Восемь лет детства
Но сегодня почему-то всё не так. Вера старается ничего не пропустить из разговоров взрослых, но мало, что понимает. Рядом громко посапывает двухлетняя Галинка. Сегодня бабушка забыла её поднять на горшок, поэтому от девчушки влажно и прело пахнет овчиной. К утру всё высохнет, печка остынет, и Вера будет крепко обнимать тёплую сестрёнку, а сейчас ей тошно, жарко. Четырёхлетнему ребёнку невдомёк, что сегодня они с Галей осиротели, что мама, худенькая, с большим круглым животом, которую два дня назад отвезли «покупать двойню», больше никогда их не приголубит. Вера скучает, тоскует, тревожится, наконец, вся эта боль изливается тихими долгими слезами, перешедшими в громкие рыдания.
Отец резко встал из-за стола, подхватил на руки дочь, прижав к себе, уткнулся в пахнущую полынью головёнку, и Вера почувствовала, что внутри у него всё дрожит. Он так крепко и судорожно сжимал её в своих объятьях, что бабушка, вытирая слёзы кончиком платка, попросила:
- Отпусти, Миша, робёнка-то, не пугай, итак она, горемычная, чует беду. Иди ко мне, Веруня, почто не спишь, касаточка? Спи, день завтра тяжкий будет.
Опустившись на лавку, бабушка бережно оглаживает девочку по вздрагивающим плечам. Её сухие тёплые руки успокаивают и врачуют, а слова убаюкивают:
- Господь даёт, милая моя, Господь и забирает, всё в его власти, всем своё время и свой срок. Машенька, дочушка, кто же мог подумать, что детушек твоих нам одним растить. Миша, Миша, головушка горькая, как тебе дальше –то быть, ведь с имя четырёмя ты вдовцом останешься.
Вера уснула, отец осторожно положил её на печь, заметив: «Галинка напрудила, да уж почти и высохла». Бабушка охнула: «Не усмотрела, запамятовала, пустая голова, да пусть уж спят, тревожить не будем».
Коротко обсудив завтрашние хлопоты, все разбрелись по своим местам, но мало кто уснул. Не спал Михаил: наплывало и исчезало лицо смеющейся Маруси, её необъятная фигура в дверях роддома. И слова, последние слова… Как на заезженной пластинке патефона в один и тот же момент иголка отскакивает назад, бесконечно повторяется одна и та же строчка: «Скоро встречайте нас троих…Скоро встречайте нас троих…»
Не спали Прасковья с Иваном, каждый по-своему горевал о дочери. Иван бессильно злился на несправедливость жизненного уклада, Прасковья молилась «о здравии и благоденствии осиротевших чад новопреставленной рабы Божьей Марии».
Утром, взяв в колхозе полуторку, Михаил с тестем поехал в райцентр забирать мёртвую жену и проведать новорождённых девочек. Вернулись вечером с двумя телами: одна из девочек ночью умерла, да и вторая была, по словам врача, очень слабенькой.
- Положим в один гроб, чё уж их разделять-то,- хмуро проворчал дед.
Веру поразило, что с вечера не натопили печь, в доме стало холодно и неуютно. Большое трюмо завешано чёрной шалью, все женщины в чёрных платках, валенках, фуфайках, они с Галей укутаны сильней, чем на улицу.
А посреди комнаты красивый красный ящик с белыми оборками, в нём мама, чужая, холодная, в новом платье. Возле неё запелёнутая большая кукла, которую бабушка называла ангелом чистым. Под скрещенные на груди руки мамы бабушка незаметно подсунула иконку. Приходили соседи, родственники, наклонялись, трогали маму за руки или целовали в лоб, что-то шептали ей.
- Бабушка, а что они говорят?
- Прощаются, Веруня, просят сродственникам привет передать. Вам бы, касаточки, тоже с мамой проститься надо.
Но девочки осторожно гладили гроб, обитый красным ситцем, белые рюши по краю, а до мамы дотронуться боялись.
- Не невольте их, мама, малы ещё, - заступился отец.
Потом девочек отвели к соседям.
Утром Вера с аппетитом ела оладьи, когда заплаканная соседка сказала: «Идите хоть в окошко поглядите, мамку-то вашу хоронить везут, и с дитём. Ой, горе-то какое, божечки мои. А вы, сиротинки, ешьте оладушки, поминайте». Вера, дожевывая вкусное угощение, смотрела, как двинулась со двора машина с опущенными бортами. В ней сидели, опустив головы, все Ракитины и папа. Он был без шапки, а бабушка качалась из стороны в сторону, широко открывала рот, из него шёл пар. Ни мамы, ни гроба не было видно за спинами сидящих, следом за машиной шли люди, много людей.
