эхо в каменной грандиозной чаше воспринимается как голос са-

мой земли.  Мы оцепенели.  Эхо вдруг набирает силу и подземным  ор-

кестром  рокочет среди скал.  Что-то происходит там,  в самом чреве

подземелья.

Эхо медленно  угасает.  В  космос наверняка уже ушли те «волны»,

где мы изображены с разинутыми ртами.  Вот будет загадка на экранах

инопланетян: кто это пришел слушать эхо в « Большое ухо»?

Лед Большого Бузлука на раскаленной солнцем яйле? Увидев ледяные

люстры,  прозрачные ледяные сталактиты, и сталагмиты мы просто ото-

ропели.  Заглядываем в путеводитель.  Площадь оледенения более 1ООО

квадратных метров и общий объем снега и льда гидрогенного и смешан-

ного происхождения в шахте достигает 5ООО кубических метров. Казен-

ная фраза.  Лучше сказать - хрустальные парадные залы Караби подго-

товлены для приёма космических гостей. Не пугайтесь. А если и в са-

мом деле вдруг встретитесь с прилетевшими из космоса гостями - дер-

житесь с достоинством.  Вы окажетесь  в  положении  дипломатических

представителей суверенного Крыма.  Приглашайте инопланетян на отдых

и впредь. Ведь, кроме Большого Бузлука, представить им можно ещё 4О

ледовых  пещер,  где  зима соседствует с летом.  Пусть подлечатся в

знаменитой здравнице и перестанут пугать  нас  своими  «тарелками».

Шутка шуткой,  но учёные считают Караби древним космодромом. Проле-

тая на вертолете, над плато у озера Эгиз-Танах на площадке они уви-

дели белый,  похожий на бабочку, знак. «Бабочка» длиной шесть и ши-

риной пять метров выложена  из  камней  мраморовидного  известняка,

глубоко  вросших в грунт и покрытых лишайниками.  Рядом ещё три по-

добные фигуры. «Бабочки» выстроены в шеренгу и «летят» на север.

Недалеко и карстовый колодец с рисунками, выцарапанными на стене

древним человеком. Тут изображение косого креста, деревьев и солнца

и странная колесница с антеннами,  напоминающая примитивное изобра-

жение лунохода.  Гипотеза такова,  что в начале первого тысячелетия

до нашей эры над Караби повис космический корабль, из него спустил-

ся летательный аппарат.  Местные обитатели были удивлены  пришельци

на стенах пещеры запечатлели непонятные фигуры.  А «бабочки»,  оче-

видно, служили посадочной полосой.

На сегодня  хватит,  и мы выбираемся из Большого Бузлука.  Вечер

уже подкрался.  Устраиваем на каменном блюде привал. Сегодня мы на-

топтались достаточно:  ноги гудят от усталости. Ночное плато Караби

молчаливо,  и тишину не нарушают никакие пришельцы, кроме нас с Же-

ней.  Космос загорается серебряными сигналами. Кутаем плечи в шерс-

тяные пледы,  наслаждаемся ароматом горячего чая и ведём нескончае-

мые разговоры...

Туакская пещера.  Подземный трёхзальный храм Караби.  Средний, с

высоким куполом,  почему-то напомнил мне храм Александра Невского в

Ялте.  Такое же обилие красивых натёчных ребер,  похожих  ялтинские

колонны и пилястры. И такая же лёгкая доступность. Шагаешь по горо-

ду - и вдруг величественный храм с золотым куполом. Так и здесь: по

проторенной туристами тропе минуешь круглый широкий грот,  а вот за

ним и она - высокая входная арка Туакской пещеры.  А теперь, раз ты

в храме,  исповедуйся  -  чиста ли твоя совесть перед чудом пещеры,

перед природой,  перед твоими друзьями,  перед самим собой?  Нет ли

места  тривиальным и обывательским побуждениям под сенью божествен-

ных пещерных сводов?  Сотворила их природа для наших глаз,  для со-

зерцания и любования, и долог оказался её титанический труд!

Нежданно-негаданно становится вдруг не по себе,  я боюсь  подни-

маться на плато,  будто ждёт там что-то недоброе. Волнение усилива-

ется,  и мне очень хочется спрятаться,  затеряться в глубине земли,

черноте пещеры.  Чего я боюсь? Может, и вправду на плато сел косми-

ческий корабль и его сигналы пригвоздили меня ко дну пещеры? Стран-

ный, панический страх! Такое уже было, когда в пещере Кизил-Коба мы

бежали сломя голову от мифического водяного потока. Но здесь обрат-

ное - я укрываюсь в пещере, как за стенами родного дома. Магическое

защитное воздействие...

Не только  пещерами славится плато Караби - на восточной его ок-

раине, в обширной котловине простираются подушечные заросли ясколки

Биберштейна, памятника природы республиканского значения с 1975 го-

да.  Этот эндем Крыма иногда отожествляют с эдельвейсом, но ясколка

Биберштейна сходна с ним лишь мягким беловойлочным опушением. Очень

изящны ее серебристо-белые листья эллиптической формы и нежные цве-

ты.  Подушечные  заросли покрывают голые скалы и придают им экзоти-

ческий вид.  Безликие камни Караби украшены  тонкими  соцветиями  и

густо-зелеными мазками листьев.  Всего на Караби известно 481 сосу-

дистое растение,  из них многие лекарственные виды произрастают  на

плато, а десять редких и уникальных видов занесены в Красные книги.

С ялтинскими спелеологами я совершил один из походов на Караби в

шахту  имени  Виктора  Николаевича Дублянского,  названнную в честь

гидрогеолога,  первоисследователя всех крымских  пещер,  известного

ученого,  профессора  и спортсмена.  Дублянский положил много сил и

энергии для изучения Горного Крыма и вполне заслуживает того, чтобы

одна из пещер носила его имя.

Вход в пещеру - карстовый кратер воронки, где на самом дне, сре-

ди скал, виднеется черная ноздря пещеры. Моросил мелкий дождик. Ре-

бята во главе с Виктором Дворяниновым хорошо  организовали  систему

страховки. Вот я по веревке спускаюсь на дно колодца. И черная мгла

погрузила меня в страх неизвестности и скованности.  Я не знал куда

поставить ногу.  Наконец,  нашел кнопку и включил фонарь, и темнота

медленно и нехотя отползла в сторону.  Открылось  богатство  пещеры

Дублянского,  и сверкающим фейерверком ослепило и поразило. Извест-

ковые натеки искрились и изливались холодным огнём в черноте подзе-

мелья.  Камень  покрытый тонким и кружевным узором,  сеял и сверкал

нежным алмазом.  Природа кропотливо ваяла долгие миллионы  лет  это

подземное чудо. С содроганием сердца представляю, как «цивилизован-

ное» поколение спускается сюда,  чтобы разбить,  сломать и  вынести

сувенир в пыльную личную коллекцию.  Хочется надеяться, что, может,

минует любитель сувениров пещеру Дублянского,  ведь спуск  сюда  не

легок.

...Плато Караби...  Оно напоминает мне бабочку Мертвая голова:

на груди желтый рисунок,  так схожий с черепом и скрещенными кость-ми. Её считают предвестницей смерти. Мрачное у неё и латинское наз-

вание:  Ахеронт,  в мифологии - река в подземном царстве умерших, аАтропос - имя богини, перерезающей нить человеческой жизни.Жёлтое солнце  и  пещерный мрак Караби как бы олицетворяет собой бражник - Мертвая голова. Таинство космических пришельцев и древниерисунки на стенах колодца, удивительный цветок ясколка Биберштейна,  подземная пустота со льдом - будто мифический размах крыльев  Мерт-

вой головы.

Беру путеводитель Бориса Чупикова (издательство  «Таврия»,  1987

г.). Чупиков написал великолепную краеведческую прозу, просто «гло-

таю» строки и страницы. И его же заключительными словами заканчиваю

свой  эскиз:  «Караби-яйла останется с вами навсегда,  как праздник

души, как одно из самых дорогих воспоминаний».



КРАТКИЙ ПОРТРЕТ ПЕРВОИССЛЕДОВАТЕЛЯ



Сколько у Виктора Николаевича Дублянского почётных званий и  на-

учных работ? Много: доктор геолого-минералогических наук, профессор

Симферопольского университета... А написанных книг, монографий, на-

учных  и популярных статей - им,  по-моему,  он и сам потерял счёт.

Творческий и трудолюбивый человек.

Впервые с  Виктором  Николаевичем  я  встретился в Симферополе в

1958 году,  он недавно переехал сюда из Одессы. Высокий, худощавый,

он  был  из знаменитой команды одесских туристов,  под руководством

Чопа совершивших интереснейшие и труднейшие путешествия  по  Союзу.

Спортивный облик Виктора Николаевича чуть стушёвывали очки,  прида-

вая ему интеллигентность, кротость и малую толику рассеянности. Ни-

когда я не видел его раздражённым,  кричащим или приказывающим. Та-

ким я и представлял себе учёного.  Ведь Виктор Николаевич уже тогда

был  кандидатом наук.  Жил он в небольшой комнате на улице Пушкинс-

кой, в том доме, где сейчас Дворец бракосочетаний. Вместе с Борисом

Николаевичем Ивановым, заведующим отделом карстологии Института ми-

неральных ресурсов,  он стал организатором  нашей  спелеологической

секции, первой в стране. Собрали не ахти какое снаряжение: видавшие

виды палатки,  спальные мешки, пару потрепанных гидрокостюмов, ста-

ренькую резиновую лодку,  горные компасы, сезалевые веревки, элект-

рические фонари,  монтажные пояса с карабинами. Недостаток снаряже-

ния покрывали энтузиазм и неистощимая энергия спелеологов.

Я видел,  как в любую минуту Виктор Николаевич садился с листами

бумаги и писал, работал, размышлял. А нам, зеленой спелеологической

молодёжи,  рассказывал о пещерах,  о геологии  Крымских  гор,  учил

пользоваться горным компасом и страховкой.

Конечно, хвалебные слова не создадут портрет учёного и спелеоло-

га,  ставшего живой легендой.  Лучше расскажу, как вместе уходили в

подземную темноту и связанные с тем приключения.  Прошел год с  тех

пор,  как мы пронырнули опасный первый сифон и попали во вновь отк-

рытые ходы пещеры Кизил-Кобы.  Наши  руководители  решили  провести

спортивный  и научный эксперимент - остаться на ночлег в пещере.  К

залу Сказок,  находящемуся более чем за полтора километра от входа,

вспомогательная группа принесла туристское и научное снаряжение.

Мы втроем - Виктор Николаевич,  Геннадий Пантюхин и я остаёмся в

подземной теснине,  где вокруг вода, темнота и толща скал. Если наш

эксперимент пройдёт удачно, то для освоения пещер будут создаваться

подземные лагеря, откуда можно проводить исследования дальних ходов

пещеры,  не выходя на поверхность.  И наш первый ночлег под  землей

послужит опытом для других спелеологов.

Я до сих пор помню этот безумный сон,  когда, уставшие и обесси-

левшие, мы свалились в свои отсыревшие спальные мешки. Рядом журча-

ла река.  А в тревожном сне - внезапно сверху полился ослепительный

сверкающий водопад.  Вода бесновалась,  как разъяренный зверь.  Нас

подхватило и куда-то понесло. Шум воды вплел этот кошмар в нить мо-

его дремотного сознания. Все часы беспокойного сна я боролся с гре-мящими каскадами.  И не только я один.  Потом уже Виктор Николаевич

напишет в своей книге:  «Важная тактическая деталь - лагерь не сле-

дует размещать у журчащей воды.  Вслушиваюсь в шум воды.  Вот опять

голоса!  Вот  грохот  отдалённого  обвала,  какой-то  шорох,  затем

свист...  Акустика пещеры порождает немыслимые звуки,  под  которые

трудно уснуть и страшно просыпаться».

А теперь о том,  как штурмовали второй сифон. Перед нами чернеет

узкая щель,  откуда бурлит вода. С фонариком в целлофановом чехле я

окунулся в воду.  Делаю осторожный рывок вперёд, проскальзываю, на-

щупываю подводные камни и выплываю по ту сторону чёрной дыры.  Ген-

надий и Виктор Николаевич следуют за мной.  Мы попали в тесное,  но

высокое,  как вертикальная труба, помещение. По стенам его, пенясь,

сбегает вода.

- Не кончается ли здесь этот этаж пещеры? - говорит Виктор Нико-

лаевич. - Ведь вода поступает сверху каскадом.

Исследовательская лихорадка  обуяла нас,  точно и не было двухд-

невной усталости.  Лезу вверх под каскад падающей воды, спутники за

мной. Мы оказались перед новым горизонтальным ходом невиданно гран-

диозных размеров. Здесь мог бы свободно уместиться семиэтажный дом.

Гена спускается вниз. Вот уже далеко замелькал его фонарик. Ого! Мы

в настоящем подземном каньоне,  размытом водой в огромной  трещине.

Отвесные стены сдавили бурлящую где-то внизу воду. Свет наших фона-

рей теряется в густой мгле потолка.  Местами речка исчезает в хаосе

каменных глыб, сцементированных причудливыми натёчными образования-

ми.  Это подземные каменные джунгли, где нетрудно заблудиться среди

переплетающихся ходов, лазов, чернеющих нор. Впереди блеснуло новое

озеро,  из которого струится навстречу нам вода.  Нависающая  скала

закрывает противоположный берег. Геннадий, горячий, как всегда, хо-

тел было сунуться в воду,  но Виктор Николаевич остановил его. Бли-

зился неумолимый, как закон, контрольный срок возвращения.

