Морошка Глава 8

            Под новый год командир корабля, где служил акустик Раскатов, вызвал его к себе в каюту и протянул ему сложенный вчетверо слегка помятый казённый, серо-жёлтого цвета бланк телеграммы.  Закачало парня, завзбулындывало мелкой дрожью от прочитанного им содержания.  Подкатила комом к горлу тошнотворная слюна отчаянья и слились печатные буковки на этой бумажке в узенькую, неразделимую на слова нитку-строчку страшным от своей безысходности, приговором, и ухнул тяжёлым басом в голове матроса колокольный
набат.  Поплыли эхом церковный звон и его обескураженный слушатель в печальную даль невозвратной бесконечности. 
            - Когда пришла? – закатилось сердце матроса куда-то вниз похолодевшего живота.
            - Час назад! – последовал сочувственный ответ капитана.
            - Я могу поехать на похороны? – неуверенно обронил Семён.
            - Конечно! – уверенно подбодрил хозяин каюты.
            - У меня хватит времени успеть? – ни на что, не надеясь, хрипло поинтересовался в ответ уважаемый за свою безупречную службу корабельный служака.   
            - Хватит! – заверил подчинённого командир военного судна. – Ступай в финчасть и получи там документы и деньги необходимые на дорогу!  Потом соберёшь вещи и тут же покинешь корабль!  Билет на самолёт в кассе аэропорта на твоё имя мною заказан.  Я даю тебе отпуск на две недели без дороги, но добираться домой ты будешь на перекладных!
            - Как это? – оторопела морская душа.   
            - Сначала из Владивостока самолётом полетишь до города Омска.  Там пересядешь на другой рейс и полетишь до Свердловска.  Ну, а дальше и сам по ходу дела разберёшься как тебе до места причалить!   Надеюсь, что успеешь во время, если сильно постараешься!
            – заключил невесело старший офицер на корабле.
            - Постараюсь! – буркнул упрямо Семён.
            - Чтоб успел вовремя! – наказал ему непосредственный военачальник.
            - Есть успеть во время! – ответил обречённо его подначальный.
            - Ты уж, сынок, пожалуйста не обмишурься! – пожалел сироту не службист, а отец.
            - А прямого самолёта нет? – безнадежно спросил старший матрос.            
            - Есть! – прозвучал короткий ответ. – Да расписание тебе не подходит!  На нём уже ты обязательно никуда не поспеешь.  Понял?
            - Так точно! – отчеканил моряк второгодок. – Разрешите идти?
            - Идите! – последовал чёткий приказ.
            Матросские сборы были не долги.  Вся перелётная суета с пересадкой и перегрузка дум о вечности бытия, и зябкое в электричке ожидание встречи с горестным будущим, как щётка для овечьей шерсти измочалили в дороге скорбящую душу.  Прибыл бравый моряк в родной городок на вторые сутки, поздно вечером, при свете фонарей покинув вокзал.  А мороз на улице стоял нешуточный, градусов этак с двадцать пять с гаком, пожалуй, но без ветра.  И щёгольский в два ряда пуговицы коротенький бушлат на рыбьем меху слабовато  согревал скорбящую душу старшего матроса. 
            Да и бескозырку приходилось ему по дороге с одного уха на другое перекладывать попеременно, чтобы не отморозить их.  А вот матросский широкий, как море пижонистый клёш только и мог, что подметать заснеженную улицу, на каждом шагу хватать, надуваясь парусом, по полной студёный, колючий привет уральской зимы.  И Сеньку потрясывал по дороге  мелкий озноб, не столько от холода, сколько от того, что ещё предстояло увидеть. 
            Дом, к которому пришвартовался продрогшими телесами ожидаемый гость, слепой отповедью в ночи тускло светились заиндевевшие сказочным узором родные окна.  А сама два дня нетопленная изба встретила только что прибывшую персону стылой пустотой, как неродное дитя, холодно и неприветливо.  И в ней возле ненакрытого гроба, стоявшего там на раздвинутом круглом их обеденном столе по середине комнаты молча сидела одна баба Таля, коротая ночь в шубе и валенках, в шали рядом с почившей в бозе родимой сестрой.
            - Сенюшка! – увидела она внучатого племяша и запричитала. – Горе то, какое, – вот   не дождалась тебя твоя бабуля и моя сестрица Надюша.  Не увидит уж она тебя, милую то свою кровинушку боле никогда! – упала она на руки вошедшего в дом бравого и изрядно посиневшего от холода флотского вояки. – Сеню-ушка-а!
            А того будто бы переклинило.  Сжались душа его и тело, скукожились в замёрзший  снежный ком и застыли кургузой ледышкой.
            - Как она умерла? – только и смог он выдавить из себя.
            - Тихо! – ответила запричитавшая бабка.