Мало что поняла Вера и на другой день, когда их взяли на кладбище «покойнице завтрак отнести». Свежий холм мокрой земли нарушал снежный порядок, портил чистоту. А крест Вере понравился, широкий, ладный, дедушка сам делал. Все выпивали рюмку водки, закусывали оладьями, крестились и говорили: «Царствие небесное» и «Да будет тебе земля пухом». А Вера думала, как такая мокрая земля может быть пухом? Снег, белый чистый, покрывший другие могилки, больше походил на пух. Понравилось, как бабушка посыпала вокруг могилки пшено, сказав, что это птичкам.
Все пошли по протоптанной тропинке к выходу. Вера оглянулась на отца, который всё так же без шапки стоял над могилой. Всё его тело содрогалось крупно и страшно. «Бабушка, почему папа без шапки, смотри, как замёрз?»,- девчушка тронула молчавшую бабушку за руку. Рука была холодная, совершенно не подвижная, она никак не ответила на прикосновение ребёнка. Вера от страха обхватила бабушку руками и в голос зарыдала. Прасковья очнулась, прижала к себе обеих внучек, а по лицу её текли и текли, не успевая замерзать, горькие и горячие слёзы.
***
- Оставь, Миша, девочек, чай не чужие мы им, мать присмотрит. Тебе ведь не справиться одному,- уговаривал тесть.
- Да как одному-то там жить? Уж мы как-то кучкой, сподручнее. У вас своих забот полон рот, семеро по лавкам. Девок не отдам. В сад обе ходят, ничего, справимся. Вот если няньку найдёте, буду благодарен.
- Живёт у Квашениных Валюшка,- подключилась к разговору тёща. - Тоже судьба у девки – не позавидуешь. Лет пять-шесть ей было, пошла кормить кур в сенях, зима в тот год очень холодная была, всю скотину и птицу держали в избах. На полу солома настелена, окон нет, темно. Она, глупышка, возьми да со свечкой пойди, да как-то сронила её, да и загорелось всё. Сама-то выскочила, к соседям побежала, да где там! не потушить. Так отец ейный так разругался, жену прибил сильно, что непутёвую дочь родила, бросил их, в райцентр подался. Мать, Татьяна, померла вскоре, младшую девчушку в дом малютки определили, а Валюшку брат Тани взял в семью, да всё поминал девке пожар тот несчастный. Сейчас – то Валька большая уж, семилетку закончила, девчонка шустрая, работящая, несладко ей там, поди. Может, её в няньки позвать, дядькиных детей вырастила, теперь сама там лишний рот.
В то время брать девочку-подростка в няньки было вполне распространённой практикой. На следующий день тесть, тёща и Михаил вошли на широкий двор Квашениных, где ловко орудовала лопатой невысокая, крепенькая девушка. Тропинки, ведущие к разным дворовым постройкам, радовали глаз строгостью линий. Румяное лицо, выбившиеся из-под платка лёгкие кудряшки, молодые сильные и точные движения - всё так отличалось от той черноты, что испепеляла внутри Михаила, что он невольно улыбнулся. На крыльцо вышел хозяин, пригласил гостей к самовару. За неспешной беседой о том, какие коленца порой выкидывает судьба, легко сговорились о деле.
- Надо, наверное, Валю спросить, она-то согласна?- заметил Михаил. – Всё-таки трое у меня, мал-мала-меньше…
- А её нечего спрашивать, как скажу, так и будет. Семилетку закончила, в колхозе работает в сезон, неполный день, всю зиму дурака валяет, даром хлеб ест. Только уж по-честному, приглядите, чтоб в подоле не принесла, нам этого не надо. А так и в избе приберёт, и сготовит, и за детьми управится, не пожалеете. Ей платите немного, кормите, нам ничего не надо, только не обижайте, чай, не чужая она мне.
На том сговорились, что придёт Валентина завтра к первому автобусу.
С вечера и сами стали готовиться к отъезду, хоть и не за тридевять земель, но и не ближний путь, на двух автобусах с пересадкой. Тёща норовила нагрузить снедью, собрать детей потеплее. Утром следующего дня узнали, что и вторая новорождённая умерла. Михаилу стыдно было признаться самому себе, что он по малышке не горюет. Где-то гнездилась подленькая мысль, что, глядя на эту девочку, он бы винил её в смерти жены. А себя он исказнил, что не дал хрупкой Марии восстановиться, всё мечтал о сыне…
Тесть и тёща сказали, что сами похоронят младенца, проводили зятя и внучек до автобусной остановки, где ждала их, постукивая нога об ногу, в подшитых валенках, в коротком и тесном пальтеце Валя.
