Тётя Тоня

       - В сентябре ты пойдёшь в школу, - напомнила мне мама, - и должен будешь учиться, а не только баклуши бить, как теперь.
       - Ну и что! – подумал я. - Надо, так и пойду, нужно, так и буду. А сейчас на дворе лето в разгаре, и да здравствует садик, мой дневной приют!
       В садике всюду цветы – в палисаде и по периметру внутреннего двора, где мы в погожие дни проводили время. Для прогулок служил бульвар, который был под боком – всего в сотне метров. Там нам было позволено гоняться друг за другом и даже валяться в траве.
       Поваром в садике работала тётя Тоня, подруга мамы. Цветы в садике – тоже её забота. Куда не сунешься – везде она. Взять хоть прививки с уколами – как бы они обходились без неё?
       Эти страшные процедуры разворачивались возле кухни. Нянечка держала обнаженного малыша, медсестра втыкала иголку в нужное место, и не успевал ребёнок выразить свои страхи и боль страшным рёвом, как стоявшая наготове тётя Тоня ловко «ставила заглушку», то есть засовывала в рот пирожок или оладью с вареньем. Рёв захлёбывался, оставались одни всхлипы, и страдающую душу уносили в кроватку.
       Добрыми, без теней были и остаются мои воспоминания о тёте Тоне. Суетливой её уж никак не назовёшь. Всё, что она делала, имело разумные основания, всё, что она говорила, звучало убедительно. Заслужить у неё улыбку было всегда для меня радостью.
       И главное - она умела успокаивать мою мать. Её манера слушать производила умиротворяющее действие. Ритмично, в такт дыханию и словам волнующейся моей мамы она произносила, почти не открывая рта, мелодичный носовой звук, что-то вроде «ыхым».
       А затем говорила:
       - Чем, Аня милая, так себя изводить, брось ты эту мельницу! Ты там многим рискуешь!
       И давала матери валерьяновых капель.
       Жила тётя Тоня в большом угловом доме, унаследованном от родителей, но к тому времени, о котором здесь идёт речь, сохранила за собой лишь меньшую его половину, состоящую из маленькой кухни и двух комнат.
       Другую половину с большой кухней ей пришлось продать, чтобы выжить. За стеной поселилась скандальная семья; там постоянно гостились многочисленные родственники; навеселе они горланили песни, сотрясали дом плясками, постоянно ссорились, ужасно сквернословили и дрались. Такое соседство было в тягость, но что тут поделаешь!
       Сама она занимала угловую комнату с окнами на каждую улицу, а боковую комнатку с отдельным входом из полутёмного коридора, заставленного шкафами, сундуками, корзинами и корчагами, сдавала внаём.
       Квартиранткой у неё была Вера, медсестра, бывшая фронтовичка; она показывала мне свои награды – две медали и орден. К Вере приходила подружка Настя, тоже медичка.
       Настя подолгу засиживалась у Веры, иногда ночевала. Обе девушки были весёлые, а Настя - просто хохотушка.
       Вера подшучивала:
       - Вовик, покажи Насте пальчик, пусть порадуется!
       Я показывал, и все заливались хохотом.
       Я любил бывать у тёти Тони, подружился с Верой и Настей и много времени проводил у них. Девушки угощали меня, чем могли, играли со мной в карты и в шашки. Присоединялась иногда к нам и тётя Тоня, садилась поиграть и попить чайку из самовара за компанию.
       Чай пили с чёрными сухарями, сахара в те годы в помине не было. Кроме сухарей, изредка бывали пряники – вот уж где счастье! - и бледные леденцы с красной полоской. Эта самодельная продукция покупалась на рынке за большие деньги.
       Девушки часто занимались гаданием. Мне особенно нравилось гадание на бобах. Гадающая брала наугад горсть бобов и выкладывала их по одному на стол, произнося по слову на каждый боб:
Мне, девушке простой,
Бобок, судьбу открой!
Матрос или кассир,
Поэт или мундир,
Рабочий, продавец,
Пьянчуга иль подлец,
Шофёр, рыбак, учитель,
Сосед или столичный житель,
Дурак, лентяй, зануда -
Я вся в мечтах, жду чуда!
       Какое слово придётся на последний боб, тот и жених. Были у Веры и карты с загадочными картинками (карты Таро), она боялась на них гадать и говорила, что мне рано их знать.
       Мать, находясь в смутной тревоге, не могла обойтись без гаданий. И вот они (мать и тётя Тоня), отодвинув в сторону чашки и самовар и усевшись плотнее, голова к голове, гадали, обдумывая выпавшие карты и остерегаясь неосторожных слов.
       Одна - маленькая, пухленькая, терзающаяся душой, вся во власти предчувствий, с блестящими от возбуждения глазами. Другая - длиннолицая, сосредоточенная, невозмутимо терпеливая.
       Вот она бережно вынимает карту, медлит и, приподняв плечо, словно набирает воздух для вздоха, кладёт картинку на нужное место среди других выложенных.