Грязные, покрытые ссадинами и царапинами,  шатаясь от усталости,

мы вышли наружу к своим товарищам. Но всё это пустяки - скажет каж-

дый учёный и спортсмен, когда на счету ещё одна завоёванная победа.

В шахте Каскадная вместе с ребятами мы навешивали веревки, орга-

низуя путь для штурмовой группы Виктора Николаевича.  В  том,  196О

году, шахта Каскадная по своей глубине держала рекорд Союза, а сей-

час даже в десятку самых глубоких пещер не попадает. Но мы ведь бы-

ли  в  Союзе  пионерами штурма подземных глубин.  И ровно через год

здесь состоялся Первый Всесоюзный слёт спелеологов...

Конечно, я  рассказал  самую малость о Викторе Николаевиче.  Нас

развела судьба - я ушёл в альпинизм,  а Виктор Николаевич продолжал

свой неустанный труд, связав его со спелеологией и изучением крымс-

ких пещер.  И теперь многие авторы краеведческой  литературы,  если

они рассказывают о горах Крыма, обязательно упоминают имя первоисс-

ледователя подземных глубин - Виктора Николаевича Дублянского.

И ещё  меня  связывало с Виктором Николаевичем одно общее дело -

первый путеводитель по пещерам Крыма - «В глубинах  подземного  ми-

ра», выпущенный в издательстве «Крым» в 197О году для спелеологов и

туристов.

Портрет Виктора Николаевича требует очень тонкой,  изящной рабо-

ты, чтобы не исказить ни единого штриха. В его облике есть какая-то

детская  доверчивость,  доброта.  Ругаться с ним или обманывать его

невозможно.  Страстью своей к работе он увлекает, притягивает, и ты

невольно  стараешься  вникнуть  в круг его геолого-спелеологических

интересов. В тебе неожиданно прорезается интерес к геологии, к воп-

росам  образования пещер и тайн,  так долго витавших над ними.  Этооттого,  что Виктор Николаевич не замыкался в своих научных изыска-

ниях:  сложнейшие научные проблемы он доходчиво излагал нам, посвя-

щал в курс всех спелеологических событий. Мы же по мере сил стреми-лись оказывать помощь науке.  Эти импровизированные лекции бывали в

его кабинете - в Институте минеральных  ресурсов,  иногда  прямо  у

костра,  а то и в самой пещере,  когда работали с ним. И никогда не

случалось того, что нередко бывает: он, дескать, высшая каста - на-

учный сотрудник,  а мы - пещерный люд.  В пещерах и на биваках, на-

равне со всеми, Виктор Николаевич выполнял и грязную, тяжелую рабо-

ту.

...Протекли годы.  Сегодня имя Виктора Николаевича  Дублянского,

неутомимого  первооткрывателя и исследователя пещер связано с исто-рией изучения Крыма.





КЛИСУРЫ КАРАБИ-ЯЙЛЫ.

 

На перевалах Крыма известны местные памятники из позднеантичного и раннесредневекового времени, унаследованные, возможно, от полудиких тавров: диким камнем наглухо закладывались расселины между скалами; получались массивные кладки, более похожие на груды нагроможденного камня. Византийский историк Прокопий заградительные «длинные стены» на перевалах Главной горной гряды назвал клисурами. По его свидетельству, некоторые укрепления этой системы были построены при помощи византийских властей, озабоченных защитой побережья и своих портов от нападений врагов, которые населяли предгорья и степи. «Длинные стены» замыкали горные перевалы, через которые шли пути из Крымской степи на приморский юг Таврики, в страну Дори.

Восточным форпостом  «Длинных стен» служили защитные стены на перевалах Таш-хабах и Чегинитра-богаз по обе стороны Караби-яйлы. В так называемых воротах Каратау – узкой теснине, где пролегает старая дорога через Таш-хабах-богаз из долины реки Бурульча в с.Генеральское и далее к морю, а также из долины р.Карасу через Чегинитру-Богаз. Планировка стен, воздвигнутых для защиты перевалов, тесно связана с формой горного рельефа и естественными препятствиями, которые они лишь дополняли. Дополнением служили военно-стратегические и тактические соображения. Смотрите, ведь ближайшие к перевалам родники чаще всего находятся с внутренней, т.е. южной стороны оборонительной системы. Стены поставлены с таким расчётом, чтобы подступавший к ним противник попадал в условия сильной тесноты и находился ниже основания стен, а защитники в более выгодной позиции. Они разили врага сверху, подпуская его достаточно близко к подножью крутых хребтов, увенчанных почти отвесными стенами. Сзади стен оставался значительный простор для быстрых переходов с одного участка обороны на другой, для маневрирования, если где-то прорвётся враг, для использования дополнительных укрытий, созданных природой, но умело выбранных людьми. С северной стороны, наоборот, перед стенами были удалены и, видимо, употреблены в строительство все скальные выступы и глыбы. И противник находился, как на голой «ладони».

Остатки длинных стен были оценены по достоинству в период Великой Отечественной войны крымскими партизанами, использовавшими их в отдельных случаях для обороны от врага, наступавшего в горы с севера. Так, на Таш-хабахе , над речкой Биюк-Суат, с южной стороны подобных стен были сложены из бута, впритык к ней, стрелковые ячейки, а рядом на низко свесившихся ветвях буковых деревьев мы нашли заржавевшие гранаты, оставленные защитниками перевала.

По свидетельству П.Кеппена, татары, встречавшие в горах бесполезные для них руины этих стен, употребляли термин, хорошо определявший тип оборонительной системы, называя их «таш-хабах», т.е. каменный замок. ( Аналогичный термин Прокопия – клиссуры, которым он обозначил подобные же сооружения в Лазике).

Близ Алушты, всего семь(!) километров от неё можжевеловая роща в долине русла ручья Тапшан, здесь и находится курорт Семидворье.

Семь жилищ – древний индо-арийский этноним sat-auka. Даже от  слово –Satausi по Плинию народ к востоку от Феодосии. Старое название на тюркском языке селения Еди-Евлер – семь дворов, на греческом Епма-спитии – семь дворов. Устойчивость этого числового символа имеет в Восточном Крыму давние и разноэтнические корни, аланское название Феодосии звучит как семибожная ( Анонимный перипл Понта Евксинского, У в.н.э. ).

Таш-Хабах возле Кара-Тау складывается из трёх стенн. Одна длинная стена тянется на два километра по узкому западному гребню Каратау чередуясь с крупными скальными глыбами с камнями, циклопическая кладка насухо. Спускаясь с гребня Каратау, стена перекрывает глубокую седловину над крутым спуском до реки Суат; в стене есть лишь узкий( в седловине гребня) проезд для дороги, которая огибает по правому берегу речки западный склон г.Каратау до встречи с основной дорогой на с.Генеральское. На северной стороне от неё стена, изгибаясь несколько раз, поднимается на узкий длинный бугрор, заканчивающийся скальной кручей, нависающей на речкой. Тут, на плоской вершине скалы, сама природа приготовила смотровую площадку – с высоты на значительном расстояние проглядывается теснина русла Суата, который в летнюю пору обмелевает и служит дорогой. Выходит, что две дороги находились под контролем.

На перевале Чегинтра-Богаз почти такие же топографические условия. Перевал складывается в двух связанных меж собой дорог. С трех сторон остроконечные скалы, где и пролегают дороги.











АК-КАЯ.

 

     Весна в Крыму имеет много красок и оттенков: горная, лесная,

морская, степная, сивашская и среди них одна из лучших  горно-лу-

говая с зеленым ковром трав с ярко-красными пионами.

     Ранние - подснежниковую и ландышевую весны я  прозевал,  так

завозился с делами, что все недосуг было  выбраться  в  горы,  но

пионовое цветение я встретил на Ак-Кая или Белой скале, стоящей у

города Белогорска.

Белая скала служит своеобразной и  привлекательной  эмблемой

города - так же, как Ай-Петри над Алупкой, Чатыр-Даг над Симферо-

полем и Алуштой, Митридат над Керчью, Аю-Даг у Гурзуфа, Карадаг у

Коктебеля.

Гора Ак-Кая с 1981 года природный  памятник республиканского

значения. Скалистый утес вздымается на 15О м над долиной,  высота

его над уровнем моря 325 м. Геологическое  образование  Ак-Каи  -

это эрозия и выветривание палеогеновых и верхнемеловых  известня-

ков и мергелей. От выветривания вверху скалы  создались  любопыт-

ные столбовые отдельности. На белом фоне стены  видны  затененные

дыры недоступных гротов и овальных ниш. А в нижней части скалы  и

склона прорезаны эрозионными ложбинами, покрыты осыпями и навала-

ми крупных глыб известняка. В этом каменном хаосе  растут  редкие

кустарники грабинника, боярышника,  шиповника,  ведущие  неравную

борьбу с эрозией.

Но главным козырем Белой скалы явился недавно открытый и  сра-

зу стал всемирно известным ее палеолит. Древнекаменные века начи-

навшиеся около 8ОО тысяч лет назад и завершившиеся примерно в  Х1

- Х тысячелетиях до н. э. Делится палеолит на ранний,  средний  -

мустьерская эпоха или мустье - и поздний.

Белая скала была удобной для жизни древнего человека: она  бо-

гата гротами и небольшими пещерами, образованными  господствующи-

ми западными ветрами. Они постарались здесь  на  славу,  сотворив

целый «архитектурный комплекс», вымытых в камне полочек - от мел-

ких ячеистых форм до больших круглых  «окон»или  разных  калибров

ниш, гротов. Получились даже высокие вертикальные «колонны», под-

пирающие самый верхний ярус - «крышу» Белой скалы.

От холода, дождя и снега человек находил естественные  убежище

в пещерных гротах. Но для того, чтобы заселиться в них он  должен

был изгнать оттуда диких животных - пещерных медведей, гиен, выб-

равших те же гроты для своего  обитания.  Самым  сильным  оружием

первобытного человека стал огонь, служивший не только  подспорьем

в охоте на животных: он же обогревал пещеры, давал свет, поджари-

вал дичь.

Грот имел три стены и крышу, а  четвертой  служил  костер  или

заслон из шкур убитых животных, обтянутых на бивнях и костях.

И мы чуточку «пожили» в гроте, уподобаясь неандертальцам. В то

время у нас не имелось(как и в продаже) ни палаток,  ни  спальных

мешков: из дому брали тоненькие одеяла и, не задумываясь, отправ-

лялись в поход, осенними и зимними холодными  ночами  мерзли,  но

все равно не сдавались. В Кизилкобинском лесистом ущелье мы обжи-

ли Ночлежный грот. Перед его входом с вечера на всю ночь разводи-

ли большой костер из валежника, гревший нас  до  утра.  Вспоминаю

свой первый поход, когда я учился в восьмом классе.

...Ветер играл огнем, раздувал пламя и, бросая снопы  золотис-

тых искр в темноту, освещал вокруг серые скалы  и  медную  зелень

леса. Красное пламя лизало сухой бук, трепетало в  каком-то  язы-

ческом танце. На старых узловатых ветвях пляшущие  тени  казались

фантастическими силуэтами древних животных. Мгновение и  они  тут

же исчезают или превращаются в новые всполохи. Казалось, что мы -

первобытные люди и вытачиваем из кремней наконечники стрел.

Вскоре все ушли внутрь грота. Я остался один у  костра.  Спать

не хотелось, ведь тихо дышала моя первая ночь  в  горном  походе.

Темнота вплотную подступала к костру. Боязливо оглядываюсь  -  не

хочется ступать во мрак, но нужно пополнить запас дров.  Медленно

ухожу в лес. Легенды и страшные истории, рассказанные  сегодня  у

костра, переплелись в моем воображении. В лесу еще темней и  жут-

ко. Преодолевая страх, нагибаюсь, собираю дрова. Вдруг рядом  за-

шевелились кусты. Я резко выпрямился и  что-то  острое  полоснуло

меня в спину. Падаю на кучу хвороста, замираю... Никакие «разбой-

ники» почему-то меня не трогают. Приподнимаюсь, оглядываюсь.  На-

до мной раскачивалась сухая ветка, кольнувшая меня в спину  когда

я выпрямился.

Смеясь над своим испугом, возвращаюсь  к  костру,  подбрасываю

дров и ложусь спать к ребятам, а рядом кладу тяжелую дубинку,  на

всякий случай...

Балка Красная клином входит в западный массив Белой  скалы  на

расстояние 5ООм. У подножья скалы мощные конусы щебенчатых и мер-

гелистых осыпей, к северу от углового уступа на осыпях видны  ог-

ромные глыбы нуммулитовых известняков.

Балка Красная оказалась самой населенной мустьерскими стоянка-

ми - целый «город» неандертальцев. Могу  себе  представить  какое

здесь было скопление - то ли каменных, то ли звериных шкур,  слу-

жившими заслонами перед входами  в  светящиеся  вечерними  огнями

гроты, Подле них обрабатывали туши убитых мамонтов, сайгаков, ос-

лов, быков, лошадей и других диких животных, их кости нашли здесь

археологи. Тут же оказались и «мастерские» по изготовлению  крем-

невых орудий труда и охоты, всевозможные отщепы, нуклеусы, скреб-

ла, ножи, остроконечники.

