Фотография в Тригоне

Ближе к сумеркам я притормозил в небольшой деревушке Тригона где-то на половине пути из Янины в Каламбаку.
Стояла удушливая жара и Греция горела. Прочитав новости из Афин, я понял, что хочу переждать несколько дней здесь, в центральной части страны на краю Фессалийской равнины, и лучше потеряю билет на паром из Пирея до Киклад, чем окажусь в городе, окруженном огнём. Останавливаться в больших городах не хотелось, я не спеша двигался по трассе №6 и выбирал наиболее приятный посёлок. Этот мне понравился сразу. Он был небольшой, малолюдный, зацепившийся за крутой горный склон, с одной единственной улицей. Где-то внизу извивалась река, звенели колокольчиками стада, а вокруг вздымались суровые горы. Греческая провинция бедная, суровая, но бесконечно красивая во всех своих проявлениях. Повлиял на мое решение остаться широко шагающий прямо посреди улицы греческий священник, благословляющий без разбора всех, кто встречался ему на пути. Батюшка был бородат, улыбчив и в обильных телесах, на коих с достоинством возлежал огромный ортодоксальный крест. Он шагал смело и напролом, будто испанская каравелла под черными парусами промеж суетливых лодочек туземцев на Гаити. Такие мелочи как встречная машина его определенно не смущали. Я сбавил скорость, священник отмахнул свое щедрое благословение в сторону моего авто и неожиданно юркнул в небольшой трактир у дороги. «А батёк покушать не дурак», - подумалось мне. Кушать хотелось, и я решил бросить якорь.
Букинг не подвел и присоветовал мне небольшую, но уютную келью на втором этаже единственной гостиницы одноэтажного поселка. Кровать манила чистотой, телевизор на стене не работал, вай-фай пропадал каждые три минуты. Окно же со старыми слегка облезлыми ставнями смотрело строго на восток, и я понял, что по утрам стану одним из первых свидетелей, застающих солнце, поднимающееся над горами и заливающее светом долину и реку внизу.
Расправившись с заселением и разложив вещи, я пешком отправился назад в поисках той самой таверны в которой скрылся церковный служитель. Дело оказалось несложным и уже через пять минут я обрел долгожданный приют за небольшим столиком со скатертью, по местной традиции, намертво пришпиленной прищепками. Не дожидаясь официанта, роль которого исполнял единственный мужчина за барной стойкой я направился к нему.
Пока парень разбавлял водой заказанный кем-то узо, я облокотился на стойку и огляделся по сторонам. Таверна была небольшая, но несколько столов были заполнены местными. Казалось, что жители поселка приходили сюда с семьями по вечерам. За одним столом веселье шло полным ходом, где во главе восседал все тот же священник необъятных размеров, и еще парочка служителей поскромнее. Рядом сидела супружеская пара, к которой временами подбегали дети игравшие по всей территории таверны. За еще одним длинным столом, составленным из трех обычных, шла многолюдная гулянка. Видимо у десятка немолодых греков случился достойный повод что-то шумно отметить. Все было как обычно для небольшой таверны в глубинке страны. Из-за стойки доносились звуки бузуки, народ пил узо, пиво и метаксу, аппетитно пахло говядиной в горшочках, а звуки цикад с вечереющей улицы перекрывали даже музыку кафе. Белой вороной был здесь только я, иностранец бог знает какими ветрами занесенный на окраину Фессалии. Священник уже кажущийся каким-то родным запел, а его компаньоны мелодично подхватили. Я прислушался к неожиданно знакомому напеву и обмер. Пение было на непонятном греческом языке, но легло оно на знакомый мне с детства гимн СССР. Я с удивлением посмотрел на бородатого священнослужителя. Тот не прерывая пение неожиданно озорно подмигнул и ухмыльнулся себе в бороду.
Бармен, молодой грек лет тридцати пяти с черной бородкой и неожиданными славянскими глазами принял заказ и представился Георгиосом. Я лениво скользнул глазами по стойке и на секунду остановился. Во всей этой греческой повседневности ярким пятном выделялась странная фотография с двумя людьми в каких-то контейнерах, стоявшая в самом углу ближе к кассе. Рамка с фото была повернута так, что не бросалась в глаза. Я понял, что шагнул в область приватного, отвел глаза и ощущая неловкость ушел за свой столик.
Еда действительно оказалась вкусной, вместо чая я заказал лимонад. Засидевшись за книжкой до полной темноты, я чуть не переломал ноги по пути в отель.