       - Король пик! - видишь, всё он, - слышен мне её ровный голос. - А здесь - напрасные хлопоты, будь осторожна, казённый дом, сама знаешь, да...
       Если в садике я попадался на глаза тёте Тоне, она не оставляла меня своим вниманием, чуть двинет губами, слегка тронет рукой, скажет не весть что, иногда просто кивнёт, что, мол, вижу тебя, вижу, - а я уж был много доволен.
       И если никого не было рядом, то положит мне в ладонь что-нибудь вкусненькое и мягко подтолкнёт в спину: ну побегай, побегай! Радостно было быть рядом с ней, смотреть, как она что-то делает, слушать, как она говорит.
       В войну она потеряла мужа и жила мыслями о дочерях. Старшая, Вероника, проживала в Наро-Фоминске, это под Москвой. Я видел её лишь однажды, когда она привозила детей показать бабушке, а вот младшую дочь посчастливилось видеть не раз. Звали её Цецилия, и жила она в Кронштадте.
       Мне нравилось произносить это звучное имя с двумя «ц», оно могло принадлежать особенной красавице, какой она и была, обворожительная брюнетка, возможно, крашеная. В летние отпуска она приезжала с двумя девочками, разодетыми, как куклы, и с молодцеватым капитаном первого ранга, которого лишь один шаг отделял от адмиральской звезды.
       Красные щёки капитана сияли, как начищенный медный таз, тонкие чёрные усы соответствовали цвету его мундира, фамилия была двойная и труднопроизносимая, с такой фамилией он непременно должен быть именитый человек.
       Удивительно, как они нашли друг друга. Изысканность манер Цили и капитана заставляли меня по-другому смотреть на тётю Тоню и гордиться ею.
       Со временем мне стало ясно, что тётя Тоня - не простая женщина. Однажды я услышал, как о ней сказали, что она много о себе понимает, а визгливая соседка добавила: «Та ещё барыня!»
       Барыня или не барыня, не могу судить, но повариха она была искусная. Дважды мне довелось по особым случаям удостовериться в этом.
       Первый раз – на дне её рождения. Круглая дата! Приглашены были я с мамой, Вера с Настей и Валерия Ниловна, двоюродная сестра тёти Тони. Эта габаритная женщина громко смеялась над моей болтовнёй и полностью завладела моим вниманием.
       Язык у меня развязался до неприличия, речь полилась без запинок. Я так заболтался, что чуть было не намочил в штаны, и всё из-за того, что стеснялся прервать весёлую беседу с тётей Лерой.
       Но в конце концов терпеть стало невмоготу, назрел кризис. Валерия Ниловна по мукам на моём лице сообразила, что сейчас может свершиться потоп, и, увидев, как я напряженно скорчился, скрестив ноги, закричала:
       - Эй, матрос, что творишь! Марш в уборную, болтун, а то мы сейчас с тобой уплывём!
       Она сорвалась со стула, будто потоп уже начался, притащила меня в сени и, затолкнув в уборную, ожидала у двери, пока я справлял свои дела.
       Вымыв мне руки под умывальником, она коварно улыбнулась и напела куплет:

             Хорошо быть кисою,
             Не плохо и собакою,
             Где хочу - пописаю,
             Где нужда - покакаю!

       Мы сидели на венских стульях вокруг круглого стола. Тётя Тоня приготовила славный обед, подавая кушанья одно достойнее другого. Насытившись и передохнув, перешли к неспешному чаепитию с вареньем, пирожками и большим сладким пирогом, который именовался Наполеоном. Всё было изумительно. Пирожками я наслаждался, как принц.
      Больше всего запомнились мясные котлетки и этот самый Наполеон. Котлетки были маленькие, продолговатые, внутри их имелось нечто такое, что давало им приятную остроту, а в целом чувствовалось хорошо прожаренное, но не пригоревшее мясо.
       Мне до сих пор кажется, что из всех мясных блюд, какие я когда-либо пробовал, те котлетки были самыми вкусными. Что касается Наполеона, то у меня и слов не найдётся, чтобы выразить ощущения, когда его кусочки заскользили по моему языку.
       В тот день я впервые почувствовал, что такое праздник, и подумал, что такое вряд ли когда-нибудь повторится. Вера с Настей пели под гитару, остальные подпевали, а, когда мать тронула струны, я был на седьмом небе.
       Второй раз кулинарию тёти Тони я проверил на себе осенью. На мельнице, где мать работала бухгалтером, решили совместно с клубом речников отметить день урожая, и она согласилась на всю компанию испечь пироги - наша огромная печь позволяла это сделать. Взяться-то она взялась, но свершить великое дело попросила подругу.
       Тётя Тоня пришла к нам ночевать. Перед тем, как идти спать, печь слегка протопили и затворили тесто, а с раннего утра опять затопили по–настоящему и стряпали вдвоем без отдыха до обеда. Столы и полки ломились от пирогов с мясом, рыбой, ягодами и капустой.
       К вечеру пришли незнакомые мне женщины, уложили выпечку в корзины, и вместе с ними ушла праздновать и мать. Тётя Тоня, посидев немного со мной, отправилась отдыхать к себе домой, и я остался один.