            Взгляд, который ощутила она на себе, был не просто взгляд маленького её родного капризули, которого она любила и нянчила, целуя розовые щёчки.  На неё был молчаливо направлен взор вполне созревшего взрослого человека, требующего от неё одного, только правдивого ответа.  И она, прислонив свою седую голову к широкой в морском бушлате и в тёплой тельняшке груди бравого матроса, подрагивая слегка, продолжила:
            - Валюшка, дочка пришла её навестить, мясца принесла, щей наварить а она, Надя то, лежит себе на постели, полёживает.  И не звуку совсем.  Руки сложила крестом у себя на груди и лежит.  А в доме всё аккуратно прибрано.  Пыль по всем закоулкам тщательно протёрта и все полы в избе начисто вымыты.  И сама хозяюшка лежит на своей кровати в чистом белье, что приготовила загодя себе на смерть, не шелохнётся.  Валентинка то было кинулась её будить, а та как лежала, так и лежит, совсем не реагирует на Валюшку.      
            Тронула Валентинка любимую тётку свою рукой, а она уже милая и остыть успела.  Как лежала на постели она, сама позу приняв, так в гроб её сердешную и положили.  Чё ты тут скажешь, знала, видно, касатка моя, что конец настал, вот и прибралась она, завершая, как истинная христианка, свой путь земной, соборуясь, в мир иной! – покорно подняла на Семёна помутневший от слез взгляд постаревшая в одночасье бабка Наташа. – Заранее со Господом нашим общаться она уготовилась.  И о тебе, милок, не забыв, записку оставила!
            - Где она? – подступило к горлу скорбного гостя жестокое удушье.
Отстранилась от приехавшего совсем не по радостному случаю мрачного матроса в
жизни его вторая бабуля, подошла она к гробу, наклонилась к изголовью покойной сестры и достала оттуда из угла бережно сложенный пополам пожелтевший слегка, как по осени в лесу листва неизмятый в клетку тетрадный листок. 
            - Мы не читали твоё завещание! – протянула она небольшую писульку.
            Взял морячок это обжигающее руку послание.  Отошёл в сторону.  Опустил на пол свой, взятый на прокат у друзей чемоданчик с дорожным набором.  Развернул неуверенно трясущимися руками тетрадный листок.  И в глазах его зарябило поновой.  Неаккуратные буковки заплясали опять в его руках, будто ожившие разом цирковые человечки, то и дело корча глупые гримасы.  Трудно было ему, акустику разбирать эти простые и неказистые с точки зрения чистописания строчки. 
            Понимал, осиротев вторично, уже не сын, а внук, что писала эти слова ещё живая и такая родная, всей душой любимая рука понимающего друга, его сказительницы и доброй потатчицы детских шалостей и забав.  Но понемножку в глазах сквозь солёную рябь начал проступать прощальный бабушкин наказ – душевные, от сердца к сердцу, прописанные на вручённой ему бумаге, её простые слова напутствия:
            - Здравствуй, дорогой мой внучек, свет мой Семён Аркадьевич! – писала ему милая  бабуля. – Прости ты меня, твою старую бабку, дружочек, прости, радость моя, надежда, и чадо родимое! – просила скорбно она прощения. – Позвал Господь меня к себе, значит уж,  времечко моё приспело!  Не свидимся мы более, Сенюшка, с тобой.  Прощай, мой касатик. Добрая память – совести родная сестра.  Не плач!  Служи, внучек, добросовестно, честно и как полагается!  Живи открыто и праведно, и ни о чём не жалей!  Ещё раз целую тебя и крепко-крепко обнимаю! – а в конце, чуть ниже и подпись: – Твоя, любящая тебя бабушка
Щёкина Надежда Матвеевна, в скобочках Голованова!
            Задрожали губы у Семёна Аркадича.  Загуляли под кожей желваки.  Ухнуло горем убитое сердце парня кузнечным молотом в грудь и спину, и опустились плетьми повдоль спины безвольно безжизненные руки плётки.  Блуждающий взгляд горемыки наткнулся на скромный в убранстве небольшой по размеру обычный гроб, в головах которого тускло и одиноко теплилась на тумбочке церковная свечка, и стояла всё та же иконка, что была и у
мамки его на похоронах – Пресвятая Дева Мария с младенцем.
            - Иконку надо будет положить с бабушкой в гроб! – подумал единственный внук и сын. – Маме привет туда свой с бабушкой передать!
            Кто навёл на эту мыслишку воспитанного в детском доме атеиста трудно даже себе представить, но, может быть, это бабушка сама, что лежала в деревянной верхней одёжке на древнем, раньше семейном обеденном столе тихая и умиротворённая.  Её восковое, как маска с обострившимся носом и скулами лицо, живым которое он, Сенька, любил больше всего на свете, не радуясь встрече. 
            Ввалившиеся глазницы и впалые щёки на фоне мертвенной белизны подчеркивали резко выпирающие скули и подбородок, а окольцевавшая лоб из бумаги с подорожной на ней напечатанной молитвой, прямо подтверждала окончание жизненного пути лежащей в гробу состарившейся женщины и матери. 
            - Прими, Господи, усопшую рабу твою.  И во веки веков Аминь! – прочёл вдруг на бумажном нимбе покойницы известную молитву, не знавший её никогда, да и выросший в безбожье неверующий Фома в бушлате. 