- Здравствуйте, Михаил Андреевич, здравствуйте всем, - громко, нараспев проговорила она. – Значит, шесть мест у нас будет: четыре баула, корзина и чемодан. А где ж третий ребеночек, дядя говорил, что трое у вас.
- Нет третьего, с двумя будешь управляться,-тестю очень не понравилась её оборотистось.
Бабушка крепко обнимала внучек, плакала, старалась незаметно перекрестить. Подошёл автобус. Люди кинулись к двери. Валя, подхватив младшую Галю на руки, громко сказала: «С детьми пропустите», и все расступились, она ловко заняла место за водителем. Когда Михаил занес и распихал вещи, весело скомандовала: «Садитесь рядом, Михаил Андреевич, Веру на руки берите, теплее будет.» Отец ухмыльнулся, но послушался, только сказал, что сядет к окну, он в полушубке, одет теплее, а от окна дует.
Вера смотрела в продышанный пятачок окна на плачущую бабушку, ворчащего деда. На руках у отца было тепло и уютно. Галя, как маленький котёнок, пригрелась на коленях Вали.
Когда автобус тронулся, бабушка открыто и размашисто перекрестила отъезжающих. Мерное покачивание, белая полоса укатанной дороги впереди, тепло и надёжность отцовских рук успокоили и усыпили истомившегося горем ребёнка.
***
- Поспи и ты, ещё долго ехать, - шепнул Михаил Валентине, но заметив, что девушка устраивает поудобнее спящую на её руках Галю, решил поговорить. -Тяжело тебе у дядьки приходилось?
- Всяко бывало, но не пожалуюсь, не бросили меня, в детдом не отдали, по гроб жизни благодарить буду. А вы, Михаил Андреич, не сомневайтесь, мне не впервой за детьми ходить, да и хозяйство вести. Мне ведь восемнадцатый год уже, просто роста маловато.
Говорила она тихо, по-бабьи растягивая слова, рассказывала всю свою нескладную жизнь как батюшке на исповеди. Михаил слушал вполуха, думы свои одолевали.
Вспомнил, как пришёл с рыбалки в разорённый дом: хлопали на ветру незатворённые двери пустых хлева, сарая, погреба, сидела с сухими неподвижными глазами над пустым сундуком мать, как отец не мог разжать побелевшие пудовые кулаки на пустом обеденном столе. Не понимал Михаил, как это страшное слово «раскулачивание» могло относиться к их дружной и трудолюбивой семье.
Вспомнил, как отец усадил их, детей, за пустой обеденный стол, говорил медленно, с трудом подбирая слова: «Всегда я считал, что семья - это кулак, мои пятеро детей и жена - вместе сила. Ан нет, пришло время пальцы растопырить, чтоб вам жизни не ломать. Не хочу я, чтоб называли вас кулацким отродьем, сам прошу, разъезжайтесь, устраивайтесь в этой новой жизни сами, о нас с матерью не думайте, не пропадём. Работать умеете, живите-ко, детки, сами. Помните, что это только за ради вас. Меж собой тоже особо не вяжитесь, постарайтесь затеряться, будет нужно, отрекайтесь от меня. Я за всё ответчик, мне и горе нести».
Вспомнил, как в 15 лет начал самостоятельную жизнь в городе, устроившись грузчиком в «Заготзерно». В анкете написал, что родителей нет, и эта ложь нет – нет да и поднималась неясной тревогой. Как горе своё горевал в одиночку, сильно тосковал по родному дому, но отец запретил даже письма писать, а его слово - закон нерушимый.
Вот уже десять лет работает Михаил на одном месте, поднялся до кладовщика, у начальства на хорошем счету, неплохо зарабатывает, семья образовалась, дети пошли. И новая потеря – любимая жена, весёлая и добрая Маруся…
Валя дремала, привалившись к его плечу.
«Ладно ли сделал-то я, что девчушку из семьи забрал? Справится ли, а может, сама обузой станет? Как без Маруси-то…тоска горькая»,- тягучие, как смола, мысли не давали покоя Михаилу. Осторожно расправил затёкшие плечи, Валя встрепенулась: «Подъезжаем?». Отвернувшись к окну, мужчина не ответил. Вера завозилась на его руках, устраиваясь поудобнее. Запах от Марусиного платка, в который была укутана старшая дочка, предательски проник во всё его существо, и долго сдерживаемая тоска заболотила глаза.