       Пока они колдовали над пирогами, я бегал в огороде, но к обеду проголодался, прибежал и залез на печь, которая была так горяча, что пришлось постелить одеяло.
       Мать подала мне бутылку молока, а тётя Тоня скомандовала:
       - А ну-ка, подвинемся, молодой человек!
       И она разместила возле меня противень с капустным пирогом. Это был последний пирог, только что вынутый из печи, и он несказанно благоухал.
       Пироги с капустой очень вкусны; кто пробовал, тот знает. Было далеко заполночь, когда мать вернулась с праздника. К своему удивлению, она нашла бутылку и противень пустыми, а меня возле них безмятежно спящим.
       Утром она ощупала мой живот – как это я не лопнул от такого количества съеденной пищи! И ведь никаких неприятных осложнений! Отношу это на счёт отменного качества пирога.
       Тётя Тоня была для матери самым близким человеком. Ни братья и сёстры, ни милые племянницы не могли заменить ей тётю Тоню.
       Позднее, когда я жил у тётушки, сестры моего отца, та рассказала мне, что моя мама, учась в гимназии, дружила с сестрой тёти Тони, Ксенией. Подружки влюбились в одного кавалера. Ксения вышла за него, но, к несчастью, умерла при родах. Эта потеря сблизила тётю Тоню и мать.
       - А тот кавалер - он кто? - решился я на трудный вопрос.
       - Акинин вот кто, - пояснила тётушка. - Он и сейчас живёт на Спасской горе, неподалёку от Успенского собора.
       Я невольно напряг слух и удивлённо переспросил - в моём классе была девочка с такой фамилией.
       Поймав мой растерянный взгляд, опекунша (дочь тётушки) сняла пенсне, протёрла стёклышки и, будто отталкивая от себя слова, произнесла:
       - Ну да! Ничего удивительного. Лена и есть его младшая дочь во втором браке.
       Я чувствовал, что начинаю краснеть. Опекунша, озадаченная моим смущением, не понимала, что меня так взволновало. Она же знала, что с девочками я не общаюсь.
       Непостижимым образом я вдруг ощутил, что между Леной и мной есть какая-то невидимая связь, что Лена для меня не совсем посторонняя. Но знает ли она, что когда-то её отец и моя мать едва не поженились?
       Лена была опрятной тихой девочкой. Листая страницы книжек, она забавно растопыривала пальчики веером, будто боялась выпачкаться о буквы. В улыбке её имелось что-то такое, что заставляло думать, что она манерничает.
       Однажды в воскресный день (мне было 11 лет) я пришёл к тёте Тоне, но не подгадал со временем - она как раз собралась идти к Валерии Ниловне, у той давление подпрыгнуло, надо полечить.
       - Было бы замечательно, - сказала тётя Тоня, - если бы ты подождал моего возвращения.
       - Лучше я приду в другой раз, - сказал я.
       - Нет, нет! Ты, пожалуйста, останься и подожди! У меня есть кое-что вкусненькое к чаю! Редко стал бывать, а убежать торопишься!
      Остаться - так остаться, согласился я. Чтобы чем-то занять меня, она открыла шкафчик над комодом, достала оттуда толстую книгу, дала её мне в руки, и сама ушла с обещанием вернуться минут через двадцать.
       Книга выглядела так, будто ей было сто лет. На потёртом переплёте не стояло ничего, зато титульный лист был занят крупными, сложного рисунка буквами. С трудом я разобрал такие слова: мигель де сервантес сааведра хитроумный идальго дон кихот ламанчский – и ничего не понял. На следующем листе помещалось посвящение какому-то герцогу, а затем шли стихи, совершенно не читабельные.
       Одним словом, с книгой не повезло. Я отложил её в сторону, встал, потянулся и, расправив плечи, принялся расхаживать по комнате, приглядываясь к обстановке, словно её никогда не видел.
       Мне ли было не знать, что не полагается заглядывать в чужие шкафы и в комод, но как удержаться, как? Ничего не случится, подумал я, если заглянуть в шкафчик и узнать, какие там книги.
       Приподнявшись на цыпочки, я открыл дверцы шкафчика. Он был разделён полкой на две части и почти весь заставлен множеством коробочек, баночек, бутылочек и пакетиков, от которых исходил аромат сушёных трав и лекарств. Книг там оказалось немного – небольшая стопка у стенки, а на стопке лежала тарелка, прикрытая салфеткой. С полу до неё было не дотянуться.
       Тут бы мне закрыть шкафчик и не думать о том, что спрятано под салфеткой, так нет - я позволил себе сделать то, что делать мне было запрещено.
       Приставив к комоду стул, я поднял салфетку. У меня рот открылся от изумления. На тарелке красовалась пирамидка из четырёх яблок, три – внизу и одно – сверху, по центру.
       Это были большие красивые яблоки и совсем не похожие на наши огородные - мелкие, кислые, деревянные – которыми интересовались только дети и козы.
