Пончо цвета целомудрия

Пончо цвета целомудрия и страсти в Ленинской комнате

1.

Если вы думаете, что задалось мне отрочество, то заблуждаетесь как наивная дура в красной шапке относительно гнусных намерений насильника-рецидивиста с погонялом Серый Волк.

Трудные школьные годы я провела в невыносимых материальных условиях. Верьте, соколики, бывали дни, когда даже на «Наполеона» или вульгарную «Вдову Клико» наскрести не могла. Зато Березка-шоп как жировал, вы б видели!

Папенька мой все деньги переводил на пепси, запивая спирт в морге с малахольной санитаркой тетей Фросей. Там же, на столах, и потрахивал, накрывая халатом ее кирпично-бетонную морду. Матерь, по слухам, разлюбила свою Америку и с горя бросила курить. Травку разную. Потому что перешла на герыч. Даже открытки присылать перестала. Вы не поверите, но иногда хоть икринкой в доме покати. Вот и приходилось крутиться по жизни, как тошнотворный аттракцион «центрифуга» в Луна-парке.

В седьмом классе я была лучшей ученицей, отличницей. По физкультуре. Особенно хорошо успевала по кувыркам с физруком на матах. От уроков литературы меня отстанила директриса по доносу училки. Видите ли, когда меня вызвали к доске читать наизусть из Островского «Жизнь надо прожить там, чтобы не было мучительно больно...», на слове «там» я почесала рукой между ног... Еще я была первой скороспелкой в классе по объему бюста. Колхозница Мухиной – жалкая пародия на меня. Вот Крачкоооовская – это да, уважаю.

Мои неординарные анатомические данные сводили с ума не только учителей с их смешной зарплатой, но и старшеклассников из профессорских и генеральских семей, а заодно и отпрысков ответработников.

На большую переменку я всегда выходила с портфелем, чтобы принять подарки. Подержаться за мою ручку или коленку стоило импортных колготок или дефицитной косметики, а потрогать грудь – джинсов или туфелек, ну и так далее. Говорят, что в мужском туалете губной помадой на кафеле был написан прейскурант.

Но однажды со мной приключилось женское несчастье. Филипп из нашего двора, мажор семнадцати годков и сын посла в республике Гондурас, подарил мне цветастенькое пончо и навязался проводить до дому.

Надо бы сказануть о Филиппке. Мальчик он был пухлявый, плюгавый, с линзочками и комплексом маленького члена. По личику его блудливо разгуливали дебелая улыбка и несколько настырно-возрастных прыщиков, которые он штукатурил мамкиной косметикой, камуфлируя под родинки. В школу часто приходил в синяках, потому что дома били за оголтелую мастурбацию вместо сольфеджио. Маман его мечтала, что станет Чайковским, ну или Газмановым на худой конец.

После школы его дородная маман приезжала на лимузине, басовито рычала на крыльце «Пилипка, сынок, съешь пирожок!» и увозила будущего композитора на дачу в Серебряном Бору, где репетиторы за немереные деньги били Филиппка линейкой по потным ручонкам, рвали порножурналы и заставляли учить менуэты. Праздник на улице придурка настал, когда маман отбыла послихой в солнечный Гондурас.

Так вот, Филипп коварно вошёл вслед за мною в подъезд, где грубо прижал меня пирожковым животом к батарее, разорвал бретельки сарафана цвета бедра испуганной нимфы и вцепился кривыми зубами в мои пубертатные соски. Я девушка добрая и скромная, и все могу стерпеть, только не кариес. Со следами засосов на целомудренном бюсте я пришла домой, оскорбленная выше пояса, и позвонила мальчикам из 10-го Б. Назавтра Филиппок не появился в школе, и вообще запропал на месяц. Ему сделали кесарево сечение для извлечения из попы еловой шишки, а потом он долечивался у протезиста в республике Гондурас.

Когда он вернулся, то пригласил меня в дорогой ресторан, а в знак извинения подарил новое пончито цвета свежестреляных кетцалей, которое я предпочла взять наличными в трехкратном размере. По доброте душевной я простила ему ошибку дурной юности и даже подарила почти целые ажурные колготки. Говорят, он до сих пор по праздникам надевает их, с ненавистью к анальному сексу и аромату хвои.

2.

В восьмом классе случился мой роман с Петром Емельянычем Квакиным, женатым членом партии с 1905 года. По молодости он был передовиком производства и победителем всех соцсоревнований. А в период нашей нежной дружбы его называли за глаза царем Всея Ваще Ленинской комнаты при жэке.

Уставшая от однообразных кувырканий с физруком, я запойно отдалась куннилингусу со старым импотентом. Емельяныч надоставал (уж не в закрытом ли спецмагазине для ветеранов) разных плёток, цепей, наручников и даже гонконговский фаллоимитатор негритянского цвета. Каждое свидание он ползал на карачках, слёзно умоляя ругать его плохими словами и больно наказывать. Он прятал от жены спецпаек из ветеранских заказов: баночку ржавой икры, шпроты, гречку и чай со слоником, и дарил всё это мне, трогательный. Ну как я могла его за это не любить!

Роман закончился, когда однажды его убогая жена Машка (парторг по образованию), вся в гневных папильотках из конфетных фантиков на завитках страсти, ворвалась в Ленинскую комнату. Там она застала Емельяныча в наручниках, молящим о пощаде, в то время как я страстно обрабатывала плетью его отвисшее от стыда седалище.

Как Машка владела матлексикой! Её трёхэтажные тирады достигали зияющих высот. На меня пасть разинуть не посмела, сообразив, что плётка в руке не для просто так. И в школу не донесла. Потому что я успела безошибочно назвать номер статьи за разврат малолеток. Пожалела я Квакина, даже апельсины ему в больницу носила, где он пролежал пластом месячишко после партийно-принципиального разговора с супругой.

Вот так романтично и завершилось мое очень среднее образование. Из незадавшегося отрочества я вынесла в тревожную юность всё самое необходимое: налившуюся соками грудь, крепкую нервную систему, обострённое чувство социальной справедливости и твёрдое знание своих прав.