****
Валя стала замечательной хозяйкой; уют, порядок в доме, вкусная еда, умытые и аккуратные девочки, сама шустрая, лёгкая, улыбчивая. Михаил сначала был искренне благодарен девушке, потом заметил в Валентине привлекательную молодую женщину, которая относилась к нему с явной симпатией.
Жизнь брала своё, боль потери притуплялась. Через год Михаил и Валентина поженились. Сначала звали её девочки няней, как привыкли, но отец наказал звать мамой. Вера чувствовала, что вне дома Валю раздражает их «мамканье» - молодая, красивая, своих детей нет, а они, особенно маленькая Галя, так и норовят через слово вставить забытое «мама».
Отец Валентину одел добротно, на годовщину свадьбы подарил золотые серьги с рубином. всю зарплату отдавал и относился как хозяйке с глубоким уважением. Мужик он был основательный, серьёзный, любил дом, дочерей, жену, гордился ими. Когда в воскресный день нарядные Угловы выходили прогуляться, Михаил с удовольствием раскланивался со знакомыми, угощал своих девочек мороженым и ситро, качал на качелях.
В праздники принимали гостей: красивый стол, радушные хозяева, после трёх рюмок Михаил брал гармонь, и вдвоём с Валентиной запевали они свою любимую: «Расцвела под окошком белоснежная вишня». И так дружно и интимно звучали их голоса, что гости не решались подтягивать. Потом все пели и застольные, и частушки, и плясали. Михаил играл без устали, ведь лучше всех была его жена, успевавшая и на стол накрыть, и попеть-поплясать.
В свободное время Валентина вязала крючком, так что очень скоро везде появились белые кружевные салфетки: под каждым горшочком с цветком на подоконнике, на тумбочке, трюмо, комоде. На большом круглом столе посреди комнаты самосвязанная скатерть необычного узора, с цветной ниткой в центре и по краям. Валентина аккуратно снимала её три раза в день, застилая стол яркой клеёнкой для еды, а после снова покрывала стол лёгким кружевом.
Строго по часам садилась семья завтракать, обедать и ужинать, по заведённому порядку девочки расставляли посуду, Михаил нарезал хлеб, Валентина приносила чугунок со щами или картошкой, сковороду, кринку с молоком или самовар. Она быстро и ловко орудовала половником или ложкой, первому подавала тарелку мужу, потом девочкам по старшинству, последней ставила себе и садилась. Ели не торопясь, взрослые могли о чём-то поговорить, дети должны были есть молча. Первое время Михаил пытался шутить: «Кому скибку хлеба двуручную, кому одноручную? Чья сегодня очередь корочки подбирать?», но жена поджатыми губами выразила недовольство, а потом и прямо заявила, что за едой не болтают. С тех пор ели Угловы почти молча.
Знал Михаил, что не было от Вали девочкам ласки и нежности, руководила ими строго, приучала к порядку, требовала беспрекословного подчинения. Но винить не мог: сама этого не получила в детстве, так что и поделиться не могла. Старался сам хоть недолго вечерами подержать на коленях, порасспрашивать, как дела, поцеловать на ночь. Но мало было этого времени, работал весь день, вечером огород, хозяйство, заготовка дров и воды.
Вера никогда не видела родителей праздными, даже в зимние вечера отец то ремонтировал обувь, то взбивал масло деревянной большой трёхпалой биткой в деревянном же ведре, то читал вслух газету, а мама-Валя рукодельничала: вязала, шила-перешивала. Она была очень бережлива, изношенный халат не выбросит, а перешьёт девочкам или, на худой конец, сделает из спинки фартук с большим карманом.
Когда присматривали корову, Вале приглянулась было одна, Михаил отказался, так как животину звали Верка. «Кличку корове не меняют, но и звать её, как мою дочь не будут,» - решительно прервал он уговоры жены, расхваливавшей удой и статность облюбованной ею кормилицы. А вообще он с женой никогда не спорил, безоговорочно подчинился её мудрым, хотя и очень холодно-рассудочным правилам, решив, что строгость это не жестокость, плохо дочерям не будет.
К мужу Валя относилась с глубоким и сердечным уважением, любила горячо и пылко, мечтала о своих детях. Но сидели в нём крепко два огромных страха: фантомная боль потери жены и грызущие мысли о том, не вытеснит ли маленький родной ребёнок из жизни Вали его дочерей.
И всё-таки родился у Веры братик Юрочка, девочка полюбила его безмерно, радовалась, что мама-Валя разрешала играть, кормить, гулять. Михаил выдохнул: Валентина одинаково относилась ко всем троим, ни в чём не ущемляла его дочерей, а то, что старшая стала нянькой нормально, так всегда бывает в больших семьях.