Такое скопление мустьерских памятников в районе  Белой  скалы,

неоднократное и долговременное его заселение очевидно  стимулиро-

валось прекрасными природными условиями. Уютные гроты, а рядом  -

степи, где паслись стадные животные: тут же и запасы кремня, вни-

зу течет река и в пойме заросли дикорастущих съедобных  плодов  и

ягод.

Нужен ли здесь детальный и хронологический экскурсы в  область

крымского палеолита, выписки из научных работ  или  справочников.

Не в моем это стиле, просто хочу окунуться на миг в то  зыбкое  и

далекое время, пропахшее дымом костров, паленой  шерсти,  жареным

на вертеле мясом. Представьте себе  пир  после  трудной  загонной

охоты.

Белая скала дала пищу и убежище человеку, укрыла его в  сотво-

ренных природой гротах и пещерах. Мустьерский «город» жил, смеял-

ся, плакал и говорил речью человеческой, где  уже  сквозила  муд-

рость в слове, накапливался, аккумулировался  вековой  коллектив-

ный опыт, складывались обычаи, правила совместного житья.

Вокруг множество цветов. Интересно, дарил ли неандерталец цве-

ты своей неандерталке? Думаю - да, ведь не зря он  полюбил  Белую

скалу. Самое очаровательное время здесь - цветение  весенних  ди-

ких пионов. А тогда его подруга еще не знала ничего  о  золоте  и

серебре, и лучшим подарком для нее наверняка стали цветы и согре-

вающий огонь, тщательно ей же сберегаемой.

Неандерталка с алым букетом в руках, в кожаном одеянии из  шку-

ры сайгака, со здоровым румянцем на лице. И, очевидно,  первобыт-

ное изящество и кокетство дополняла ее внешность. Ей не нужна бы-ла косметика, придающую свежесть и миловидность  лицу,  ведь  она

пила родниковую воду и вдыхала пьянящий аромат лугов Белой скалы.

А может быть, она уже красила губы соком волшебной травы или яго-ды? Или как-то разрисовывала свою физиономию, привлекая  внимание неандертальских женихов. Какой он был лик красавицы-неандерталки? Для нас -  таинствен- ный, но главное - человеческий, а значит, обязательно были цветы,украшения, поцелуи и, конечно же, дети. Ведь не пропал с тех  порчеловеческий род.

Неандертальская пора любви и цветущих пионов из года в год, из

века в век продолжается у Белой скалы,  и  тихо  вздыхают  ветры,

точно отголосок давно умолкших речей о любви, о  красных  цветах,

бивнях мамонтов, кожаных платьях, каменных ножах и о многом  дру-

гом, жизненно важном в неандертальском бытие.  Не  знаю,  как  вы

воспринимаете пионовую пору, но у меня при виде алых цветов, неж-

ных и сильных, одиноких и в товариществе растущих, рождается  ас-

социация с ликом моих  далеких  предков,  живших,  охотившихся  и

влюблявшихся у Белой скалы.





КРАСНЫЙ КОНЬ НА БЕЛОЙ СКАЛЕ.



С вершины Белой скалы разворачиваются парящие дали  крымских

степей. Отсюда можно было хорошо наблюдать за  стадами  пасущихся

лошадей, антилоп, сайгаков, мамонтов, реже попадались дикие ослы,

зубры, благородные и северные олени. Поднявшись на вершину, охот-

ники видели животных, идущих к водопоям, а скальные обрывы  помо-

гали неандертальцам в охоте.

Ночь. Шелест звезд и густой травы. В трепетной тишине  сиянье

Белой скалы, будто вырубленной кремнями из лунного осколка. И ог-

ни костров - будто пойманные в неволю лучи солнца.

«Медведь» осторожно поднял голову из травы. Он сидел на  краю

Белой скалы и с высоты смотрел в парную пустыню,  где  в  широких

степях, залитых росистой влагой, паслись стада. Еще рано для пер-

вого знака загонщикам. На это утро назначили Большую охоту мужчи-

нам всех костров и гротов Белой скалы. Медведь, рослый и  сильный

неандерталец, считался Великим охотником.  Все  мужчины  мустьер-

ских стоянок Белой скалы признавали за ним первенство, хотя  спал

и жил он в соседнем гроте Пролом. Медведь носил подвеску  из  уш-

ной кости пещерного медведя. Он выиграл поединок со страшным зве-

рем и теперь мог справедливо гордиться собой.

Наступали холодные снежные дни,  самые  трудные  времена  для

жизни. Нужны большие запасы мяса, позволяющие мирно греться у ог-

ня. Поэтому охотники объединились и Медведь стал во главе Большой

охоты. Он отобрал старых, но еще сильных мужчин, способных  нано-

сить точные удары копьями.  Обмазавшись  экскрементами  мамонтов,

они залегли у водопоев, дожидаясь толстокожих гигантов. Когда ма-

монты будут наслаждаться питьем воды, утратив бдительность, охот-

ники внезапно с силой и точностью вонзят копья в их мочевые пузы-

ри.

Для хорошей Большой охоты нужны стада  лошадей  или  антилоп.

Самых молодых и быстрых охотников Медведь послал в степь.  Загон-

щики должны вспугнуть стада лошадей и направить их на Белую  ска-

лу. Здесь в засаде сидели охотники постарше, но опытные и ловкие,

хорошо владеющие каменными шарами,  связанные  кожаными  ремнями.

Когда лошади понесутся мимо охотников, они,  раскрутив  шары-болы

над головой, с силой запустят их в животных. Каменные  шары,  ра-

нив диких лошадей, обовьются ремнями вокруг туловищ и ног,  поме-

шают их стремительному бегу. И тогда можно быстро прикончить  ло-

шадей копьями и дубинками.

Холодное утро занежилось розовым светом. Великая охота  нача-

лась. Загонщики, громко крича и стуча камнями, подняли три  табу-

на лошадей, во главе их неслись вожаки. Они, словно птицы, уводи-

ли кобылиц от опасности в голубой горный горизонт. Длинные  хвос-

ты и гривы, как красные языки огня, пламенели в алом рассвете.

Медведь рыкнул звериным криком, сразу взвились каменные шары,

с лета ударили и подкосили вожаков. Только одному удалось уйти от

смертельной западни, и он продолжал свой скачущий полет. Но куда?

Впереди - обрыв и смерть. И вдруг перед самой  пропастью  красный

конь встал на дыбы, чувствуя горячими ноздрями опасность  и  весь

его табун успел замереть над обрывом перед страшной его пустотой.

А кобылицы других табунов, оставшиеся без вожаков, в панике и

страхе, с исступленным ржанием с ходу  проваливались  в  кровавую

бездну.

Красный конь уводил свой табун назад, прямо на копья и  стре-

лы, на устрашающий шум и удары  каменных  шаров.  И  они  отважно

прошли сквозь губительный строй охотников-0неандертальцев,  поте-

ряв всего пять кобылиц.

Большая охота удалась на славу, неандертальцы  запасли  много

мяса для предстоящих снежных холодов, завялив его  на  огне  кос-

тров и в лучах солнца. По ночам  всю  Белую  скалу  уже  обсыпало

инеем.

...При раскопках Крымской палеолитической экспедиции 1973  г.

из грота Пролом, из мустьерского культурного слоя, извлечена гру-

шевидная ушная косточка пещерного  медведя.  Размеры  косточки  -

4,2х1,6 см. В ее середине - круглое сверленое  отверстие  диамет-

ром 2 мм.

Для чего нужна подвеска, по форме так подходящая  в  качестве

украшения. А может это знак отличия искусного охотника? В  глазах

неандертальца все первостепенное было непосредственно  связано  с

успешной охотничьей деятельностью. Все остальное, воспринимавшее-

ся как производное от нее, получило свое развитие уже в позднепа-

леотическое время. Под «всем остальным» мы понимаем элемент  пер-

вобытной эстетики и искусства. (Ю.Колосов, кандидат  исторических

наук, автор книги «Белая скала» из серии «Археологические  памят-

ники Крыма».

СТАРЫЙ КРЫМ.

 

     Город-призрак, город-восторг, город тишины и покоя. Его упо-

минают средневековые географы и путешественники. Он фигурирует  в

письменных источниках: арабские, татарские,  генуэзские  и  вене-

цианские, армянские, турецкие и другие, он в торговых и юридичес-

ких документах ХIII-ХV столетий. Город был резиденцией  золотоор-

дынского наместника, верховного правителя татарских  владений  на

полуострове.

Город-здоровье Старый Крым расположен между двух гор - с  се-

вера - Агармыш, с юга  Карасан-оба.  Это  отроги  Главной  гряды,

здесь она, понижаясь, распадается на несколько гор и холмов. Мес-

тность тут здоровая, орошаемая и цветущая.

Теперь о название города: три или четыре  одновременно  сущес-

твующих названия - такое встречается не часто. Больше всего упот-

ребляется «Крым» у татар и «Солхат» у генуэзцев.

Город Крым - административный и торговый центр золотоордынско-

го наместничества и название, возможно, происходит от  татарского

слова «кырым» - ров. Согласно этой гипотезы ещё в начале ХХ в.  с

северо-восточной стороны города отчётливо просматривались  остат-

ки оборонительной стены с башнями и две линии глубоких рвов,  они

и сейчас видны, правда слабее. Происхождение топонима «Крым» воз-

можно пошло и от Перекопского рва.

Солхат упоминается в Уставе Кафы в 1316 году, он и  в  генуэз-

ских нотариальных актах, дипломатической и деловой переписке. Пе-

реводится как «левая сторона» или «восточная сторона. «

Перечисленные названия и  их  трактовка  не  являются  оконча-

тельными и неоспоримым - археологи ищут новые свидетельства, под-

тверждения, спорят, размышляют. Но город-граница стоял на пересе-

чение торговых отношений между Востоком и Западом, между  татара-

ми и генуэзцами, здесь заканчивался караванный путь  из  Хорезма,

отсюда восточные товары поступали на рынки всего побережья Черно-

го и Средиземного морей. Процветала и  работорговля  и  приносила

солидный доход. Он словно шахматная фигура удачно был поставлен в

дозор между двумя портами Кафа и Солдайя и держал  их  под  прис-

тальным наблюдением, получая свою выгоду и грозно напоминая о се-

бе.

   Город-восхищение перед  глазами  приезжавших  путешественниковбыл богатым и роскошным. Хан Узбек в 1314 г. строит мечеть, а ря- дом потом  достраивает  или  перестраивает  медресе(мусульманскаяшкола, готовящая служителей культа, учителей школ, служащих госу- дарственного аппарата. ) Она сохранилась по сей день,  как  глав- ная достопримечательность города. Возможно, что это не медресе, амусульманский монастырь - текие. Ведь вокруг обилие погребений.Стены из бутового камня  и  портал  главного  входа  облицован большими, плотно подогнанными блоками. И вычурная вязь  восточныхорнаментов, майоликовые изразцы, резные,  мраморные  с  позолотойнадгробия, испещрённые узорчатой резьбой и  арабскими  надписями. Камнерезы показали высокое искусство, работая над лилейными капи- телями в сочетание их  с  богатыми  растительными  орнаментами  в

оформление портала. А внутри в  мечети  Узбека  два  ряда  тонких

гранённых колонн  со  «сталактитовыми»  капителями,  собранные  в

изящный кверху пучок и солнечные лучи, преломляясь и отражаясь от

их граней, стекали медовым светом на  цветные  ковры,  устилавшие

пол храма.

Уцелела в городе и средневековая христианская однонефная  цер-

ковь, её называют греческой, то армянской. В пользу греков  гово-

рят полукруглая алтарная абсида. Единственный  вход  -  это  тоже

черта, свойственная  целому  ряду  сельских  крымско-византийских

церквей. От перекрытия церкви уцелело основание коробового свода

- соединение широких арок из тёсаного камня. В одном городе  мир-

но жили культы разных богов. Застывшая  вековая  тишина  и  будто

слышится в ней гортанные голоса, плач,  веселье  и  тихое  причи-

танье, где перемешиваются горе и слёзы,  смех  и  радость  жизни,

бурлившей здесь, испитой до черепичного разбитого дна, коварной и

канувшей, только мечутся души, а вернуть ничего нельзя, лишь  за-

черпнуть и вдохнуть в себя воздух Востока, воздух Солхата и  мед-

ленно закружиться в степном аромате сухих трав.  И  щемящая  боль

сжимает твоё стучащее сердце. Отчего? Неужели от сгинувшей  исто-

рии. А ты к ней имеешь какое отношение? Никакого. Вот только воз-

дух. камни и души обитавших здесь людей будоражат и не дают  тебя

покоя. Тогда молись Солнцу,  льющемуся  с  небес  золотым  густым

мёдом.

Мечеть Бейбараса - это уже  египетский  султан Эль-Мелик ан-Иа-

сир Бейбарас выстроил её в 1287 г. Порфир и мрамор присылал Бей-

барас для украшения мечети, но всё растворилось в плотных  тисках

столетий. И только сухие стебли и отблеск позолоты от  Солхатско-

го неба. Легендарные мечети  Солхата  Куршум-Джами  и  Мюск-Джами

сейчас только влиты в слово  Великолепие.  Величественный  город,

неожиданный и несравненный. При строительстве «свинцовой»  мечети

Куршум-Джами мастера для долговечности и прочности сооружения за-

ливали свинцом зазоры между трещинами. А при постройки  Мюск-Джа-

ми - Мускусная мечеть в строительный раствор добавляли  драгоцен-

ное благовоние - мускус.