Так потянулись дни ожидания. Утром я встречал восход солнца у окна. Затем завтракал в отеле неизменной яичницей с беконом, парой тостов и выпивал чашку кофе. Проверял новости из Афин, к которым все сильнее подступали пожары. Затем уходил бродить по склонам гор. Там можно было встретить местную живность, полюбоваться большими птицами или отыскав небольшой ручеек попить ледяной воды. Иногда я спускался вниз в долину к красивой и быстрой речке с мутной водой, у которой днем паслись стада овец. Фотографировал окрестности, воровал виноград и общался с теми из местных, кто хоть немножко понимал по-английски. По вечерам я всегда приходил за облюбованный столик в трактире Георгиоса, ужинал и зазывал его поиграть в тавли, греческую разновидность настольной игры в России называемой нардами. Несмотря на свой мрачный вид лакедемонского воина бородатый грек оказался очень говорливым. Мы частенько беседовали о политике, о традиционной музыке. Он рассказывал о том, как открыл эту таверну, про свою невесту, которая учится в Афинах, а я в свою очередь вещал о российских просторах и наших снежных зимах. Как-то раз, когда хозяин ненадолго отлучился, я снова подошел к стойке и внимательно рассмотрел ту фотографию.
Фото было простое, без какой-то высокой художественности. Горизонт завален. По желтой равнине движется грузовой поезд, притом самого локомотива не видно, лишь уходящие вдаль пустые контейнеры-вагоны. На переднем плане в отсеке пустого контейнера под перевозку зерновых, стоят два человека вглядывающиеся вдаль. Какие-то «зайцы», неожиданные пассажиры, неясно как оказавшиеся там. Небольшое озеро слева, телеграфные столбы вдоль путей и серое, низкое, буквально царапающее головы небо, столь характерное для дождливого дня в равнинной местности. Лица людей европейские и ничто в них не выдавало греческого происхождения. Я снова, как и в первый раз почти воровской походкой вернулся за столик и, дождавшись Георгиоса, кинул кости на доску с тавли.
Вечером, на пятый день пребывания в Тригоне я прочитал в новостях, что пожар вдоль Коринфского залива удалось преодолеть и путь на Афины открыт. Нужно было ехать. Я в последний раз отправился поужинать в полюбившееся мне кафе, где местные жители уже окрикивали меня по имени, признав за завсегдатая. Солнце село и на небо высыпали крупные августовские звезды, но силуэты гор еще просматривались в надвигающейся темноте. Дул теплый ветерок, принося с собою запахи пряных трав. Цикады звенели особенно сильно, как будто решили хором убедить меня остаться, а сквозь стену их звона доносились колокольцы возвращающихся из долины овец. Постепенно таверну покинули последние посетители и мы с хозяином остались одни. Он протирал сухим полотенцем стаканы за стойкой, когда я набрался смелости и подойдя указал на фотографию.
- Георгеос, а что это за фото? Это твои друзья?
Грек посмотрел сквозь бокал на свет лампы и поставил его на стойку.
- Нет, что ты. Эту фотографию просто как-то забыл один из туристов.
- И что ты в ней нашел? Почему ты хранишь ее здесь, на стойке?
- Понимаешь, русский друг, - Медленно проговорил грек. – У нас здесь нет таких железных дорог. И нет таких прекрасных полей до горизонта. И неба такого нет. Мне кажется это где-то очень далеко. Наверное, в Америке. Думаю, это Калифорния, Айова или Техас. И когда-нибудь я продам эту таверну и обязательно туда уеду.
- Я обязательно уеду. – Повторил он. И со злостью добавил. – Я терпеть не могу это унылое место.
Вечером, я шел к отелю. Луна светила так ярко, что дорогу было видно, как днем. От звезд полыхало небо. Горный воздух кружил голову, и я чувствовал себя немножко пьяным. На отдаленной вершине подсветкой озарило небольшую греческую церковь, и где-то вдали переругивались собаки. Отчаянно не хотелось покидать Тригону. На миг я вспомнил о странной фотографии из таверны Геогриоса. Обернулся, посмотрел на склоны гор, вдохнул полную грудь ночного греческого воздуха и забыл о ней, теперь уже навсегда.
Недалеко от отеля на небольшой скамейке, под фонарем, облепленным насекомыми задумавшись сидел знакомый мне священник. Рядом с ним лежала небольшая бутылка узо.
- Благослови, отче. – Неожиданно вырвалось у меня.
- Конечно, сын мой. – На чуть смазанном акцентом, но чистом русском ответил тот и отмахнул крестом сложенные лодочкой ладони. – Доброй тебе дороги.
Ранним утром я выехал из Тригоны в сторону Каламбаки и кажется, что я видел, как по склону холма поднималась к часовне знакомая фигура в черном.

P.S. Мне подарили курс занятий по литературе и по работе с прозой.
Этот рассказ - просто домашнее задание. Дали фотографию (она прикреплена), поставили задачу написать рассказ в пределах 6000 знаков (плюс-минус).
Вышло так.