****
Вся эта жизнь показалась сказочно сытой, роскошной и счастливой, когда неожиданно закончилась. Началась война. В первую мобилизацию отца не взяли, Вера слышала про оставившую его дома бронь, не понимая, что это такое.
Однажды мама–Валя кипятила пойло для коровы в огромном чугуне, а начавший понемногу ходить Юрочка перевернул его на себя. Горе переживали каждый по-своему: Валентина винила себя, Михаил утешал, хотя сам тяжело принял мученическую смерть сына. Корову продали, не хотела больше Валя ни доить, ни кормить.
Вера с Галей не видели Юрочку перед больницей, не взяли их и на кладбище, всё узнали от соседки, окаменевшие родители на время будто забыли о них. А ещё вести с фронта, которые так тревожили всех взрослых, были удручающими. Война наотмашь исхлестала остатки детства.
Вера пошла в школу в сентябре 1941 года. Безоглядно влюбилась в свой класс, в первую учительницу Кишенину Евдокию Ивановну, техничку Марусю. Училась самозабвенно, старательно. Волосные и нажимные элементы чистописания отрабатывались до автоматизма, весь класс к зиме мог похвастаться красивым почерком.
Веру в школе хвалили, а дома воспринимали её школьные успехи как должное, от домашних обязанностей учёба не освобождала, поэтому, порой, девочка падала с ног от усталости. И от голода, хотя в первую зиму Угловы ещё не так бедствовали, как другие. Мама-Валя быстро научилась экономить, делать припасы. Она снова была беременна, мечтала о сыне, которого клялась ни с глаз, ни с рук не спускать.
Евдокия Ивановна приносила в класс сушёную морковь, просила Марусю затопить печку, вскипятить чайник.
- Первый урок, дети, чтение.
Не снимая верхней одежды, пряча руки в рукава, дети читали по слогам громко и чётко стихи и рассказы о родине, о тёплом лете, о строителях коммунизма. Печь начинала отдавать тепло, ребятишки расстёгивали фуфайки и пальто, развязывали платки и шапки. На переменке учительница заставляла приседать, прыгать то на одной, то на другой ноге, махать руками, наклоняться. Каждое упражнение нужно было сделать 10 раз, считая вслух то в прямом, то в обратном порядке, называя то чётные, то нечётные числа. Вере очень нравились перемены, иногда Маруся разучивала с ними весёлые песенки-потешки, которых знала очень много, а Евдокия Ивановна показывала разные упражнения, чтоб согреть и размять пальцы.
- Второй урок – чистописание. Приготовьте ручки и перья. Марусенька, раздай, дорогая, чернильницы, - объявляла Евдокия Ивановна.
Вера доставала из деревянного пенала с выдвижной крышкой перо №86, вставляла в ручку, окунала в непроливайку и, высунув от усердия кончик языка, начинала священнодействовать. Момент, когда заканчивается строчка ровных, чёрных, не отличимых от красной учительской вериных букв - это момент триумфа.
- Умница, Верочка,- рука Евдокии Ивановны мягко поглаживает плечо девочки, а у той в глазах начинает влажнеть.
Потом все пили заваренный Марусей морковный чай, очень вкусный и, по словам учительницы, крайне полезный как кладезь витаминов. Что такое витамины, она детям рассказала, а про кладезь забыла. Спросить Вера постеснялась, а про себя решила, что это сундук, в котором бабушка хранила всё самое нужное и дорогое.
Вторая зима была гораздо холоднее. В 1942 году мама Валя родила сына, назвали Славиком. С отца сняли бронь, он ушёл на фронт. Тетя Таня устроила Валентину уборщицей в военкомат. Мама–Валя уходила вечером убирать огромное здание, а Вера оставалась дома за старшую. Особенно строго наказывала Валентина следить за Славиком, и восьмилетняя девочка, помня беду с Юрочкой, не отходила от него ни на минуту, не доверяла шестилетней болезненной и слабенькой сестричке, всё делала сама.
Трудно Вере приходилось, но ни разу не пришла она в школу с невыученным уроком. Недосыпала, недоедала, быстро взрослела. Ребёнком ещё оставалась только в школе. Хотя не было теперь морковного чая, был только кипяток, наливали в стаканы и грели о них руки, чтоб можно было писать. Не было тетрадей, делали самодельные из газет, из оберточной бумаги, из чего придётся. Не было чернил, разводили сажу в воде.