Гостеприимный Солхат  имел  свою  гостиницу  -  караван-сарай,

опоясанное почти глухой наружной  стеной  постройка  образовывает

большое пятиугольное здание. Внутри вымощенный плитами  двор,  на

который открывались двухэтажные деревянные галереи, окна и  двери

гостиничных «номеров». А рядом рынок, окруженный мастерскими  ре-

месленников. Шум, гомон, стук металла, дым очагов, запах жаренно-

го мяса, смех, улыбки - базар есть базар с  его  кипучей  жизнью,

обманом и удачей от хороших покупок. При исследование караван-са-

рая археологи нашли водопровод из гончарных труб. В Старом  Крыму

была целая сеть, снабжавшая город водой из  близлежащих  источни-

ков, Выявлены большие подземные каналы - кяризы, перекрытые плос-

кими каменными плитами. Кяризы «перехватывали» грунтовую воду  из

водоносного слоя, собирали дождевые и паводковые потоки, а в  за-

суху конденсировали атмосферную влагу. В местах пересечения кана-

лов горожане соорудили колодцы для отстаивания воды.

Город Крым в первой половине ХIV в. блистал своим  благоустрой-

ством не только в архитектуре, а обилием  зелени  и  воды.  Кара-

ван-сарай, рынок, водопровод, кофейни,  бани,  дворец  правителя,

богатые дома, монументальные мечети и церкви, а  вокруг  кварталы

ремесленников и бедного люда - по вероисповеданиям.

Рассказывая о Старом Крыме нельзя не упомянуть  о  его  окрес-

тностях. Вокруг города много курганов - об одном  повествует  ле-

генда о печально знаменитом хане Мамае. Курган удивляет своей вы-

сотой и шириной. Гора Агармыш привлекает прогулками по  её  отро-

гам и вершине. Скифское городище, родники, бездонный колодец, пе-

щеры, средневековые развалины с белеющими камнями в траве,  можно

собрать хорошую коллекцию черепков древней глиняной посуды:  леп-

ной - таврской и скифской, гончарной - античной и  раннесредневе-

ковой - многое найдёт здесь любознательный турист. А главное без-

людье - все стремятся к затёртым чудесам побережья с  купанием  в

море. А тут вы - один, ваши размышления, раздумья,  созерцания  и

тихие беседы с Солнцем, Луной, Звёздами и Богом. Медленная  теку-

честь жизни, когда твоё Я всегда ищет ответы,  поставленные  жиз-

нью. Задумчиво ступает Я двумя ногами и  шагает,  шагает,  иногда

застыв перед свежей Красотой развернувшихся долины, степей,  гор,

лесов - перед созданным Всевышним грешной тверди -  земли,  свер-

кающей под солнцем, кипящей жизнью цветущих полей и  садов,  шум-

ной проезжей дорогой. В прошлом наши предки знали и ценили  Агар-

мыш, построив на вершине и у подножья две греческие церкви. А наш

современник - санаторий у  подножья,  для  лечения  туберкулезных

больных.

Если смотреть с Агармыша на юг, тов видим северный склон Кара-

сан-Оба «горы Святого Креста» средневековых армянских и  итальян-

ских источников. Среди тёмного леса призрачно-светлой звездой иг-

рает храм монастыря Сурб-Хач(по-армянски - Святой крест).

«Сурб-Хач! Ты защита и убежище нашего народа. Ты единственный,

нет тебе подобных... И вид и положение твоё дивны... «  С  такими

восклицаниями, полные гипербол и восточной  цветистости,  обраща-

лись со стихотворными обращением, созданные тахасцами - армянски-

ми поэтами турецко-татарского времени.

И как они были правы, безвестные поэты, их поэтические и прек-

расные струны удивительно и точно передают магическую музыку  ка-

менных стен, выложенных людьми, одарённых Богом красотой,  трудо-

любием и умом. Конечно жадность и жестокость были и у них, но все

похоти и пороки покрыла, поглотила земля, а дивное  оставило  ли-

цезреть потомкам. Лесная чаша  окружила  монастырскую  гостиницу,

подпорные стены, трапезную, террасы и фонтаны. Внутри  выложенный

булыжниками двор, посредине - колодец с чистой и свежей  роднико-

вой водой. Монастырский сад из толстых многовековых орехов, обви-

тых лианами ломоноса и колючей лозой ожин. Изумительные фонтаны с

посвятительными плитами из проконесского  мрамора.  Вот  описание

уже похищенной нашими варварами-ворами плиты: на  ней  изображены

два ангела, возносящие канфар - богослужебный сосуд, из  которого

выступает латинской формы крест: под чашей - шлемовидное  изобра-

жение клобука(головной убор), а по сторонам  курчавые  клубящиеся

облака.

Богато и затейливо украшен нижний фонтан с изящным  профилиро-

ванным наличником полукруглой арки и декоративным  поясом,  слож-

ный по рисунку карниз, венчающий каменный резервуар. В «сталакти-

товой» нише - узорчатые резные камни с «сельджукским» орнаментом,

а посредине хачкар(крестовый камень) с фигурами каких-то святых.

Мне не удастся дать подробное описание архитектуры  Сурб-Хача,

это великолепно сделал археолог О. И. Домбровский в  книге  «Сол-

хат и Сурб-Хач». Монастырь сейчас  реставрируют,  что-то  строят,

достраивают, давно там был. В  памяти  сохранилась  одна  далёкая

зимняя ночь мужчины возраста Христа, когда я оказался один,  под-

жидая студентов Крыммединститута, где  я  работал  преподавателем

физкультуры. Мы договорились встретить в монастыре  Новый  год  и

приехал раньше, чтобы подготовить все возможное для праздника.

Тогда монастырь стоял заброшенный и ничейный. Обомшелая глухо-та, тоска и безысходность наполнила слепым светом забытый  людьми уголок. Хачкары, пышные фонтаны, ступени, лестницы, окна-бойницы,церковь, атриум, гавит, кельи - всё монастырское, каменное  точнопокрывала тяжёлая парчовая одежда скорби и лунной лазури. От  хо- лода я спрятался в трапезной, занавесив вход одеялом, а в  камине

разжёг огонь. Языки пламени и токи тепла будто всколыхнули,  оце-

пеневшие от мороза, монастырские тени и они задвигались,  сначала

робко и неуклюже, а потом торжественно и величаво,  как  подобает

святым. Я чувствовал и слышал их шаги,  вздохи,  шелест  шелковых

хоругвей. Казалось, что всё вокруг напоено чудотворными  звуками.

Красные отсветы огня блистали золотом и  пурпуром.  И  где-то  за

стенами мне почудилось благозвучное пение монастырского хора, зо-

вущего в храм. Я встал, откинул полог из одеяла, и пошёл  в  цер-

ковь. Здесь было сиротливо со  стынувшими  сугробиками  снега,  я

зажёг свечи и они тихо заколебались, задвигались и застыли непод-

вижными огнями-зрачками. Будто осветился,  озарился  и  ожил  лик

Святого - одухотворённыё небесной  благодатью.  Сухие  серебряные

звёзды падали на моё лицо, медленно таяли и  слезами  скатывались

по шрамам и морщинам. Застыв от дум, я простоял  долго,  забыв  о

земных заботах. Морозная молитва монастыря  Сурб-Хач  мятежной  и

млечной мудростью будто берегла и озаряла мои беспокойные  дороги

в далёких и опасных путешествиях в горах и море.



... Что позвало его переехать от кофеен с ароматным  табачным

дымом Феодосии, морскими мускулами штормов, сюда в городок,  пок-

рытый патиной позолоты, медовой желтизной окружающих лесов и сон-

ного солнца. Городок раньше славный, но ставший серым и  скучным,

как старость. Наверное он чувствовал приближение Смерти.

Я растираю и мну табачные листья, набиваю трубку  и  сажусь  у

его могилы. Давно, ох как это было давно, сталинский смертный дух

сжимал ещё страну и нельзя было говорить  о  писателе  Александре

Грине, состоявшем в партии эсеров. Сюда, на кладбище, из  Планер-

ского, нас, пацанов, работавших в археологической экспедиции у В.

П. Бабенчикова, привёз в выходной день его друг и коллега  Асеев.

Ничего не рассказывая о гриновском романтическом  гении  (а  зап-

рещённые его произведения мы -  школьники,  конечно,  не  знали),

Асеев стал читать будто просолившиеся  строки  о  старом  моряке,просящим у хозяина расчёт и уходившим со шхуны. Вот тогда у  меня

впервые сжалось сердце и гулко застучало, словно разбрасывая вос-

кресную скуку ничегонеделания. Я точно увидел сухой лик моряка  с

впалым резко очерчённым лицом и горящими глазами.  Кто  он?  Кудастремился? В какие неведомые дали? Теперь я тоже отплавал под па-русами Понт и Средиземноморье, сосал синюю солённость  сирокко  и стыл среди белоснежных мраморных статуй Эллады. А вернулся в Ста-рый Крым и замер у могилы Грина. Вечные раздумья,  сопровождающие  меня пятьдесят лет, вились табачным дымком. Сейчас  и  я  понимаюэту тихую Величественность города, куда он приехал умирать. блуж-дающий и мятежный дух странника и  мечтателя  нашёл  покой  среди

застывших линий гор, как морские мраморные валы  плавно  качавшие

его парусник «Секрет». И воздух  Старого  Крыма  напоен  мускусом

свежих яблок, застывших пряностей востока, старых каменных  плит,

табаком «Дюбек» из моей трубки,  шелестящими  страницами  гринов-

ских рассказов и блужданье среди палисадников, полных цветов, зо-

лотистого зреющего винограда, добрых и улыбчивых  старушек,  тор-

гующих семечками. И название у него Старый Крым, как старое  доб-

рое вино, вечная любовь человека к старине, к каменным  стенам  и

плитам, как, например, найденная в Старом Крыму в 1895 г. с  над-

писью 222 г. н.э. в честь боспорского царя Тиберия Юлия  Рескупо-

рида, сына царя Савромата, «друга кесаря и друга римлян».



 ЗАЩИТНИК КАФЫ  -  КНЯЗЬ ИЗ ГАРАТА.

Армяне в Крыму.  Целая эпоха жизни христианского народа. Пер-

вый этап колонизации начался когда первопроходцами  стали  купцы,

основавшие здесь свои фактории - пункты  натурального  или  нату-

рально-денежного обмена привозимых товаров на  местные  продукты.

За ними устремились ремесленники, составляющие постоянное населе-

ние факторий. Они производят самые ходовые товары. Потом строите-

ли, уже работавшие за пределами факторий.

Вторым этапом колонизации - это массовое переселение целых со-

циальных слоев,  среди  них  самые  важные  -  земледельцы,  ведь

сельскохозяйственное освоение приводит к присвоению, порой к  за-

воеванию окружающих территорий. Трудолюбивые и жизнеспособные ар-

мяне упорны и энергичны: их деловая и торговая предприимчивость в

Крыму не имела себе равных. Армяне стали необходимыми для всех  -

татар, генуэзцев и других этнических групп. Армяне-колонисты  хо-

рошо вливаются в местную среду, приспосабливались и приноравлива-

лись к чужим нравам и законам,  создавали  прочные  дружественные

связи со всеми окружающими и любого социального уровня.

Но не все проходит идиллически и гладко, армян  часто  грабили

татары, происходили стычки с генуэзцами и местными аборигенами

- крымскими греками. Столкновение при этом в большинстве  случаев

принимали остервенело-религиозную окраску,  житейские  противоре-

чия распаляли церковники - мусульманские,  католические,  правос-

лавные.

И всё же, сквозь трудности и невзгоды, армянская колония  раз-

расталась и процветала. Армяне стали преобладать над прочими  эт-

ническими группами. Колония армян не укладывается ни в какие  из-

вестные истории мерки освоения чужих  земель,  чтобы  была  опре-

делённая целостность экономическая  и  политическая  организация,

как, например, греческие города-полисы или  генуэзская  колониза-

ция. Армяне жили в Крыму, работали и  кормили,  одевали,  обували

себя, власть имущих и окружающие народы. С  ними,  во  главе  или

просто направляли их по своему пути, была армянская церковь, выс-

троившая много монастырей с землевладениями от Кафы до  Карасуба-

зара: Сале, Топлу, Бахчели, Нахичеван, Орталан.

Армянские многовековые монастыри -  Сурб-Хач,  один  из  самых

главных, Георгиевский, скит в Топлах,  два  у  мыса  Киик-Атлама,

церковь в Солхате, Ильинский монастырь в Бахчели, на правом бере-

гу реки Кучук-Карасу. В монастырской тиши, даже позже в  турецкое

иго, работали иконописцы, переписчики книг, художники-миниатюрис-

ты, составлялись исторические хроники, писали поэты,  преподавали

в школах и творили армянские учёные. Ремесла  и  земледелие  были

под сенью монастырей.

А почему армяне покидали свою далёкую и дивную Родину с  могу-

чим и снежным Арратом и переселялись в Крым?  Причиной  эмиграции

стали арабские завовевание Армении, поражение армянского  восста-

ния против арабов. Византия сокрушила арабов, подчинив Армению  и

тоже начала варварски разорять многострадальную страну. Иконобор-

ческие смуты в этой империи коснулись тоже армян и погнали  их  с

насиженных мест в дальние окраины. И сами  византийцы  отправляли

их на пограничные земли для защиты империи.