       Тут же я вспомнил, что тётя Тоня рассказывала мне о своём родственнике, в саду которого за высоким забором посреди ягодных кустов и яблонь размещался пчельник. Несомненно, эти яблоки были оттуда.
       Нехорошие мысли засуетились в моей голове, стало жарко. Если взять верхнее яблоко, то тётя Тоня, возможно, и не заметит. Нет, она заметит. Что тут замечать: была пирамидка - и вдруг её не станет.
       И что она тогда подумает о примерном мальчике, каким я старался, да и вынужден был быть? Как нехорошо-то будет!
       Я погибал, да что там говорить, уже погиб. Тётушка не раз наставляла меня, что воровство начинается с мелочи, и если однажды украдёшь, то и в другой раз не утерпишь, плохое прилипчиво, войдёт в привычку, и закончится всё тюрьмой. А позору-то сколько будет – не убраться! И тётушке позор, и опекунше позор, и бедной моей мамочке тоже позор! Как я буду после этого жить?
       Зачем же преувеличивать, шептал мне другой голос, какой из тебя вор, придумал тоже! В конце концов, взять одно яблочко - да что тут такого! Все дети берут что-либо без спросу. И не будет тётя Тоня сердиться, она же всегда говорит, чтоб я без стеснения рвал яблочки у неё в огороде. Но эти – не из огорода; она их припрятала, чтоб я их не видел.
       Меня мучил страх. Что, если тётя Тоня придёт к нам и пожалуется на меня? Что тогда? От стыда сгорю! И худо мне будет, если опекунша откажется от меня, и я попаду в детдом. Нет, тётя Тоня не сделает этого, она пожалеет меня, она добрая. Замечательно - если добрая, то и украсть у неё можно!
       Отойдя от шкафчика, я принялся листать книгу, пытаясь отвлечься чтением, но слова прыгали в глазах. Эх, не надо было мне заглядывать, куда не следует! И теперь я обречён. Как всё мучительно!
       - Ну, так положи яблоко обратно и не страдай! – приказал я себе. - Что ты с ним торчишь посреди комнаты - вдруг она сейчас войдёт!
       А что это она так долго не возвращается? Говорила - двадцать минут, а прошло уже почти сорок. Знать, серьёзно заболела тётя Лера.
       Я прижал яблоко к губам. Какое оно милое, славное, какие у него нежные розовые щёчки, жалко надкусывать! Его немыслимо съесть. Я унесу его и буду любоваться им.
       Но как унести, если оно в карманы не влезает? Я засунул его под курточку и прижал рукой к животу – почти не оттопыривалось, если втянуть живот. Когда тётя Тоня вернётся, я скажу, что у меня живот разболелся и мне нужно быть дома, чтоб тётушка массаж сделала.
       В коридоре послышались шаги. Это она! Я будто прирос к полу. Вернуть яблоко на место времени уже не было. Вот только какими глазами мне теперь смотреть на неё! Во мне всё сжалось от страха.
       Послышалась шарканье ног перед дверью. Что такое? Тётя Тоня так не делает. Потом в косяк постучали – я не подавал звука. Дверь робко приоткрылась, и показалось знакомое личико. Так это же Лена! Не мне одному, видать, известна дорожка к тёте Тоне.
       У Лены округлились глаза.
        - А-а, ты ... один тут! - смутилась она.
        Моей находчивости хватило только на то, чтобы пожать плечами.
       - А где тётя Тоня? - спросила Лена.
       Я принялся объяснять, но запутался. Смотрю, она повеселела и улыбается. Встреча со мной нисколько её не огорчила.
        - Чем ты тут занимался?
       От этого невинного вопроса у меня вздрогнули колени.
       - Книгу вот читал.
       - Понятно! Я тебе помешала... Может, мне уйти, раз уж тёти Тони нет?
       - Как хочешь! - вяло ответил я, не соображая, как выкрутиться из создавшегося положения.
       - Тогда я останусь! Будем ждать тётю Тоню вместе.
        Вдруг меня осенило.
       - Конечно, оставайся, - заспешил я, - хорошо, что пришла, а мне нужно домой, у меня в животе урчит.
       Она сделала движение, чтоб остановить меня. На мгновение я поднял руку, и яблоко, выскользнув из-под куртки, покатилось к её ногам. У меня остановилось дыхание.
       - Ой, какая прелесть! – взвизгнула Лена и, быстро нагнувшись, схватила предательский фрукт. - Хочу тоже такое!
       - Ну, так возьми! - выпалил я, и сам был потрясён своей щедростью.
       Лена с недоверием посмотрела на меня, столь широкий жест не укладывался в её голове.
       - Тётя Тоня дала мне два яблока, - начал я врать, - одно я съел, а второе – тебе.
       - Спасибо! – нежно протянула Лена и поднесла яблоко ко рту, лаская его губами, как только что делал я.
       Прощай, моё яблочко! Я хотел уже выйти, как Лена подскочила к двери.
       - Не уходи! Давай разделим его пополам! И тебе не будет обидно.
       Но я думал лишь о том, как освободиться от навязчивой девчонки и от злополучного яблока.