Однажды Евдокия Ивановна принесла чугунок мелкой картошки, и Маруся поставила её в печь. Запах аппетитно щекотал ноздри и дразнил голодных детишек. Когда картошка сварилась, учительница раздала всем по одной картошине, показала, как покатать её по рукам от плеча до ладони, согреваясь, только потом съесть. Вера держала своё лакомство дольше всех, думая, что должна отнести это Гале и Славику. Евдокия Ивановна наклонилась над девочкой и шепнула: «Ешь, Верочка, это только школьникам, чтоб учились».
***
Вера бежит вприпрыжку, и от холода, и маме скорее помогать надо. В доме непривычно людно. Валентина, растрёпанная, с красными сухими глазами, неподвижно сидит на стуле, возле неё соседка разглядывает какую-то бумагу, другая качает на руках орущего Славика. Галя теребит маму за фартук, плачет беззвучно.
- Валя, опомнись, может, ошибка, может, живой, может, раненый, найдётся. Очнись, молоко пропадет, милая, ты поплачь лучше,- соседка пытается встряхнуть маму.
Она словно каменная, глаза смотрят невидяще в одну точку.
- Вера, брата успокой, чаю попейте и ложитесь,- вдруг так же, не шевелясь, мёртвым сухим голосом произносит Валентина, отстраняет рукой Галю, приглаживает волосы и повязывает платок. И всё это, продолжая сидеть и смотреть в одну точку. – Идите все, справимся, мне на работу надо.
Вере стало так пусто и горько, как в день похорон мамы. Она боялась этих невидящих глаз, цепенела, а изнутри поднялась сначала мелкая дрожь, потом заколотилось всё тело. Схватив на руки Славика, Вера уткнулась в его тепло, пытаясь утихомирить и его, и себя, но сердце бешено стучало прямо в горле. Галя крепко обхватила ручонками старшую сестру, ища опору.
- Иди, иди, милая, конечно, там-то тебе в военкомате шибче разъяснят что да как, пособие на детей дадут, - суетилась возле мамы соседка.
- Пособие не сразу дают,- не меняя позы, чётко выговорила Валя. Медленно, с видимым трудом перевела она пустой потерянный взгляд на детей. – Что мне делааать? Как жиииить?- страшным шёпотом протянула она, встала со стула и вдруг рухнула навзничь.
Через неделю Валентина отвела девочек в детский дом, сказала, что с тремя она не справится, а о них позаботится государство.
****
Михаил открыл глаза и не мог понять, где он. Во рту пересохло, губы не слушались, голова гудела, как пустой котёл, протяжным нескончаемо тяжёлым гулом. Он застонал, попробовал пошевелиться и снова провалился в черноту. Не знал Михаил, что был ранен осколком в шею, что нашли его на поле боя немецкие санитары, что теперь он прооперирован и лежит в госпитале для военнопленных. Иногда немцы спасали жизнь врагам, им была нужна рабочая сила. Михаил был высоким, широкоплечим, настоящим богатырём, грех было не залечить его рану, разворотившую шею и затылок, да и попрактиковаться на сложных случаях фашисты любили.
В лагере он попал в бригаду плотников, работали от темна до темна, в любую погоду, кормили скудно, два раза в день. Голодно, холодно, страшно, одиноко, несмотря на большую скученность и тесноту. Надеялись на справедливость, на силу Советской Армии, на свою выносливость. Выживали, кто чем мог. Михаил - изнурительной физической усталостью и мыслями о доме.
О том, что его жене прислали похоронку, не знал до самого освобождения. Хотя освобождение было довольно условным: «из плена в плен», припомнилось ему и кулацкое прошлое. Оттуда уже можно было писать, решился сообщить о себе Михаил уже перед самым освобождением. Жена на его письмо не ответила, зато подробно отписалась сестра покойной Маруси, Татьяна.
***
Валентина как заморозилась, даже со Славиком почти не разговаривала. Большую часть времени проводила на работе, в военкомате, сына брала с собой. У всех, кто приезжал с фронта, спрашивала про мужа и всё теряла и теряла надежду. Когда Татьяна спросила, почему не ходит к девочкам в детдом, ответила, что «они и так хлебнули горя, нельзя рубить хвост частями, пусть отвыкают».
А потом появился Виктор, «демобилизованный под чистую», с пустым рукавом гимнастёрки вместо правой руки. Без особых ухаживаний предложил Валентине свой офицерский паёк и посильную помощь в хозяйстве.
Ожил, запущенный было ею дом, налаживался семейный быт, но по-прежнему стоял на комоде их с Михаилом свадебный портрет, а Виктор был предупреждён, что она любит мужа. Все ждали окончания войны.