Скоро турки-сельджуки вторглись в  Закавказье  и  Малую  Азию,

разрушив город Ани, столицу армянских царей династии Багратидов и

множество армян покинуло свою родину. Часть из них нашла приют  в

Крыму. Давние, очень давние связи у Армении были с Крымом,  начи-

нались они с античных времён. Затухали, возникали в У11-У111  вв.

когда знатный человек Вардан Филиппик, использовал неспокойные  и

сепаратистские настроения Херсона(средневековое название Херсоне-

са) в качестве своеобразного трамплина, вельможа совершил  прыжок

на императорский трон Византии. Наиболее  интенсивным  и  большим

притоком армян-колонистов в Крым стали ХI -  ХIII  вв.,  а  самым

обильным оказалось начало ХIV в.

Армянский князь из Газарата слыл среди  соотечественников  как

сильный защитник, боевой, храбрый, дальновидный, умелый и  хитрый

со своей удалой дружиной. Генуэзцы, правители Кафы,  заключили  с

ним договор об обороне и защиты города от татарских коварных  на-

бегов. И князь, конечно, согласился, ведь в  Кафе  в  большинстве

уже жили армяне-мастеровые, купцы,  ростовщики-банкиры,  дававшие

большую дань в доход казны. Армянин платил 749 сомов, грек - 173,

а караим - 79 сомов. Если сравнивать и переводить деньги  султана

Бебараса,  отпущенного им на строительство великолепной мечети  в

городе Солхате, то его 2ООО динаров равнялись 1ОО сомов.

Газаратский князь оплёл добровольными и и платными  помощника-

ми из числа армян все окружающие земли. Везде у  него  были  свои

«глаза и уши» из соотечественников - купцов и  мастеровых,  мона-

хов и простого сельского люда. Никто из них никогда не видел и не

встречался с князем, но паролем служило его имя.

Князь хорошо знал и понимал, что татарские  орды  во  главе  с

жестокими ханами вмиг могли уничтожить и изрубить его дружину. Он

укрылся в горах, его замок больше смахивал на укрепленный  монас-

тырский скит, окруженный горными хребтами и тёмными лесами,  сок-

рытыми и замаскированными дорогами, секретами и западнями.

Будто из непроницаемого тумана, плывущего над горными  складка-

ми, густого непроходимого леса, таинственного фимиама секретности

и заговоров, среди всеобщей армянской поруки, когда за  разглаше-

ние любых сведений о князе, даже косвенных,  ждала  смерть,  чуть

прорисовывались размытые  контуры  торжественного  и  просторного

крестовокупольного трёхабсидного храма Георгия с большим  гавитом

или парадным двором. С  юга  его  охраняла  прямоугольная  башня.

Вместо монашеских келий был дормиторий - спальные солдатские  ка-

зармы. Гончарные трубы связывали храм с колодцем  питьевой  воды,

расположенного выше по склону.

Внезапно татарская орда налетела на Кафу, используя  свой  веч-

ный козырь - молниеносность на быстрых и резвых лошадях и несмет-

ную многочисленность. Глубокой ночью татары мчались к  роскошному

городу, предвкушая богатую добычу, Кожаными камками  они  стегали

горячих коней, пересаживались на запасных, тихо и незаметно  рва-

лись к Кафе, сопровождаемые  лишь  приглушённым  ржанием  степных

скакунов.

И вдруг на пути там и  сям  стали  вспыхивать  сигнальные  ог-

ни-костры, предупреждая гарнизон Кафы о грозящей опасности. Огонь

загорался внезапно, густыми каскадами дыма, прямо на пути орды  -

вокруг, впереди, взади, в стороне. Вонючие и  густые  клубы  дыма

стелились по степи под копытами конницы, в глубокие ямы  провали-

вались передовые всадники, внезапно оживали каменные кучи на воз-

вышенностях и огромные валуны скатывались на испуганных и  озлоб-

ленных лошадей и всадников. Оттуда  из  огня  и  гари  появлялись

странные тени, разившие татар и тут же скрывающихся в чёрной тол-

ще ночи и дыма.

Неожиданно вспыхнул огненный крест из  связанных  смолистых  де-

ревьев, медленно задвигался на поражённых и  безумевших  кочевни-

ков, брызгая огненными стрелами,  вымоченные  смолой,  обжигающих

тело и вспыхивавшими на одежде воинов-татар.

Огненные кресты, кровавые и кошмарные для татар, вырастали  на

крепостных стенах Кафы, над скалистой  горой,  позади  города,  в

складках местности, на высоких холмах, ползли из глубин долин,  а

порой точно скакали вокруг орды, разрубая и отсекая её на  мелкие

части. Неуловимые мстители внезапно появлялись в чёрноё одежде  и

доспехах, чёрных плащах и чёрных масках беспощадно разили татар и

тут же мгновенно исчезали. Чёрные тени с огненными крестами, буд-

то чёрный огонь полыхал в ночи. Огненный смерч  загорелся  вокруг

Кафы, защищая и очищая её от иноверцев, крутился  пылающим  коле-

сом, сокрушая и сминая лихие отряды орды.

Занималось утро. В черной сожжённоё  степи  корчились  раненые

кочевники, на выручку которым спешили татары, греки, армяне,  ка-

раимы из Солхата, Кафы, Сурб-Хача и других окрестных  монастырей,

сёл, кочевий. Им перевязывали раны, поили, укладывали, в повозки,

везли на лечение и отдых. Но нигде  среди  повергнутого  степного

воинства не было ни одного трупа или  раненого  чёрного  всадника

или пешего ратника, вставшего против татар с огненным крестом или

зажигающего скирды соломы, сигнальные костры  или  разбрасывающих

на дорогах веревочные петли, подсекающие и валившие наземь тонко-ногих татарских скакунов.

   А в армянских церквях и монастырях, католических костёлах  Ка-

фы и Солдайи христиане служили молебен в честь  армянского  князя

из Газарата, сокрушившего многочисленную татарскую орду и  отвед-

шего кровавый удар от Кафы.

   В Солхате и вокруг по окрестностям «глаза и уши» князя по  ко-

фейням, базарам, караван-сараям, мастерским, ремесленным  кварта-

лам, степных стойбищах собирали информацию из разговоров татар. И

ходили слухи там, легенды и невероятные небылицы  о  таинственном

чёрном князе, защитнике Кафы, а его небывалой силе, колдовстве  и

чёрноё магии. И цепенели от страха мусульманский богатый  и  бед-

ный люд, тая злобу и месть к чёрному князю и огненному кресту.

Чёрные всадники, подобрав раненных и убитых товарищей,  сделав

крюк к чёрной горе - Карадагу, оставив на лечение  стонущих  вои-

нов в монастырях и армянских селениях, вернулись тайными  тропами

в свое логово, где в храме отпели и захоронили убиенных.

Только в своей светлице князь сбросил чёрное одеяние, умыл  ли-

цо, рассечённое глубоким шрамом через всю щеку, зажёг свечу и ти-

хо опустился на колени, молясь за свой армянский народ. Он  уста-

ло улыбнулся и подкошенный сном свалился на ковёр.   А вечером поверенные князя из Газавата получили  у  коменданта

Кафы большую сумму сомов за успешную оборону города.















СЕРЫЙ     ПРИЗРАК   СТАРОГО КРЫМА.

Вот мы и встретились - графиня де Гаше ( Миледи ) и Старый Крым. Некогда блистающий и богатый город, а теперь забытый и захолустный, и блестящая авантюристка  Парижа, а сейчас стройная старушка в сером суконном рединготе. «Седые волосы её были прикрыты черным бархатным беретом с перьями: лицо, нельзя сказать кроткое, но умное и приятное, украшалось живыми блестящими глазами. Она говорила бойко и увлекательно - изящным французским языком...» - так о ней сказала баронесса  М.А. Боде.               

Кто же она - знаменитая личность?  Её первое имя Жанна де Ламотт. Вот как описывает её граф Беньо: «прекрасные руки, необыкновенно белый цвет лица, выразительные голубые глаза, чарующая улыбка». Успех у мужчин она имела ошеломляющий. А началось с «бедной сиротки из дома Валуа» ( так она сама себя именовала) просила милостыню и всем прохожим вещала, что она забытый отпрыск королевских кровей. На это клюнула проезжающая мимо маркиза Буленвилье и приютила сиротку. Жанна выросла в привлекательную деву, но оставила свою благодетельницу, так как её муж стал горячо и страстно поглядывать на неё. Вышла замуж за жандармского офицера Никола де Ламотта, но вскоре пустилась в житейское и бурное плавание, переехав в Париж. Многие знаменитости города были заинтригованы загадочной, красивой и талантливой провинциалкой.

Она умело воспользовалась своими природными качествами, применяя ум или тело, а где и хитрость. В Париж на пенсионный покой пожаловал величайший мистификатор всех времён граф Калиостро. Вот с ним и ещё с кардиналом Роганом Жанна де Ламотт и провернула свою операцию. Взяв у ювелиров ожерелье, состоящее из нескольких рядов алмазов и одного ряда бриллиантов величиной с орех и преподнесла тайком в подарок королеве, ведь Людовик ХУ1 отказался покупать её супруге, сославшись на высокую цену. Оплату пообещала выплачивать в рассрочку , а кардинал дал свои заверения.  Но мошенничество быстро раскрыли. Всех арестовали и бросили в Бастилию. Кардинала позже простили, графа Калиостро выслали из Франции, а Жанну секли плетьми, клеймили как воровку и отправили на пожизненное заключение. Но хитрая бестия вывернулась и здесь, соблазнила охранника, сбежала из заключения и пропала на просторах Европы.

Прошёл слух, что она умерла в Лондоне, где она успела опубликовать скандальные мемуары, порочащие французскую королевскую семью. Вместе с Жанной пропало ожерелье. И вот спустя годы Жанна де Ламотт «оживает» в Петербурге. Авантюристку принял даже император Александр 1, но беседа закончилась её отправкой в составе экспедиции «духовидцев, ясновидцев и прорицателей» в Крым. Этих мистиков возглавила Анна Сергеевна Голицына.  Жили они в Кореизе, потом Жанна де Ламотт, ставшая в России графиней де Гаше, это имя она получила, выйдя замуж ещё в Англии, переехала в Артек. Здесь её опять «хоронят», она будто разбивается на лошади, здесь рождается предание, что шкатулку с ожерельем королевы Марии -Антуанетты она закапывает у костровой площадки нынешнего лагеря «Морской».

Но старость Жанна решает провести в Старом Крыму, возможно город некогда шумный и безумный, как её неугомонная жизнь, сейчас был тихий, ласковый и добрый, словно её милые, вьющиеся волосы, но поседевшие и поредевшие. Таинственная и сильная энергетика  исходила от  очаровательного пространства города, от обаятельных контуров гор, скал, холмов, лесов, от  его обольстительного объёма, будто заключенного в серебряный шар из старых руин, обломков майолики, изразцов, красной черепицы. А преданья и легенды, как сказочные птицы кружились над славным городом.

Здесь и похоронили отчаянную француженку, и вопреки воле покойной её обмыли. На плече госпожи служанки увидели два коричневых пятна, выжженные железом. Тогда, после суда, палач пытался поставить ей клеймо, но слабая телом, но сильная духом отчаянно сопротивлялась, «вырывалась у палачей, кусала их зубами, вертелась, поэтому то клеймо на плече вышло неявственно». Тогда во второй раз совершили  экзекуцию   

Тяжелая плита с исключительной отделкой укрыла  тело бурной дочери Франции. А Старый Крым, как армянский священник, отпел и поклонился  седой старушке. Старое кладбище, к сожалению, затеряли.

Но не беда, ведь серый призрак, невысокий и стройный, можно увидеть в любой старушке Старого Крыма, такие же милые и обаятельные черты, мудрые морщины  красотой прожитой жизни легли на добрые и привлекательные лики  старо-крымской аристократии. Они сидят на лавочках у своих палисадников, щелкают семечки и ведут длинные, обстоятельные разговоры о том и о сём. Каждая хорошо знает житейские приключения своих соседей, тоже полные всяких таинств, но больше мытарств и мучений.

И всё же порой по опустевшим, тёмным улицам Старого Крыма осторожно скользит светлый призрак в сером суконном рединготе. В руках у него ларец с драгоценностями. Мадам де Гоше боится за своё дорогое добро и выкапывает ларец и вновь прячет его в укромном месте. Лучшие такие уголки - это кладбища, отпугивающие всех желающих даром нажиться или древние развалины Солхата, где по щелям прячутся гибкие змеи.

А за ней крадучись ступает капитан Грин с деревянным сундучком, полный исписанных страниц. Он не верит тайникам на кладбище, его могилу уже обокрали вандалы. Они идут на гору Агармыш, там есть заветная пещера, где они  спрячут свои сокровища. Туда не всякий сунется, ведь колдовские газы и чары обовьют страждующего и усыпят  его алчность смертельным исходом.

Полупрозрачные фигуры не вмешиваются в жизнь современников, их больше привлекает аура Старого Крыма, его чудодейственная сила, позволяющая им существовать вместе с ним. Здесь будто мысль материализируется и

умерший человек контактирует с иными измерениями, временем и мирами. Мадам де Гоше «гостит» в Париже в конце восемнадцатого века, капитан Грин продолжает писать свои чудесные рассказы.