       - Ну если не хочешь делить, то я отнесу яблоко домой, пусть все посмотрят на это чудо, - защебетала Лена.
       Я не выдержал и закричал:
       - Можешь идти куда угодно, только чтоб тётя Тоня его не видела! Спрячь его сейчас же в сумочку, и плохо тебе будет, если подведёшь меня. Спрячь, пожалуйста, я не могу его видеть.
       Лена растерялась, а меня так и распирало от желания покомандовать.
       - Не уходи, дождись тётю Тоню! Она на меня оставила дом, понимаешь, а я теперь оставляю на тебя. И ухожу я потому, что у меня живот заболел.
       Выскочив на крыльцо, я опрометью бросился к своему дому.
       Эпизод с яблоком сошёл мне с рук, но на всякий случай я два месяца не приходил к тёте Тоне. Что она подумала об исчезновении яблока, осталось для меня загадкой.
       Лена тоже помалкивала. Иногда я ловил на себе её взгляд, она будто хотела что-то сказать, но стеснялась начать первой, моя серьёзность смущала её.
       Прошло несколько лет, и нас уже называли взрослыми. Мы перешли в десятый класс.
       И сразу две неожиданности.
       Во-первых, у нас появилась новая учительница литературы, она же стала и классной руководительницей.
       - Прошу любить и жаловать Аллу Анатольевну! - представила её завуч.
       Мы открыли рты от удивления – такая молоденькая, не отличить от школьницы - тонкая, гибкая, подвижная, если не сказать игривая. Никакой строгости во взгляде. Половина ребят влюбились.
       Я узнал её. Это была та самая школьница, а потом студентка, которая жила через три дома от нашего. Когда я ходил в пятый класс, она училась в десятом, теперь же, когда я перешёл в десятый, она будет учить меня. Вот как бывает!
       Во-вторых, в класс пришла незнакомая девочка, Аля М. Хорошенькая, подумал я и сразу же засмотрелся на неё.
       Где бы она не находилась, я старался крутиться поблизости, надеясь попасть ей на глаза, и с грустью думал, что с такой же безнадёжностью, наверное, и Лена пытается привлечь к себе моё внимание.
       Встретиться с Алей один на один оказалось несбыточным делом. И в школе, и на улице она была неразлучна с Верой Г., они жили в одном доме и удачно пришлись одна к другой.
       С весёлой Аллой и с мечтами об Але время пролетело незаметно. Вот уже и экзамены на аттестат зрелости позади, и осталось мне в завершение школьного десятилетия пережить выпускной вечер с танцами. Загвоздка была в том, что я не умел танцевать, а учиться на школьных танцульках стеснялся. И не один я был такой неумёха в классе.
       Не годилось бы мне на выпускном вечере прятаться за чьи-то спины, но мысль, что найдётся девочка (Лена, прежде всего), которой вздумается танцевать со мной, приводила меня в смятение.
       Каждый из нас готовился к вечеру по своему разумению, но сообразно ограниченным возможностям того времени; всё делалось скромно и просто, не до шика тогда было. Для девочек школьная форма как была, так и осталась лучшим предметом их гардероба, лишь немногим из них удалось принарядиться по своему вкусу. Мальчикам в этом отношении было проще, и если на мне, к примеру, была белая рубашка и отутюженные чёрные брюки, то у других ребят и приличной рубашки не нашлось. О галстуках речь вообще не велась.
       Музыку обеспечивали два баяниста: одного привёл директор школы, а вторым оказался франтоватый ухажёр Аллы.
       Средняя школа № 2, первым выпуском которой стал наш класс, ещё три года назад именовалась семилетней. Выпускной вечер проводился впервые. Волновались все: мы, выпускники, учителя, даже директор, но больше всех беспокойная Алла.
       После торжественной процедуры вручения аттестатов, поздравлений и напутствий нами был представлен скромный концерт самодеятельности. «Песенка о чибисе», исполненная классом, произвела впечатление; родители и учителя были тронуты до слёз.
       Заботами активных родительниц, завхоза и сторожихи школы всем был предложен чай из огромного самовара, а также картофельные и пшённые ватрушки.
       А вот и танцы. Начались они неуверенно, но стараниями Аллы круг танцующих постепенно расширился, сначала за счёт девочек, а затем присоединились учителя и родители. Нашлись и ребята, рискнувшие танцевать с девочками, остальные же, ещё не созревшие для новых ощущений, неотделимых от танцев, притопывали на месте и раскачивались в такт музыке. Мало-помалу праздничное оживление воцарилось в зале.
       Алла задавала всему тон. Вот она объявила дамский танец, и музыканты по её знаку заиграли вальс «Амурские волны».
       Это застало меня врасплох, скрыться я не успевал и стоял в растерянности, дрожа сердцем – вдруг прибежит Лена и встанет передо мной. Что я ей скажу? Обидеть девочку отказом я не мог, но и стать посмешищем в глазах Али я бы тоже не хотел.