Девочкам в детдоме было плохо. Голодно. Старшие мальчишки были расторопнее, часто забирали хлеб у малышей, хотя воспитатели и работники кухни следили, чтоб каждый получил свой кусочек в руки. Галя болела. Вере было не понятно, почему эти безобразные мокнущие и зудящие язвы на голове сестры так красиво называются –золотушка. Девочка опекала свою младшую, на прогулках поправляла одежду, приходила в банный день помочь ей помыться, постепенно стала шефствовать над всей Галиной группой, помогать воспитателю.
Иногда сестёр навещала тетя Таня. Она крепко обнимала их, плакала, рассказывала про маму-Марусю, которую они не помнили совсем. Приносила девочкам мелкие сухарики из чёрного горького хлеба, часть просила съесть при ней, часть насыпала в кармашки фланелевых форменных платьиц, гладила девочек по стриженым головам. Однажды Вера попросила:
- Наругай Сеньку Ивашова, он часто отбирает у нас хлеб в завтрак.
- Не могу, Верочка. Мы, взрослые, не можем вас накормить. А он мальчик, растёт, ему больше еды надо, а её нет. Не имею права я его ругать.
- Значит, он голоднее нас,- задумалась Вера,- бедный, он же умирает.
Вечером после ужина она сунула в руку Сеньке 3 сухарика и подсказала: «Ты сразу-то не глотай, возьми один в рот и держи, пока не растает. Он долго раскисает, кажется, что прямо похлёбку с хлебом во рту держишь.»
Три эти крохотные горькие сухарика помогли Вере приобрести защитника и покровителя.
Девочку любили воспитатели, она была собранной, организованной, послушной. Веру любили няни, она была их помощницей. Веру любили учителя, она была сообразительной, прилежной, добросовестной. Веру любили дети, она была доброй, отзывчивой. А ей не хватало любви, она плакала беззвучно в подушку и ругала себя за то, что не помнит маму-Марусю, скучала по отцу, бабушке и маленькому Славику. И каждый день ждала конца войны и маму-Валю.
***
Из больших окон детского дома была отлично видна пристань. К ней два раза в день причаливал пассажирский пароход. Самым большим развлечением ребятишек стало наблюдение за пристанью. Как только причаливавший пароход давал гудок, все, как по команде, облепляли широкие подоконники, занимая надолго удобные места. Подтягивались к этому зрелищу и взрослые, потому что в пёстрой толпе теперь очень часто мелькала форменная одежда, возвращались домой фронтовики. Кого-то встречали, кто-то сам торопко сбегал по сходням и стремительно шагал в нужную сторону. Если были открыты форточки, то слышался и разноголосый шум, иногда гармошка, но чаще имена, звучавшие громко, призывно. И радость, радость встречи, возвращения, жизни, радость победы, конца войны!
А детдомовцы молчали, даже самые маленькие, боялись спугнуть птичку надежды, что трепетала в каждом сердечке. Когда пароход, прогудев, отходил, а пристань пустела, дети разбредались по своим делам с единственной мыслью: «В следующий раз точно придут за мной». Немногим везло, но их пример вдохновлял остальных.
Вера не узнала отца. Когда высокий солдат с вещмешком за плечом сразу со сходен направился к детскому дому, каждый ребёнок замер в томительном предчувствии. «Девочек Угловых к директору»,- услышала Вера. «Что-то с Галей,- подумала она и выскочила в коридор. Сестру, причёсанную и умытую, вела за руку воспитательница. «Пойдём, Верочка, вас Иван Дмитрич вызывает».
В кабинете директора сидел отец. Повернувшись к вошедшим, он раскинул руки, а сказать ничего не мог, рот открывался, дёргался, будто и говорить, и улыбаться разучился. Вера первая подошла осторожно, нырнула под правую руку, наконец, прижалась, следом, с криком «папка» подскочила Галинка. Отец, обхватив их, наконец выдохнул: «Доченьки, родные мои, живые».
Вера с Галей сидели у отца на коленях, грызли вкуснющие и крепкие галеты и слушали разговор двух мужчин. Иван Дмитриевич предлагал отцу сходить разобраться спокойно, без детей, «мало ли что, всяко бывает, может, придётся жильё искать». Отец отвечал, что не может их теперь оставить, «как будет, но только вместе, они мои якоря, только ими за жизнь цеплялся, только думками о них и жив».
Вышли из детского дома втроём, у девочек в руках узлы с одеждой, у отца – ручонки его дочерей и вещмешок за спиной. «Девочки, к маме-Вале пойдём?» - сам себя спросил отец. «Пойдём, папа, я по Славику скучаю»,- помогла отцу чуткая Вера.
Валентина растерялась, занервничала. Пригласила мужа к столу, показала извещение, которое получила три года назад.