ЗОВ   СТАРОКРЫМСКИХ   ЛЕСОВ.

Кто позвал меня в поход по старокрымским лесам - Любовь Юлии Друниной  или Смерть Её, не знаю? Чудный напев или звук угасающий?  Осенний солнечный свет или декабрьская чёрная тень? Наверное, Тишина прощанья!

Сияньем майского неба, голосом весеннего ветра и детским плачем появилась Юлия в Москве,  ласковые и любимые папа и мама - учителя, жизнь хорошо начиналась, и  проходила среди книг и стихов, но дальше страшное слово - война!  Так что не все красивые бывают счастливые, но Юлия Друнина испытала и прочла весь алфавит выстраданных лет: Великий восторг любви и Горькую  печаль утраты, унизительную нищету и богатый почёт, музыку славных слов  и музыку могильной тьмы. Но Юлия родилась красивой женщиной, жила красотой поэзии и умерла настоящим и сильным поэтом!Ничего назад не вернуть. А нужно ли? Вы бывали осенью в старокрымском лесу? Вот и бреду я по тропам чеканного золота и тень её жемчужная, как звездная россыпь блистающих слов, горит на чёрном мраморе свода небес. Ах, Юлия, зачем ты это сделала и погасила свою звезду?  А разве легко было жить без него. Теперь никому ничего не скажу, но мы опять встретились и вместе под любимым небом лежим, укрытые отполированной плитой. А звёзды пролетают над кладбищем и сгорают в лесу. Ох, и чуден старокрымский лес, сверкающий и сияющий от падающих  райских звёзд.

А разве умирают от любви к лесу?

«Почему ухожу? По-моему, оставаться в этом ужасном, передравшемся, созданным для дельцов с железными локтями мире такому несовершенному существу, как я, можно только имея крепкий личный тыл.

А я к тому же потеряла два своих главных «посоха» - ненормальную любовь к старокрымским лесам и потребность «творить».

Оно и лучше - уйти физически не разрушенной, душевно не состарившейся, по своей воле. Правда, мучает мысль о грехе самоубийства, хотя, я, увы, неверующая. Но если Бог есть, он поймёт меня… Обнимаю, прости, живи долго! Ю. 20.Х1-91. Пахра».       

Кажется, да! Выходит, что уходит!

В чём же прелесть старокрымского леса? Разве стоило счастье жизненное ему отдавать?  Значит, всё-таки возможно. И трудно нам, не придумавшим сказочные сны, проходить и пролетать по тропам прозрачным, где тень её теперь витает.

А она никого ни в чём не винила.

Они встретились, когда ему было пятьдесят, а ей тридцать лет. Он вышел из застенок сталинских лагерей надломленный и надорванный. И вдруг - Любовь, посланная ему небом и Богом. И он полюбил свою несравненную так, как может прошедший сквозь смерть, ненависть, злобу, предательство и коварство. Любовь возродила и подняла их обоих до недосягаемых высот жизни и радости.

«А люблю я, как любят поэты:

Непонятно самой почему…»

За двадцать пять лет счастливого брака, они, красивые и статные,  сошлись стволами, сплотились  и  стали единым деревом с шумящими зелеными листьями. Он был для нее отцом, мужем, другом и защитником. Ох, как любит птица певчая ласку и доброту!

Послушайте, как поёт и звенит старокрымский лес?

И вдруг Алексей Яковлевич Каплер внезапно умер. Для Юлии Друниной случилось самое страшное и гибельное, невосполнимой утратой Божественного дара. Горе, как сухие сучья и ветви помертвевшего и окаменевшего ствола, стиснуло и задушило тонкий, женский, беззащитный стан.

Юлия Друнина похоронила  Алексея Каплера по его воле в Старом Крыму, где в лесах они так всегда желали и мечтали вдвоём бродить по заросшим тропинкам, где Счастье и Радость, были их поводырями.

« Мне всё оплачено

Любовью

Вперёд, до окончанья дней.»

Её трагический шаг не стал безумным, малодушным  или бессмысленным отчаянием, когда в лучах Белой луны бросаешься в глубокий омут. Её строгий стан положили рядом с мужем.

Ох, как жутко, когда в серебре и чёрных тенях, стоит старокрымский лес. Ветви, как руки, тянутся из глубины и ветер ледяной. Как неуютно! И вдруг Они идут, будто по дорожке райского сада, где листья запоздало кружатся и падают в белый снег. Поднимают пальцы с лунными кольцами, обречённые и обольщённые запахом рощи снежно-медовой, земных поцелуев былых -  неразлучные тени Старокрымского леса.    

Как редко любовь и смерть мы соединяем, но быстро забываем об этом, лишь Старокрымский лес зовёт  уединиться, раствориться в листьях музыке и снах стволов седых.





     СТАРЫЙ ДУБ - СВЯТЫНЯ КРЫМА.



      День рождения моей любимой жены Людмилы – 19 октября. Значит, мы должны быть в горах, в лесу или на берегу моря.

Давай махнём в Старый Крым? – предлагаю я.

Что ждёт нас там?

Это одно из мест силы в Европе!

Откуда ты взял?

- Чувствуя и зная о большом сакральном центре Старого Крыма, его выбрала для своих последних дней одна из загадочных и сильнейших экзотериков давнего прошлого, таинственная графиня де ла Мотт. Это из-за неё вспыхнула Французская революция, а Александр Дюма воплотил её образ в романе «Ожерелье королевы» в «Трёх мушкетёрах». Здесь последние годы жил и умер величайший романтик мира писатель Александр Грин. Знаменитый кинорежиссёр Каплер и поэтесса Друнина похоронены на кладбище Старого Крыма.
-
- Как понять и что сочетает в себе Место Силы?
-
На земном пространстве есть точки, где сходятся мощная совокупность пересекающихся разновременных и разнопространственных полей: от материально исторических до интеллектуальных. Подобные Места Силы будто магнитом притягивали к себе чувствительных и талантливых людей, здесь строились культовые капища, проводились обряды, а в самых больших даже рождались новые государства и религии, и сюда больше всего притягивает инопланетян.В Крыму только Старый Крым – Место Силы?

Нет, есть много, но самое мощное и главное – это окружающая местность вокруг Старого Крыма. Ведь здесь раньше была столица Крымского ханства. В сохранившейся рукописи четырнадцатого века читаем строки первого муллы Солхата ибн Акмара, ведь он выбирал место для центра ханства. «здесь под горой Агармыш будет возведён город великий. Здесь растёт древо Кырым и живёт дух этой земли».

А вот древнее имя столицы «Солхат», по мнению русского профессора А.С.Пулермогога, на православянском языке звучит «Дом Солнца».

Слово «Древо Кырым» находим в старинных рукописях и сказаниях о крымском Полуострове. У многих народов мира есть «Древо Мира», все человеческие циливизации мира имели веру в подобное «Космическое древо» или «Древо жизни», обозначающее всё живое. Подобное «Космическое древо» соединяет в единый узел три главных мира: царство Богов (крона), царство людей (ствол) и подземный мир духлв (корни). «Космическое древо» стало центром Вселенной, осью Мира, соединяющей дорогой от царство Богов к царству духов.

Слово «Кырым» учёные не расшифровали, но оно дало название полуострова, хотя есть вариант, что это имя собственное, имя Бога, имя Духа земли.

Конечно, мы едем в Старый Крым! – воскликнула супруга.

Священный дуб «Кырым» стоит на холме близ города. Могучий ствол, окружностью двенадцать метров и высотой более тридцати, величественно и торжественно держит мощную крону, своим абрисом напоминающую купол храма. Он блестел и сверкал коваными бронзовыми листьями в лучах осеннего солнца. Драгоценный металл преливался и играл светом и цветом – от багрянного, коричневого, красного до зелёного, желтого и синего золота.

- Вокруг дуба стояли, вросшие в землю, двадцать четыре каменных кромлеха, получающие Космическую энергию и фокусирующую на ствол дерева.На сколько метров уходят в землю корни дуба? – спросила Людмила.
-
Очень глубоко, а дальше они переходят в энергетические корни и по естественным поземным каналам разветляются по всему полуострову к другим Местам Силы, делая их подпитку.А кто и когда сложил каменные кромлехи?

Предполагают, что их поставили таврские жрецы в Х в. до н.э., но поклонение дубу было ещё и раньше.А сколько лет священному дубу?

Сейчас более тысячи, но возраст его более древний!

Как это может быть?

- Достигая порога смерти, священный дуб «древо Кырым» перевоплощается в новые генерации самого себя и растёт вечно.
-
А почему сейчас люди перестали поклоняться священному дубу?

С далекой древности, в течение многих веков, начиная от киммерийцев и тавров, у людей был культ поклонения священному древу. Здесь прислуживали, молились и сотворяли народные торжественные праздники специальные жрецы. Они боготворили дерево, передавали свой культ молодым и новым служителям, принося дубу течение времени всей своей жизни. Но последних жрецов в 1921 году расстреляли коммунистические черти-палачи из НКВД.

А как мы будем молиться священному дубу?

Я думаюразложим на каменных кромлехах ломти хлеба, а к стволу дерева выльем пурпурпурного вина, это и будут наши подарки. И проведём здесь остаток дня и всю ночь.

Я согласна.

Калёный солнечным огнивом красный закат падал на землю священным пламенем и дух языческим костром горел в пронзительных лучах. Его ветви, червонные и чеканные, с лазурным основанием, трепетали и тянулись вверх, обнимая город и горы.

  Мы, склонив колени, мраморно замирали у лесного алтаря в молитвах и жизненных раздумьях, познавая самих себя, выискивая истинную суть человека, соединяющую его с Богом. Хотя и до нас этим вопросом занимались многие философы и мыслители.

   Холодный и грустный месяц, как белое  и нежное лицо невесты, печально взирал из-за тонкого флёра серебристых облаков. Я вспомнил январский снег Ай-Петри и нашу свадьбу, когда лунной ночью мы стояли у края пропасти, а внизу серебряная дорога через таинственный простор моря уводила нас в далёкие миры. И вот, пройдя тридцать пять лет жизненного тяжелого и радостного пути, мы остановились и замерли здесь, у священного дуба.

   Бледная и прекрасная, она стояла рядом, а усталость чёрными тенями-кружевами лежала вокруг тебя в лунном царстве ночи.

О чём ты думаешь? – услышал я тихий голос.

Не знаю отчего, но её голос будто пронзил моё сердце болью пережитых и глупых ссор, бецельностью безденежья, которые она стоически и молча переживала: мои раны и болезни она бережно и мужественно пронесла на своих слабых женских руках. Выпестовала и вырастила двих детей, пока я кувыркался в горах и море. Я тихо ответил.

Прости!

О чём ты?

О дороге.

Какой?

О нашей, тернистой сюда, к священному дубу.

В чём ты себя винишь?

Мужском эгоизме.

Не казни себя зря, любимы!

   От её слов сладкая боль сжала моё сердце, и сияющий месяц чистой слезой медленно плыл среди просветлённых белых облаков. А дальше они сгущались, цепляясь и срастаясь с горными чёрными хребтами. А священный дуб серебристо дрожал и лазурно блистал над нами, молча, слушая нашу исповедь, наш человеческий разговор.

Неужели твои страдания…

   Она вдруг перебила меня.

Ты не в чём не виноват, мы страдали вместе, а значит, любили друг друга ещё крепче и сильнее.

   Внезапно слабый ветерок пробежал по дубу, и его листья чуть зашелестели, точно вздохнули в порыве восхитительного и нежного, словно чеоловеческого трепета, разговаривая с нами.

Разве вы не счастливы?

Эта ночь – самая радостная в нашей жизни!

Но почему вы плачете?

От святости и благости сегодняшней ночи!

Вы не устали?

Ещё хотим пожить!

А бедность, болезни, безысходность?

   А мы улыбались сквозь солёные слёзы сладкой улыбкой. И серебряный священный дуб тихо звенел, будто видел сквозь вечность наше будущее счастье.

 Арабатская стрелка.



   Свою любовь к Крыму я решил выразить в фантастической, но реальной идее – обойти пешком весь полуостров по берегу моря. Этот завораживающий план засел в моей голове и постоянно напоминал о себе радужными и волшебными перспективами – увидеть все потайные закоулки и чудесные изгибы прекраснейшей земли.

   И однажды я приступил к выполнению грандиозного маршрута. Из Геническа по железному мосту я пересек пролив Тонкий и бодро зашагал по краюшку Крыма по Арабатской стрелке. Утро – прелесть и свежесть, а дыхание соленое, морское, сладко пахнущее водорослями, а сердце ликует от восторга путешествия.

   Но скоро зной и тишина стали топить меня потом и усталостью. Я  уже стал подумывать о колечах, может быть Стрелку лучше всего проехать на велосипеде, чем медленно вышагивать под палящими лучами?. После обеда мне казалось, что я толкаю и вращаю солнечный огненный диск по горячему песку. Но вот, кажется, впереди вырастает в небесах спасительное облако. Но оно непонятное и странное стоит и подпирает небо, как геркулесовы столбы. А может это пылевой вихрь надвигается на меня? И тут меня осенило, да ведь это рефракция. Преломление солнечных лучей, бьющих с зенита в раскаленный песок. Белый, он отражает лучи гораздо интесивней, чем окружающая вода, вот и кажется, что небо впереди не голубое, а белесое, столбом.