       То, что произошло дальше, предугадать было невозможно. Сияющая, разгорячённая и лёгкая, как птичка, Алла неожиданно подлетела ко мне.
       - Пока не опоздала, приглашаю на вальс!
       Я был ошеломлён.
       Она подхватила меня под руку и, не давая прийти в себя, увлекла, кружась, в центр зала. Я был почти в бесчувствии, плохо видел и ещё хуже соображал. Одна моя рука была в её руке, а другая каким-то чудом оказалась на её плече.
       Да мог ли я когда-либо подумать нечто подобное! Непостижимо, как я переставлял ноги, боясь запутаться в них и оттоптать её изящные ножки в синих туфельках, и каждый раз, когда это случалось, замирал всем сердцем от ужаса. Что за танец получился у нас, я не берусь сказать.
       - Смелее, увереннее! - приговаривала она то ли в шутку, то ли всерьёз. - Два-три урока – и из тебя получится шикарный кавалер.
       - Если бы с ней! - мелькнуло в голове.
       На последнем повороте её полуобнажённая рука на мгновение оказалась вплотную перед моим лицом, и я прикоснулся к ней губами.
       Взглянув на меня, она поняла, что прикосновение не было случайным. Исчезла её беззаботная улыбка, и в тот же момент затихли, прекратились «Амурские волны».
       Церемонно поклонившись, она, не спрашивая ни о чём, отвела меня к группе девочек, передав с рук на руки Лене.
       - За тобой танцы с Леночкой! – услышал я приговор себе.
       Вяло улыбнувшись, я взглянул на предназначенную мне партнёршу. Лена сияла от радости, нежный румянец окрасил её лицо.
       Пусть, кто может, объяснит поведение великолепной Аллы. Каким образом она вычислила, что Лена была единственной девочкой в классе, с которой я вёл себя свободнее, чем с другими?
       За вальсом последовала Рио-Рита, памятная мне до сих пор. Нехотя я сдвинулся с места, и Лена повела меня в танце. Она была неплохой танцоркой, это легко объяснить, если знать, что она из музыкальной семьи; у меня же, если сравнивать, в доме даже для гитары не нашлось место; вся моя музыка начиналась и заканчивалась на хрипучем граммофоне с тремя заезженными пластинками.
       Неверными, робкими шагами я силился подражать движениям партнёрши, но сбивался с ритма. Не по мне был этот танец, с трудом я дотянул его до конца, утомлённый и раздосадованный затеей, в какую вовлекла меня Алла. Страшно было подумать, что Аля наверняка видит мои неуклюжие телодвижения и смеётся.
       После Рио-Риты был объявлен перерыв в танцах, и мне можно было перевести дух. Мы отошли в сторонку, неподалёку от выхода на лестницу. Вокруг гудели возбуждённые голоса, слышались радостные возгласы, шутки и смех. Освободившись от волнений и забот дня, все присутствующие, кто как умел, беззаботно предавались веселью.
       Я охотно бы расстался с Леной и выбрался на свежий воздух, а ей, разумеется, хотелось поговорить и в первую очередь узнать, где я собираюсь учиться дальше. Этот вопрос уже застрял в моих ушах, кто только не задавал его мне. Я отвечал, что сам не знаю где, и нисколько не лукавил.
       Те же слова услышала от меня и Лена.
       - Тебя везде возьмут без экзаменов - ещё бы, золотая медаль! – вздохнула она. - В Москву, наверное, поедешь или уж в Питер.
       - Не обязательно туда! Есть и другие города!
       - Города-то есть, но ты, я уверена, подашься в Питер. Тётя Тоня, наверное, тебе все уши о нём пропела, ведь её молодость прошла в этом городе. Мне бы тоже хотелось куда-либо поехать, а мама говорит – не выдумывай с твоими-то оценками, учись здесь на медсестру.
       Я молчал, не зная, что сказать ей в утешение. Боясь потерять разговор, она отрешённо проговорила:
       - Даже не верится, что детство закончилось.
       - Для кого как, - возразил я.
       Она с интересом посмотрела на меня и вдруг напела с необычной интонацией куплет из «Песенки о чибисе»:

            А скажите, чьи вы?
            А скажите, чьи вы?
            И зачем, зачем
            идёте вы сюда?

       Немного озадаченный, я захотел подстроиться к её настроению:
       - Действительно, зачем?
       Она рассмеялась и, тряхнув своими кудряшками, спросила, помню ли я историю с яблоком у тёти Тони. Или уже забыл?
       - Почему я должен не помнить? Столько было у меня переживаний!
       - Тётя Тоня тогда очень удивилась, что ты убежал, не дождавшись её. Это неспроста, говорила она, и боль в животе – не причина, а когда я показала ей твоё яблоко, то она, заглянув в шкафчик, сначала нахмурилась, а затем сказала: «Ах, вот оно что!» и рассмеялась.
       В этот момент неутомимые музыканты снова взялись за своё дело, и тягучие звуки танго поплыли в воздухе. О, если б кто-нибудь догадался пригласить Лену на танец и освободил меня!
