Забытое слово

В начале было слово... Какое-то слово… У него был бесконечный смысл рассекающий Вечность…
Зуум. Щелчок
Земля вздрогнула, наконец, стряхнула его с себя туда, куда он стремился. Нет ощущения реальности. Как будто алкогольные пары придали невесомости.
В высосанной вакуумом тишине, сдавленный до красного марева невозможностью выдохнуть, он бесконечно долго летел среди тел и вещей толпы, им брезговавшей.
Продолжение жизни, ссуженной до бутылочного горлышка, показалась неожиданно притягательной.
Вынырнули, подсвеченные всполохами огня, сожаления.
Бежать, что-то изменить, в последний момент вскочить в вагон.
Рядом чье-то плечо. В бежевом тренче. Без тела. Из артерии толчками выбрасывает живую еще кровь. Бомж дернулся подняться. Бежать. Вскинул взгляд. Вверх. По стреле арматуры вниз полз кусок бетона. За ним было пронзительно неумолимое  небо.
Ударило сильно, как с размаху ногой. Больно-больно.
Обдало жаром, запечатало нос дымом. Страх-страх.
Нутро вагона распарывало на глазах, вминало туда людей, смешивая невидимой вилкой в консервной банке. В паштет. Переворачиваясь через себя несколько раз.
Кувырком. Еще до приземления, шпиц, в воздухе перебирая лапами, побежал изо всех сил прочь. Жить – жить.
Под лапами что-то потерявшее запах, форму, определение.
Хозяйки на конце поводка, перерубленного витражом, больше не было.
Тела разбросанные, раздавленные, безголосые разорванные криком рты. Пульсаром в висках злость. Он отражается в сотнях мертвых глаз. Так много. На их ресницах только непонимание и боль. Полицейский клеит желто-черную ленту на металлические кости вокзала, переступая разорванную грудную клетку, с желто-красными ребрами, выплюнувшую сердце далеко-далеко. В зрачках отражение череды полос.
Желтый, скорбный – непонимающий, черный.
Желтый – черный, желтый - черный.
Команда следователей в черном собирает чемоданы, сортируя под бирки. Команда морга в желтом комплектует останки в мешки.
Его форма черная. Луч света нивелирует черноту дыма. Ярко. Скользит по пазлу из туш на бойне. Вывернутый, ярко-красный. Пульс срывается, растягивая секунду пустоты в вечность. Ненависть утоплена в луже Достоевского символизма.
Мстить - не кому. Кровь с асфальта медленно смывает в сток канализации гидрант пожарных.
Лента оборвалась, закончившись.
Кадр за секунду до - и кадр секундой позже.
Зуум. Щелчок.
Витебский вокзал, тот, где башенка с часами, над которыми раскинулась мудрая сова, где свет игриво падает, преломляясь, через витражи оконных арок. Тот самый, из-за ассиметричного фасада которого, на рассвете безумно красиво выкатывается, сдержанное в своих проявлениях, питерское солнце, и почти игрушечный в своей правильности.
Последний день отпуска … как жалко, что он закончился.
Зуум. Щелчок
Застыли в воздухе, играя радугой осколки, летящие наружу, куски каменной кладки, следом - облако пыли. В кадре.
Металлические арки, с вывернутые теперь суставами, скрипя, начинают складываться, оседать, падать.
… как жалко…
Турист застыл. Распахнутые глаза, сухие губы. Он не чувствует рук. Ничего не чувствует. Не его палец, судорога все жмет на кнопку, фиксируя языки пламени и черноту столба, взметнувшегося вверх, закрывшего солнце.
Потолок проваливается вниз. На плечи падает грохот и крик.
Последний день…
Только один последний день, ведущий в Вечность. Нам нужно вспомнить слово…