    У кого-то тз своих друзей я часто слышал слова – «жаренный воздух». Он выражал ими блеф идей и дел. Зато слово – жара на Стрелке становится живым и огненным змеем, с испепеляющим дыханием и обморочным состоянием. Спасало море, я в него ложился одетым в шортах и майке. Но скоро я привык к солнцу и зной стал даже в радость, видно преодолел какую-то точку и был «посвящен» в рыцари ордена Солнца. Мое воображение представило это волнующее и мифическое  событие торжественно и красиво. Теперь я любуюсь солнцем, как оно из ртутного Азова перекатывается в рассол Сиваша и миражи вспыхивают фиолетовым излучением. Теперь я знаю Храм Солнца находится на Арабате среди нагих и желтых песков-раковин стоят золотые врата, за ними синь море и блаженство летнего отдыха. Топоним Арабат знатоки переводят как «предместье». А мне хочется пофантазировать и я выделяю из слова Арабат – Бог Ра, солнечного принца с тиарой огненной в венце. Славное тогда у меня получилось путешествие, я будто стал первопроходцем  песков и пустынь. Арабат звучит звонче, чем Сахара. Я закалил (даже в прямом смысле) и отковал свою волю на солнечном светозарном огне.

    А теперь пытливому краеведу несколько геологических сведений. Оказывается Стрелка образовалась когда произошло опускания дна Сиваша и Азовского моря. Между ними образовалась длинная зона поднятия с мелкими островами, сложенных суглинками, как и все присивашские равнины. Ветер и вода в мелководье образовали бар или отмель, преграду. Волны, разбившись о берег, отлагают песок, не доходя до суши. Возраст Стрелки ученые определили по илам на дне восточного Сиваша. Верхние илы – серые до глубины 2-2,5 м. Под ними илы зеленых тонов и образовались они еще до появления Стрелки. Время ее зарождения 1100-1200 гг. Потверждают ее молодость, что в многочисленных исторических описаниях и на картах Стрелки нет. Впервые появилась она на карте в 1650 г

    Главное составное Стрелки эта раковины, приносящие из Азовского моря нагонными восточными ветрами. Но отдельные участки сложены из суглинков, мощностью до 100 м. Земная твердь под Стрелкой это своеобразный «пирог» из антропогеновых  песков, неогеновые породы (ракушечные и оолутовые известняки ), майкопские глины, дальше песчаники, алевролиты, мергеля и опять глины, но уже палеогенового периода. Сменяются километровой толщей известняки верхнего мела, а под ними лежат  темно-серые алевролиты и туфы нижнего мела. На глубине 3 км залегают породы юрского возраста, такими сложена Главная гряда Крымских гор.

   В недрах Арабатской стрелки есть полезные ископаемые: газ, пресная вода отличного качества, месторождение терминальных иодобромных вод. На самое лучшее на Стрелке – купание в море, лечением Солнцем и лечебными грязями и рапой (соленый раствор) озер и заливов.



Старая  крепость.



   Мощные стены с бойницами стоят среди песчаных холмов при въезде на Стрелку с юга, со стороны Крыма. Отлично сохранилась с трехметровой толщиной стен, многоугольниками фортов, крепостной ров, за ним вал, высотой до 7-8 м.



   Построили крепость турки, когда захватили Крым в 1475 году. Главными оборонительными крепостями захватчиков стали Перекоп, Арабат, Еникале, Кафа, Гезлев. Впервые на карте крепость Арабат отмечена в 1651 г. Карту составил Я. Сандрарт по материалам французского военного инженера В.Боплана.

   300 лет в Крыму властвовали татары и турки, регулярно совершая разбоииные набеги на земле Украины, России, Польши, Литвы, захватывая тысячи пленных для продажи на невольничьих рынках..

   В середине ХУ1 столетия Московское государство повело борьбу против ненавистных татар. В ХУ11- ХУ111 Россия продолжила тяжелые войны против турок, в 1736 г. русская армия через Перекоп вошла в Крым, а в следующем году войска под командованием П.П.Ласси, перейдя пролив Тонкий у Геническа шла маршем по Арабатской стрелке. Но к крепости войска не подошли, а сделав маневр и переправились в Крым через Сиваш – против устья Салгира. Турецко-татарские войска у Перекопа оказались в западне и поспешно бежали к Карасубазару. Здесь и разбили из русские воины.

   1738 г. снова русские штурмуют Перекоп, бросая вброд десант через Сиваш. Крепость Перекоп пала, а турецкий гарнизон пленен.  С 1768 по 1774 гг. новая война с Турцией. В 1771 г. вторая русская армия под командованием генерала-аншефа князя В.М.Долгорукова опять штурмом взяла Перекоп, а другая ее часть наступала по Арабатской стрелке. Переправа сделали из лодок и за четыре дня русские солдаты появились у Арабатской  крепости и взяли ее штурмом. После присоединения Крыма к России крепость потеряла свои стратегические значения. Но вот во время Крымской войны 1853-1856 гг. ее снова подновляют, облицовав известняковым кирпичом, усилили гарнизон до двух батальонов и поставили 17 орудий. Крепость противостояла англо-французскому десанту и не позволили им высадится здесь на востоке Крыма.

  И опять заговорили пушки крепости в 1920 г. Белые войска соорудили здесь оборонительные позиции.

В Великой Отечественной войне осенью 1941 года на Арабатской стрелке шли тяжелые бои. Здесь побывал спецкор газеты «Красная звезда» Константин Симонов. Позже об этих боях он пишет маленькую повесть «Пантелеев».

…Старая крепость Азова, белая луна и два белых скелета-дозорных ведут разговор на каменных бастионах.

Ты слышишь как грохочут сапоги?Нет, только топот копыт лошадиных!

- Но это  противник приближается к нам?
-
Значит – тревога, поднимай батальон!Порох в мушкете давно отсырел и засох.

А мой  фитиль  рассыпался в прах.

Что же нам делать? Как суметь предупредить гарнизон об атаке стремительной?

Знамя-штандарт поднимай  и враг ударит по нем.

Истлели шелка и сгнили волокна.

Значит смерть наступает?

Слушай, она давно уже с нами!

Зачем мы стоим на посту?

Бессмыслица вечная сияет над нами!

Но эта луна!

А свет  ее заколдован.

А что делают сны ?

Освобождают нас от скуки дневной.

Тогда до следующей встречи ночной?

Что ты хочешь увидеть?

Муки и музыку двадцатого века!

Это будет последний и страшный дозор.

Над Азовом стелился блаженный туман и красной розой светилось солнце, а на крепостной стене застыли две легкие лазурные тени. Неужели они когда-то говорили, смеялись и пели?

А где твой силуэт промелькнет через  пару сотен лет?



КАЗАНТИП.



Да здравствует необитаемая земля, миражи морей и мистические туманы! И сентябрьское дыхание, пропаленное и обоженное солнцем, с теплом камней, жаром песка, красной окалиной тверди. И страшное слово абразия, эхом бродящая в потайных пещерах, гротах глухих и скалах обнаженных, архитектурных скелетах Казантипского полуострова.

Абразия – это волновая игра моря, подтачивающего и подрезающего обрывистый берег. Он причудлив и хаотичен с рваным рельефом утесов, гребней, мысов с арками, уступами, клифами, оползнями, волноприбойными нишами, сквозными туннелями, затейливыми грядами.            

Однажды странствовал летом, как обычно в одиночестве, а мои скитания всегда полны любознательности, любопытства и любованием картин природы. Один из самых интересных и причудлдивых ликов Крыма является полуостров Казантип. Здесь можно увидеть многое из очертаний земной поверхности – балки и лощины, гряда и котловина, оползни и каменные развалы, пляжи и переймы, береговые обрывы и обвалы, глубокие трещины и навесы, карры и дюны, удобные бухточки и фактуру скал с феерией фантастического фимиама.

В свитакх скал заключены и звучат прекраснейшие древнейшие письмена. Соскребаю и счищаю с твердого тулова накипные лишайники, имеющие вид корки или налета бурого и оранжевого цвета, плотно сросшихся с субстратом. Тело лишайников образовывают нити грибов, сосуществующих с клетками или волокнами зеленых и сине-зеленых водорослей. Будто проявляется затейливая вязь линий и рисунков со святищимися розовыми, желтыми, зелеными и синими тенями на шершавом полотне. В них содержится летопись, мифы, сказания о древнейшей дороге жизни, о недрах земных, о солнце, воде и воздухе, растительности и животном мире атолла Казантип.

В сарматский век на степной и лесостепной суши обитали антилопы, жирафы, небольшие трехпалые лошадки гиппарионы и предки слонов – мастодонты. В водах плавали беззубые киты (цетотерии), тюлени, осетровые рыбы. Мелководье населяли моллюски-мактры, кардиумы, танесы, трохусы, церититумы.

Четким конусом цвета слоновой кости встречаются оканемелости очертаний хвойных деревьев в сарматских метеотических отложениях, сохранившие узоры годичных колец бывшей древесины. И бледным, ледяно-белым, застывшим оком сверкает высокий ствол в мертвых мириадах толщи. Таинственное озарение подземных глубин. Будто яркие искры чистого золота и окаменевшего пламени.

В середине плиоценовой эпохи, в киммерийский век, названный геологом Н.И. Андрусовым по имени народа- киммерийцев, живших в Крыму в первое тысячелетие до нашей эры, плещется здесь теплое и мелкое озеро-море, отгороженное от океана. Климат тогда субтропический и теплый и на лесостепных ландшафтах, так похожие на саванну, обитали гиппарионы, мастодонты, оленир, а в пустынях жили верблюды и страусы.

Мой мечтательный взор будто высветил древнейший срез времени и я очутился на очарованном острове. Застывшие каменные столпы, как очертания доисторических животных, завораживают вас и вы погружаетесь в таинство грез и сновидений, будто попали в заколдованный, затерянный мир времени и пространсмтв, парящей в летнем вечернем мареве света и в тенях погребенных угасших предтеч.

Я размышлял о течение времени, о судьбах и смыслах эр и эпох, рождавших летописи о Солнце и Земле, об источниках возникновения жизни и появление человека. Бронзовая кадильница Казантипа вдруг стала остывать, покрываясь синей смолой и черным углем, а солнце уходило, убывало за грифельный горизонт с красным краем соприкосновения.

И будто стали, похрустывая затекшими мускалами и членами, вековые обитатели острова. Сколько раз здесь менялся его облик, где ветер, текучая вода и волны были главными ваятелями за долгие миллионны лет. Всходит луна с мистическим серебряным безумием, неземного призрачного света. Луна мифическая и млечная со звездной сверкающей ризой. И меняются лики очертаний, профили и позы каменных скульптур Казантипа.

Я голый стою на песчаном пляже, фосфорецирующий свет стекает по моему телу, падает звездной лазурью в набегающую узорную волну. И вот мое время, моя житзнь, моя человеческая мускульная анатомия превратилась в белую песчинку, мерцающую в мириадах песчаных зеленых дюн.

Жизнь уходит, рождая другую, унося в звездную вечность мирового пространства. Черпаю ладонью песок Великого Валдайского оледенения и сразу свет и тьма, пространство и время, дохнули на меня древней метафизичесмкой связью, где жизнь и смерть – это судьба летящая в постоянных мечтаниях и поисках о розово-алом, волшебном и призрачном счастье. А песок так красив шелковый и бархатистый в Казантипской колбе времени, переливаясь минутами и часами, годами и веками.  Азовское море пропало, а его дно стало заболоченной низменостью, разрезаемую руслами Дона. Притоками были реки Салгир, Молочная, Самарли и другие водотоки. Но стали бурно таять ледники и опять быстро повысился уровень моря, превратил Казантип и Зюк в острова. Это античное время, когда скифы перегоняли скот через Боспор, в переводе «бычий брод». И летели брызги воды и мокрый песок от копыт лошадей скифов и гуннов.

В позднем плиционе идет поднятие и антиклинали-острова превратились в возвышенные массивы суши, а проливы и заливы обмелели, заметают их пески, глины, суглинки. Среди них встречаются осадки белых песков, состоящих из кремнезема-кварца, идущего на производства стекла. Значит моя белая песчинка станет хрустальным и прозрачным стеклом на дальнем маяке, сверкающим спасительным светом для затерявшихся в мировых бурях земли.

Одиночество Казантипа в глухом безлюдном уголке. Тишина тенью веков и чарами красоты окружают тонущий остров среди вскипающего моря. Красный с каменными столбами, красной глиной, красными всполохами огня.

   И вновь поднятие над водой в мелодии живой, мокрой души весны. Обдували ветры, захлестывали шторма, а птицы и звери нашли уют и пристанище на Казантипе. Струи бурь и уроаганов занесли семена и заселили арстительностью его каменные берега. Вокруг в теплом море кормились тучные косяки рыб. Ветры и волны намыли песочный бар соединивший остров с матернком и на зеленую котловину, на сочные пастбища притопали стада антилоп, лошадей, бизонов. А пресное озеро-море с втекающими большими реками поило живность. Но снова вода пошла вверх, утопившая перемычку. И оставшиеся, кто не ушел на материк, обреченно становились скелетами и каменной частицей заколдованной земли.