       Откуда-то вынырнул Стёпа, закадычный дружок с детского сада. Малышами мы постоянно ссорились и тузили друг дружку, катаясь по полу или где придётся, тискали себя в тесноте пыльных углов. Возня эта продолжилась и в младших классах школы и прекратилась лишь после того, как я крепко ударил своего дружка учительской линейкой по голове и рассёк кожу. Он заревел во весь голос, чего с ним не бывало прежде, а я при виде крови так напугался, что чуть не умер от страха.
       Стёпа был заметно навеселе и, подмигнув мне, стал пританцовывать перед Леной. Покраснев, она взглянула на меня. Я тут же отозвался: «Пожалуйста!»
       Сам же не захотел больше оставаться в школе и, выйдя на улицу, окунулся в уютную тишину белой ночи.
       Что может быть со мной в дальнейшем, я не загадывал, но в глубине души не сомневался, что поеду в город на Неве. Так и сделал через полмесяца, и после некоторых колебаний поступил там в университет.
       Будучи студентом, первое время я часто думал о своём детстве, так или иначе связанным с тётей Тоней, и порой чувство раскаяния охватывало меня – ведь в последние годы я редко бывал у неё, хотя едва ли не через день проходил под её окнами.
       Теперь мне казалось странным, что в то время мне даже в голову не приходило предлагать ей свою помощь в работах по огороду или в разделке дров на зиму. Ведь у тётушки эти дела лежали на мне, и меня бы нисколько не убыло, если б то же самое я делал и для тёти Тони. Не она ли говорила, что для человека очень важно быть благодарным.
       И вот, приехав на каникулы, я отправился к тёте Тоне, смутно чувствуя некую вину перед ней, и перед тем, как войти в дом, задержал свой взгляд на окнах, и, увидев неизменные горшки с геранью, заглянул и в огород – как там поживают её цветочки?
       А они прекрасно поживали, судя по всему, потому что цветник был ухожен, как и прежде. У меня отлегло от сердца.
       Внешне тётя Тоня мало изменилась, только седины чуть прибавилось и морщин.
       Она была рада поговорить со мной и расспрашивала о многом: как идёт учёба, чем я занят в свободное время, какие книги читаю, бываю ли в театрах, какой репертуар в Мариинской опере и так далее, и тому подобное, а напоследок полюбопытствовала - есть ли у меня девушка.
       Крайне трудным и неудобным был мне этот вопрос. Говорить неправду я не хотел и вынужден был признаться, что с девушками у меня не всё ладится. Те юные особы, которые мне нравились, не горели желанием общаться со мной, а остальные, каких я знал по группе, по разным причинам не вдохновляли меня на сближение.
       - Не рано ли ты забыл своих одноклассниц, взять хотя бы Лену для примера, – сказала тётя Тоня. – Она, кстати сказать, молодчина, настояла на своём, не захотела быть медсестрой и укатила с подружкой в Ярославль, там они и учатся на экономическом факультете. Сейчас у неё, как и у тебя, каникулы, и она, представь, интересуется тобой.
       С рассеянной улыбкой я слушал старую женщину. Не было у меня никакого желания увидеться с девочкой, с которой меня связывали лишь скверный эпизод с яблоком да незадавшаяся Рио-Рита.
       Между тем тётя Тоня, продолжая гнуть свою линию, попросила меня зайти к ней через день на чай. Было ясно, что мне предстоит свидание с Леной, но отказаться от приглашения я не сумел.
       И вот в указанное время я вошёл в дом тёти Тони, смущаясь от мысли, что здесь, возможно, меня ожидают, как манну небесную.
       Тётя Тоня поднялась мне навстречу.
       На столе уже пыхтел самовар, на конфорке парился чайник, а вокруг были расставлены тарелочки и вазочки с разными относящимися к чаепитию вкусностями. Была и бутылка вина, помнится, Цинандали. Здесь, похоже, собрались брать меня в плен.
       У окна стояла девушка, которую я при первом взгляде даже не узнал. Это была, конечно, Лена, но какая-то вся неожиданная.
       Она похорошела, улыбка светилась во всю ширь её лица и, казалось, заполняла собой комнату. Её неподдельная радость ошеломила меня. Как-то не верилось, что я стал причиной столь яркого чувства, и стало стыдно за свои обычные, убогие мысли.
       Лена заметно волновалась. Я был в растерянности, не зная, как себя вести. 
       Мы пошли навстречу друг другу, она протянула руку:
       - Здравствуй, Володя! Год уже не виделись!
        Голос её был певуч и сочен, я не мог надивиться. Чтобы сбросить скованность, она сделала смешное полуприседание и, обернувшись к тёте Тоне, показала себя сбоку.
       Её сочные губы, сложившись трубочкой, протянули:
       - Вот!
       Да, вот она такая – смотрите!
       Я выпустил из руки её мягкие пальчики, от их нежности защемило сердце. Стало страшно за неё, чуть не навернулись слёзы.
       Если бы в этот момент тётя Тоня, пусть бы и в шутку, воскликнула, что мы прекрасная пара, или если бы сама Лена, отбросив скованность, спросила, готов ли я взять её в подруги, я, не дрогнув, ответил бы, что готов и не изменил бы своему слову.
