Сейф и Агдам
Нам в лабораторию привезли сейф для документации.
Хороший такой сейф… С полочками.
Большой и совершенно несгораемый, но тяжелый, аж жуть!
Лаборатория наша на четвертом этаже, а сейф выгрузили на первом. Неувязочка в доставочке образовалась.
Исправлять чужие ошибки естественно приходится нашей группе, плюс присоединившийся под нажимом Геннадий – лестница у нас узкая, большему количеству народа на ней все равно не развернуться.
– Ну… Взяли…
– Ээээээ…
– Сколько, говоришь, весит?
– Двести пятьдесят. Уф–ф–ф…
– Так. Пошел, пошел, пошел…
– Фунтов?
– Стоунов!
– Это который “Муки и радости”? Про Микеланджело? Буонарроти-то небось, свои глыбы сам не ворочал. Никаких мук такелажных у него не было, одни радости.
– Ну, причем тут Буонарроти? Стоун это американская мера веса. Один стоун равен четырнадцати фунтам. Ээээээи–и–и–и…
– Так, так… Правей…
– Ерундит, блин, угол приподними – не видишь, что ли? Ступенька мешает…
– Значит где–то семь кило стоун ваш будет. Угол, говорю, поднимай! Угол!
– Не семь, а двести пятьдесят! Сейф родной, отечественный, а потому меряется килограммами в системе СИ–и–и–ы–ыыы… Ух!
– Был бы сейф американский, был бы в стоунах легче. Ибо их меньше! Андрей, палец от перил убери!
– Стоп. Площадка. Поднимай!
– Аа–а–ааа–у–у–ууу…
– Так и знал, что придавит.
– Говорили же береги пальцы… Иди, под воду засунь.
– Перекур!
Все достают из карманов медицинский Беломор и дружно дымят.
Савин, поддерживая одну руку другой, тихо завывая и прыгая через ступеньку, бежит наверх в родную лабораторию.
– Еще три этажа. Хорошо хоть, на площадках можно немного кантовать.
– И перекуривать.
– Помрем мы, коллеги, под этим сейфом, как тараканы под ботинком.
– Вот я раньше во второй профпатологии маялся, так там у нас свои грузчики были. Квалифицированные и сильные!
– Эх… Мечты, мечты.
– Вон, у Геннадия на его пароходе под началом сотня моряков была. И что? А теперь стоит, потом обливается и волком на сейф смотрит.
– Хорошо стоим… Пока…
– Все хорошее когда–нибудь кончается.
– Ну и где наш раненый? Без него мы неделю будем этот сейф затаскивать.
– Вон, ташшится… Андрей, ты где застрял?
– Заскочил в лаборантскую, девчонки пластырь налепили.
– Ладно, будете с Геннадием снизу толкать. Для этого пальцы не нужны.
– Нагибайте на нас, тихонько… Иии–и–и… Раз! Иии–и–и… Два!
– Уфффф… Еще тридцать шесть ступенек и золотой ключик у нас в руках!
– Слушайте, а может, под сейф какую–нибудь доску подложить?
– Точно! И лаборанточку эту, новую, сверху привязать.
– В неглиже!
– А тянуть будем за резинки на ее поясе с чулками.
– Скажи спасибо, что веревку к сейфу дали. А то бы тянули сейчас за рукава на твоем халате.
Сверху с перил свешивается Герасюта:
– Вы что это тут, коллеги, развиваете физической нагрузкой чувство локтя и коллективизма? У меня по этому поводу имеется предложение блещущее новизной.
– Александр Михайлович, шли бы Вы отсюда со своим предложением. Нам не до портвейнов. Лучше бы помогли каким–нибудь образом…
– Понял. Вспылил. Испаряюсь…
Здесь, пока мы стоим отдыхая на очередной площадке лестницы, стоит сделать лирическое отступление о Герасюте.
Александр Михайлович был мэнээс как мэнээс, правда несколько задержавшийся в этом статусе, лет этак на десять. Научных прорывов и великих открытий за ним замечено не было, но зато он обладал окладистой ученой бородой, умением играть на тромбоне и невероятной любовью к портвейну «Агдам», который он поминал по любому поводу и без повода.
Именно ему принадлежала вошедшая в анналы института фраза про народный “Портвейн 72”: «Ты смотри–ка: стоит два–ноль–семь, а пьется как два–ноль–две!». Два рубля две копейки - именно столько стоила любовь всей жизни Герасюты.
А еще он обладал уникальной способностью мгновенно переводить любые числа в количество бутылок этого самого Агдама. Причем во всех остальных случаях, математикой он владел ниже среднего, поскольку был гастроэнтерологом и соответственно гуманитарием до глубины желудка.
Курим мы как–то с сокамерниками на лестничной площадке и обсуждаем предстоящие выплаты за участие в эксперименте.
Сверху спускается Александр Михайлович.
– Сколько говорите дадут за эксперимент?
– Вроде, по 132 рубля на человека.
– 65 Агдамов, Беломор и на мелочь спичек,– ни на секунду не притормаживая сообщает Герасюта, исчезая в клубах табачного дыма.
Результат вычислений можно было не проверять.
Что же, перерыв закончился, такелажные работы продолжаются…
– Я в прошлый раз, когда шкаф для платиновой посуды тащили, сказал Баранихе, что больше грузчиком не буду.
– А она?
– Сказала есть вариант.
– Это еще какой?
– Сократить ставки двух мэнээсов и взять в лабораторию вместо нас грузчиков. И по зарплате государству экономия и в рабочее время они свой персональный диссер кропать не будут.
– Понятно дело. Смешно было бы от профессуры ожидать всплеск мэнээсолюбия. Вот когда стану завлабом и никогда не буду мучить погрузо–разгрузочными работами подающую надежды молодежь.
– Ты сначала стань. Тоже мне, Томмазо Кампанелла.
– Наклоняй! И–и–и–и раз! И–и–и–и два! Взяли…
– В наклончик его, в наклончик…
----------
Рисунок создан при помощи нейросетей
Свидетельство о публикации №223050900911