   Опять Апокалипсис, мировыен трансгрессии со следами древних береговых линий, а лик Казантипа образуют в результате долгого взаимодействия экзогенные внешние процессы и внутренние – эндогенные. Антиклинальную возвышенность создавали внутренние силы, а разрушали – внешние. В роли «строителей, скульпторов, архитекторов» и главных разрушителей становились ветры, эрозия поверхностных водотоков и размыв морского берега. Первый овраг создает эрозия из податливой, мягкой глины. Он наступает, образуя широкие балки, склоны которых размывались дождевыми и талыми водами. Проходит геологическое время и в центральной части антиклитнальной возвышенности рождается котловина с пологим днищем.

   Вода, соединившись в ручьи и потоки, будто скальпелем рождала овраги, балки, долины, но и одновременно выделяла-препарировала слои стойких пород, называемых куэстовыми грядами, имеющими вид окружностей, эллипсов, дуг. Вот такая эллиптическая гряда из мшанковых известняков окружает котловину Казантипа.

     Полоска песка, известняковая жила и слой глины – страницы каменной книги Казантипа с причудливыми изваяниями на скалистых мысах. Я стою на морском берегу и сквозь пальцы, как время-струя, утекает песок и вода, будто рождая новые строфы геологии и строения полуострова.



СТРАННЫЙ СОН АЗОВА.

Скалистый изорванный берег у мыса Казантип. Холмистое нагорье вдруг обрывается прямо в перламутровый покой Азова. Прибрежные утесы, камни, скулы покрыты желто-зелеными, бурыми и красными лишайниками, мхом и водрослями. Сипатичные и милые пляжики усыпаны красным песком. На каменном мысе Черепаха выгрызынный волнами уютный грот. Летом в нем живет старик Антоний (откуда он постоянно приезжает сюда?) – с мощным торсом, перевитый мускалами и венами, крепкими, чуть кривоватыми ногами, на голове лысина с нимбом серебряных волос. Вечером он заворачивается в затертую хламиду, а днем лежит обнаженный на горячем песке и читает труды античных философрв. Еды у него почти нет – пару закорузлых краюх хлеба, немного соли, сковородка, кастрюлька и синяя фаянсовая чашка. Когда он в бухте один, то ловит себе два-три бычка на день, жарит или варит жиденькую ушицу. Если рядом есть отдыхающие, то они всегда приглашают старика Антония на трапезу и он не отказывается, только вот рюмку никогда не подносит ко рту.

В большинстве старик молчит, лишь внимательно слушает окружающих. Удивительное выражение его лица сразу привлекает к себе рассказчика. Многие даже теряют нить разговора и сами вглядываются в его лик, будто пытаясь проанализировать и понять—кто он старик Антоний?

   Его громадная сила ума словно пронизывала рассказчика, заставляла взвешивать каждое слово и он старался не показаться перед ним глупцом и пустомелей. И в тоже время в чертах Антония будто четко проявлялась прирожденная осторожность, хладнокровие, невероятная смелость и будто сопутствовали этим благородным качествам – коварство и вероломство.

Иногда старик Антоний негромко пел своим чистым и чарующим голосом – это были старые песни пенителей моря, моряков, контрабандистов, рыбаков.

Мы тоже пришли в эту бухту и раскинули лагерь на коралловом песке. И вдруг старик Антоний неожиданно восстал лучистым Богом в гроте-алтаре. Большой, босой и седой в снопах сиящего солнца он дивно глядел на нас, как дух гнева и кары Азова. И тяжкой волной, пенной, немой  падает Дух, погружается в пустоту морскую, где  золото зыбей и зеленых змей. А вместе с ним и наши души, завороженные и заблудшие долгим бродяжничеством по берегам полуострова, созерцая и познавая колдовство его красоты и конструкции. И жаркое дыханье земли изливается из бронзовой кадильницы Казантипа, как багровое зарево.

Мы молчим и распластались на песке, я забыл сказать , что нас притопало на Казантип четверо человек, четверо беспокойных и мечушихся в бесконечном отчаянии. И среди нас пребывала лучезарная Анна, приезжающая сюда из Москвы много-много раз.

    Ночью я внезапно проснулся от тяжелого сна. Вокруг крупными хлопьями летела белая пена. Море бушевало и азовские волны рождали этот снежный пух. На краю утеса я увидел старика Антония, его силуэт был высок и величав, завернутый в просторный хитон с расплывчатыми неясными краями белого тумана. Он опустился на скалу, стал на колени и смотрел на море, камни, красный песок, на тропу, пронизавшую сухие ковыльные травы и взбегающую на плато. Он трогал капли крови, застывшие ядрышками в ягодах боярышника и шиповника. Лунная стекловидная роса дрожала и струилась по стеблям и скалам.  На утесе я увидел какие-то письмена, заклинания, словно высеченные в камне, заросшие лишайниками, и теперь засветились розовыми шрамами.

На тропе показалась фигура стройной Анны. Она обнаженная с маленькой девичьей грудью медленно скользила среди высохшей стальной травы, держа в руках зеленую свечу. Она что-то искала. Колдунья Анна, теперь я понимал ее сладостные чары во всем ее облике, особенно в чуть приглушенном смехе, добром взгляде женщины и матери, в вечных хлопотаха за нами – мужчинами, поддерживающую магию уюта даже в диковинных скалах Азова.

Сейчас Анна колдовала, в руках у нее была чья-то знакомая куртка, она рвала кровавые ягоды со светящихся феерических кустов и каплями рассыпала их по голубой ткани. Она привораживала кого-то из нас, чтобы он опрометчиво бросился в омут любви. А может я ошибся в своих скрытых наблюдениях за ее тайными действиями. Возможно она посылает кровь и смерть на ненавистного ей человека? Нет, в этом обвинить Анну я не мог, слишком много радости и добродетели были в ее дневных чертах.

Ночь убывала. Луна уплывала в какие-то серебряные небесные чертоги. Я взглянул на письмена утеса и разобрал лишь три слова: «Клянусь Землею и Солнцем». Такие же буквы древнегреческого языка я видел где-то в музее.

Утро мы встретили у языческого огня костра, зажженного из выброшеного морем плавника. Оказывается Миша и Саша тоже не спали, разбуженные странным и страшным предчувствием об исчезновение Анны. Мы пили крепко заваренный  чай и курили эбеновые трубки. Вопросы, как синий трубочный дым, витали между нами. Что за необычная ночь погрузила берег Азова в лунное запустение.

Где Анна? Кто она? Каким колдовстсом она опутала нас? Кто первая жертва?…. Прошло совсем немного времени и воссияла любовь Антония и Анны в алом рассвете Азова. Это чистейшая правда, если хотите – проверяйте, по Приморскому парку Ялты часто гуляют двое, держа за руки маленькую девчушку- ангелочка. Антонию много лет, Анне в половину, но соединил их страстной любовью Азов и подарил им дочурку.





Скалы-корабли.

Яхта рвалась сквозь ночь, брызги и бурю. На руле меня сменил Александр Ткачук. Мокрый и истерзанный я свалился в кубрик. Дежурный по камбузу Андрей Курильский налил чаю и горячего грога. Но что-то тревожное на душе терзало и мучило меня и я снова выскочил на палубу. Впереди в открывшийся рваный прорыв облаков я увидел лазурный силуэт высоких скал.

Саша, куда ты прешь? Впереди утесы, давай отворачивай, лево руля! – закричал я.

- Где скалы? Ничего не вижу, - сонно ответил Ткачук.Ослеп? Прямо по курсу!
-
- Точно скалы, но ничего успеем обойти их. – Успокоил меня капитан.
-
И яхта вильнула в сторону. А призрак оскаленных скал – бледный, грозный и голодный, залитый пеной и волнами, гордо и гневно вставал перед ударами бури, судьбы и времени. И изумрудный блеск кипящих волн качался над черной тенью, точно дикое ископаемое нырнуло в подводную пещеру, отмеченную в море камнями-кораблями. И сверкнули громадные очи, будто стеклянные и желтые, исполинское чудище лениво играло в волнах легкой бури.

   Прозрачно-белая вуаль затянула феерическую дыру в облаках и силуэт скал стал похож на фантастические столпы-маяки, где за ними лежал «сад голубых чудес». Я различил тонкие и изящные кроны с пальмовыми листьями. И тут же стеклянно-золотой мираж захлестнул муаровый мрак.

   …Вторая близкая встреча со скалами произошла в тихое утро. Мы шли на Керчь. Восток-аллах отпустил солнце из священного храма, там где лежит черный камень Каабы, и оно вставало красное и лазурное, умытое слезами и молитвами паломников.

    И вдруг в безбрежном блеске, среди синей тверди волн, на червонно-мутном фоне намаза, поднялись каменные истуканы «Скал-кораблей», как путеводные знаки.

- Курс – прямо на камни! – отдал капитан роковой приказ. И яхта покорно заструилась в зеркально алой дороге к Солнцу.
-
   Элькен-Кая своими утесами осторожно поддерживало восходящее солнце, чтобы оно не упало и не скатилось опять в пропасть Ночи. Владыка Света медленно покидало скалы, оставив на них Ангела алмазного, играющего и сияющего на тонких черточках волн в жемчужных блика

    Скалы вставали перед нашей яхтой черные и зловещие, точно скалистые мачты затонувшего острова. Казалось, вот-вот откроется подземный дворец, скрытый в морской пучине под утесами Элькен-Кая, и оттуда вынырнут Океаниды, играя волнами и ветром, закрутят нашу яхту в буйных валах, и обовьют нас белыми пенными руками. И затрепещем мы в сияние страсти. Ох, сладкие думы морские!

    Яхта у Скал-кораблей. И тут мы видим, что это «стоянка контрабандистов» – на утесах обрывки веревочных петель, проржавленный сигнальный фонарь на вершине, скобы железной лестницы и четкий черный силуэт, так похожий на окованный медью сундук с золотыми царскими монетами, торчащий из надводного грота.

- Смотрите, это лежбище морского гада-чудища! – неожиданно воскликнула наша капитанша Мама Барам. Но  с носа яхты уже прыгнул на мокрый каменный остов. И вправду скалу будто вытерли и отполировали драгоценные кольца гигантского змея, наверное часто отдыхающего здесь вдали от людей, легенд и небылиц. Мне кажется, что я увидел даже остатки-шелухи старой змеиной шкуры.
-
   И страх, как тяжелый удав, объял меня и всю малочисленную команду. А вдруг и в самом деле, сейчас из подводных чертог вынырнет страшный гад и обовьет нас вместе с яхтой смертельными щупальцами. И мы быстро отплыли и бежали от Элькен-Кая, даже не проверив содержимое каменного сундука.

   А где, в каких Краях Крыма стоят в море эти загадочные сфинксы? Открываю лоцию Черного моря, только в моей библиотеке она за 1954 год. «Скалы Корабль-Камень ( шир. 45о00 N, долг. 36о10. 0) находятся в 2,5 мили на 242о от мыса Опук и представляют собой четыре возвышающихся над водой камня, расположенных в направлении 0 – W. Большая из этих скал с запада и востока имеет вид шхуны, идущей под парусами, а с юга наклонившейся колонны: на ней установлен освещаемый знак.. Вид знака: черная четырехгранная металлическая усеченная пирамида с фонарем на вершине.»

   В краеведческой литературе – соседняя гора Опук и Скалы-корабли памятники природы с 1947 года, заповедное урочище с 1980 года. Гора Опук находится на юге Керченского полуострова. В море в 4 км от нее лежат островки Скал-кораблей, возвышающихся на 20 м над водой, когда-то бывшие частью материка. Ученые даже предполагали, что скалистые глыбы остатки каменного моста якобы соединявших Крым и Кавказ. Но исследователь здешних мест Н.И.Андрусов определил, что островки сложены меотическими рифовыми известняками, слагающие окружающие места. Абразией моря утесы отделены от горы Опук.

     Оглядываюсь. За кормой пенный след и синие силуэты каменных «кораблей» сияющих в солнечной пене заката.

               



Розовый скворец.

      В Крыму на протяжение многих лет известно одно место гнездования розового скворца – это известняковые обрывы горы Опук. Ее склоны это сочетание ступенчатых уступов и крутых обрывов, расщелин и каменных россыпей. Здесь на горе Опук произошла встреча скифа царского и амазонки зеленоглазой. От них и пошел род русский, розовый скворец присутствовал при этом свиданье и услады пел влюбленным. И теперь только сюда, на золотом горящую гору и цветущую дикой розой, прилетает розовый скворец, храня Великое и Волшебное поверье.

      …В лунном хрустале тихо спала гора Опук. Степным ароматом дышали травы, цветы, стебли и колосья. Он появился как Ангел алого рассвета, Она с божественной гармонией фигуры и зелеными алмазами прекрасных глаз. И сладострастная луна, открыв окно в шелковом круженье облаков, смотрела на гору священную, где в «саду голубых чудес» встретились Он и Она. И любовная мечта унесла их в радостный мир. А розовый скворец пел так красиво и совершенно, что Бог задумался, замечтался и покорно согласился на новую человеческую расу на земле. А цветы творили песням розового скворца своим благоуханьем, а земля стонала и звала – любите люди! Рождайте детей, живите в покое и счастье!

    Эту песню-легенду я услышал в одну из ночей на Опуке от поющих розовых скворцов в предрассветно-трепетной росистой тишине.

  И точно отвечая на «песню розового скворца» , нахожу одно из объяснения топонима «Опук»: этнографический термин, обозначающий народ, племя, общество.