       Но ни та, ни другая не решились. А что я! Меня куда привяжут, там я и стоять буду. Они-то, заговорщицы, что ж так оплошали, не воспользовались удобным моментом.
       Зачем тогда были все эти приготовления, ожидания, надежды? Для чего Лена так старалась преобразить себя? Как она приукрасилась – из ряда вон!
       На туалет были брошены все доступные средства, вся фантазия, весь жар томящейся души. Чего стоило дорогое светло-сиреневое воздушное платье с открытыми руками! А чулочки, а туфельки! А клипсы и цепочка с подвеской! Боже ты мой! Если бы она и тётя Тоня знали, что для меня достаточно было бы пьянящей белизны пухлых её ручек.
       Причёска завершала созданный ею образ и была главной его составляющей. Ну, к чему, спрашивается, было устраивать такие сложности на голове? Основная масса светлорыжих волос, поднятая на дыбы, возвышалась пышной копной, даже не копной, а целой башней. Вокруг лица свисали завитые в колечки и распущенные, как серпантин, прядки - эдакие «завлекаловки»!
       Она старалась понравиться мне, нескладному грустному меланхолику, сторонившемуся компаний и вечеринок, где под действием выпивки языки и руки обретают свободу, мне, одетому слишком непритязательно и скромно.
       Я имел затрапезный вид: повседневные брюки, слегка волочившиеся по земле, и сношенные парусиновые баретки. От домашней одежды отличие состояло лишь в том, что на мне была свежая в голубую полоску рубашка. Правда, в мой актив можно было бы записать миловидность физиономии, застенчивую улыбку да густоту длинных жёстких волос, зачёсанных набок.
       И что получилось из нашей встречи? Да ничего не получилось! Чаепитие, натянутый разговор, смущение на лицах. Затем - прогулка с Леной по улицам и по набережной канала и томительное расставание без надежд на новую встречу. Я не брал на себя инициативу, а она, подавленная моей сдержанностью, едва держалась на ногах.
       Да, сколько душевного дискомфорта, сколько упрёков самой себе, сколько напрасных страхов – и всё ни для кого и ни для чего! Со мной происходило нечто сходное - ни угрызения совести, ни одна мысль, глупая или дерзкая, не получили развития, не дали ростка.
       Прошло четыре месяца, осень была уже на исходе, когда из письма, полученного от тётушки, я узнал, что к тёте Тоне приезжала Цецилия и забрала её к себе на жительство в Москву, где теперь служил её адмирал. Перед отъездом тётя Тоня зашла к тётушке проститься и оставила для меня свой новый адрес. Адрес был вложен в письмо.
       Я уже не рассчитывал больше увидеться с тётей Тоней, потому что в Москве бывал лишь проездом, да и то крайне редко. Защитив кандидатскую диссертацию, я вёл однообразное существование сотрудника в одном из научных учреждений.
       Туман нелепых представлений обо всём на свете, за исключением предмета моих исследований, настолько застлал мне жизненную реальность и предстоящее мне будущее, что временами казалось, что ничего приличного для меня в этом будущем не случится.
       Неожиданный случай внёс в мою жизнь иные краски. Путешествуя на пароходе из Нижнего в Астрахань, я неожиданно встретил Лену. Увидев меня, она так и засветилась радостью, а как я был рад передать трудно. Мы встретились как близкие друзья, которым легко и просто быть вместе, которым чужды задние мысли, хитроумие и недомолвки в отношениях.
       Я смотрел на неё во все глаза и не мог понять, как мог я раньше вести себя с ней небрежно, как бы свысока, если не сказать, по-свински. Перед моим мысленным взором попеременно возникали образы то сияющей девочки со счастливым яблоком в руках, то терпеливой танцорки в Рио-Рите, то трепетной девушки, полной неясных ожиданий, с копной волос на голове. Стало стыдно за свою отчуждённость и душевную глухоту. Теперь я не узнавал себя, так она мне нравилась, я словно проснулся от долгого сна.
       Выучившись на экономиста, Лена получила место в финансовом отделе большого завода и, что меня удивило, работой была довольна. Ещё студенткой она неожиданно для себя вышла замуж за однокурсника, но не прошло и года, как развелась с ним и с той поры стала разборчивей в своих знакомствах. Перед тем, как отправиться по маршруту Нижний - Астрахань она побывала в Москве и навестила тётю Тоню.
       - Тётя Тоня спрашивала о тебе, где ты и как, - рассказывала Лена, - но мне нечего было ей сообщить, а она почему-то взяла себе в голову, что я что-то скрываю от неё, и мне не верила. Теперь у меня есть возможность написать ей о встрече с тобой.
       - А что, если мы напишем это письмо вдвоём! – легко вырвалось у меня из груди.
       Пытливо взглянув на меня, словно сверяя мои слова со своим внутренним компасом, Лена медленно положила свою руку на мою и негромко произнесла:
       - Можно и вдвоём!