- Сейчас придёт Виктор, будем ужинать. Я в садик за Славиком, быстро вернусь, -постаралась убежать мама- Валя.
Вера разглядывала знакомую, сильно поблёкшую и вытертую клеёнку, занавеску над печкой, всё своё, родное в чужом и холодном доме. На вешалке у входа пиджак и фуфайка с одинаково засунутыми в карман правыми рукавами, на полу, на газете, мужские сапоги и мамины выходные туфли. Она что, в садик в тапках пошла? И даже фартук не сняла, не переоделась… Мама–Валя никогда так не делала.
Отец молчал, мелко дрожала правая щека, а он потирал ладонью изувеченную шею. Вера обняла его, но он будто и не заметил.
Славик вошёл, как мужичок-с-ноготок, снял кепочку, старательно вытер ноги о половик, громко сказал: «Здлатути». Валентина фартук сняла, теребила его в руках и вдруг сдавленно произнесла: «Славик, это твой папа, он вернулся с войны. Дай ему ручку». Ребёнок спрятал руки за спину и приставными шагами как-то бочком начал обходить сидящего у стола незнакомого большого дядю с грустным лицом. Это было так потешно, что все невольно заулыбались.
«А я Вера, а это Галя»,- подходя к мальчику, заговорила старшая девочка, не решив, можно ли назваться сёстрами. Малыш всех оглядел и радостно улыбнулся.
Валентина начала хлопотать, собирая на стол: «Сейчас детей покормлю, а мы Виктора подождём». Михаил вытащил из вещмешка буханку хлеба, банку тушёнки и бутылку водки. Пока жена кормила детей, прошёл в комнату. Прямо на него смотрели два смешно и неестественно напряжённых лица: они с Валентиной в день свадьбы. Фотограф подкрасил женщине губы и крупные серьги. Эти красные пятна на чёрно-белой фотографии Михаил совсем забыл, а как зашли после росписи в ЗАГСе в фотоателье помнил.
Вера, играя со Славиком и Галей, прислушивалась к разговору взрослых. Виктор как будто не удивился их приходу, степенно поздоровался со всеми, присел к столу, на правах хозяина разлил водку. По мнению Веры, говорили не про то, что всех мучило, вернее, говорил один Виктор: где воевал, как ранило. Мама-Валя краснела щеками и смотрела только на стол, папка кивал головой и поддакивал, пили все трое, и никто не ел. Наконец Виктор замолчал, над столом повисло тяжкое ожидание.
- Вот что, уважаемые. Третий должен уйти. Решить это должна ты, Валентина. Я полюбил тебя всей душой, а ты так и рвалась к этой вот фотографии,- Виктор кивнул на семейный портрет. – Понимаю, что семья у вас, детки, хотя Славик мне…
Мужчина замолчал. Вера видела, как судорожно дёргается на худой шее кадык. Валентина почти шёпотом произнесла: «Прости, Витя. И ты, Миша, если сможешь, прости. Я хочу, чтоб мы снова были вместе, но ведь как раньше не будет, ты же попрекать будешь.»
- Попрекать и корить мне тебя не за что, прощать тоже. Я себя за многое не прощаю, но что было, то быльём поросло. Давай жить прежней семьёй, и ни слова упрёка ты от меня не услышишь. Одна для нас всех виновница-проклятая война.
Все помолчали, потом отец продолжил уже совсем по-другому, сухо и деловито: «Виктор, есть где переночевать, а то поздно уже?»
Мужчина только кивнул в ответ, он торопливо заталкивал одной рукой в фанерный чемодан свои вещи, туда же сунул сапоги. Валентина завернула в газету бритвенный прибор с полочки рукомойника, подала ему.
Захлопнув чемодан и щёлкнув замками, Виктор вышел в полной тишине. Эта тишина и неподвижность родителей испугали Веру, она подошла к отцу, прижалась к нему. С другой стороны тут же подскочила Галинка, а Славик, неожиданно оставшийся без внимания, бросился к маме, уткнувшись ей в колени, замер. Руки родителей машинально гладили детские головёнки, а сами они ещё долго стояли молча и не отрывая друг от друга глаз.
- Ох, поздно-то как! Верочка, прибери со стола, Галинка, помоги мне постели застелить, пора укладываться, - опомнилась мама-Валя. Потом достала из комода чистое полотенце, повесила на крючок, а прежнее бросила в бак для стирки.
Вере сразу стало легко и надёжно: она дома, и рядом все самые родные. Для неё именно в этот миг закончилась война. И детство.
Свидетельство о публикации №223051501115