            Белый ситцевый платок, что покрывал седую голову усопшей только усиливал эту безжизненную маску некогда красивого лица, собравшейся в последний путь женщины в преклонном возрасте, завершившей земные страдания.  И только руки, сложенные вместе чуть ниже груди, холодные и умиротворённые, но когда-то такие тёплые и любящие тихо покоились будто в прощальном объятии всего пережитого. 
            - Ба-бу-уш-ка! – взревела морзянкой душа в бескозырке.
            - Какой же ты, Сеня, бравый то стал! – погладила его по рукаву
            матросской одёжки подошедшая к нему со спины баба Таля. – Одно загляденье.  Жаль, что Надюша, бабушка твоя не увидит тебя вот такого!  Вот бы порадовалась она за тебя, родная!
            - Не рви, баба Таля, умершую душу! – взмолился, пряча на груди дорогую записку, оглушённый горем молодой мужик. – И так ей тошно!  Выпить есть? – мрачно спросил он.
            - Ты чё это удумал, касатик? – начала по стариковски своё увещевание вторая его в жизни нянька.
            Но старший матрос прервал её агрессивно:
            - Ничего я не удумал!  Я, просто, замёрз!  На улице мороз – добрый хозяин собаку на улицу не выгонит, а в избе у нас, сама знаешь, далеко не Ташкент!  Вот и хочу с мороза я хоть немножко согреться!
            - Есть, есть!  Как не быть! – засуетилась родственница. – Айда на кухню!  Там тебе у печки то возле потеплее станет немного!
            Достала из верхнего шкафчика не начатую бутылку водки, буханку чёрного хлеба и открытую трёхлитровую банку солёных груздей.  Поставила на стол нехитрую снедь и тут же выскочила в сени.  Принесла, зачерпнув из кадки со льдом, полный ковш с квашенной капустой и переложила всё это вместе содержимое в банке из ковша в глубокую тарелку. 
            - Кто солил то? – спросил оголодавший в дороге путешественник.
            - Мы с Надюшей, кто же ещё то? – вытерла слезу новая в доме кухарка.
            – Всё тебя в отпуск, в гости дожидались!  А оно, вишь, как вышло! – поправила она шерстяной свой платок на голове. – Выпей, сынок!  Выпей, сердешный, помяни свою бабулю!
            И Сенька выпил.  Отломил как в детстве ломоть ржаного хлеба, сбил своим ребром ладони со стеклянного горлышка бутылки сургучовую печать и опрокинул эту посудину к себе в гранёный стакан, и налил до краёв, не жалея, крепкого напитка.  Подумал молча, не спеша, о чём-то своём, да и хряпнул стаканище, выдохнув перед этим резко в сторону.
            - Земля тебе пухом, Надежда, моя дорогая Матвеевна! – прошептали едва слышно с горькой гримасой онемевшие от холода Раскатовские губы.
            Согрелся поздний гость, ощутив пробежавшее по жилам лёгкое тепло, взял руками мёрзлую щепоть солёной капусты и сунул в перекошенный от горя и холода рот.  Пожевал земную благодать и молча двинул, прихватив с собой чемоданчик в баню.  Растопил печь там.  Посидел одетым, дожидаясь тепла.  Перечитал ещё разок дорогую сердцу записку.  А когда в бане холодрыга отступила и стало жарко, разделся разомлевший от тепла морячок и лёг в одном исподнем вверху на старый полок, но сна не было и в помине. 
            В его пустой голове у безрадостного постояльца тугой вереницей роились картины из далёкого детства, в которых всегда были одни и те же персонажи: он – ещё маленький Сёмка-пострел и его счастливая, улыбающаяся бабушка.  Так и промаялся он неприкаянно банный ночёвщик в роздыхе до утра, то и дело, срываясь на крик в полудрёме.

            Утром пришли всем омрачённым кагалом дальние и близкие родственники, а уже к обеду набились в дом и провожатые в последний путь её соседки по улице, такие же ещё и постарше в возрасте пожившие бабульки и разные там приятельницы и, просто, знакомые.  Когда же бабушку стали выносить из дома на улицу, то возле ступенек парадного крыльца по правую руку от них, если смотреть на крыльцо с улицы, обнаружились лежащие там на снегу две, абсолютно новые денежные купюры по достоинству каждая в десять рублей. 
            До хрущёвской реформы все денежные знаки в нашей стране по объёму были даже весьма ощутимыми бумажками, не как солдатские портянки, конечно, что были при царе, но всё же большенькие, а вот новые казначейские билеты в реформу шестьдесят первого года, те совсем уже стали размером с конфетные фантики, упразднив из обихода от сорок седьмого года сталинские, послевоенные рублики.
            Много было тогда разных разговоров в народе про новые деньги.  Кому-то фантики эти сразу понравились, так как легче было припрятать заначку на чёрный день сразу после смены.  А кто-то их принял в штыки, считая, что это не деньги, а сущая насмешка.
            - Эти нынешние цветные лоскуточки бумаги ни в карман положить, ни в магазине с достоинством расплатиться! – рассуждали граждане, стоя в очередях, после их получения в новых номинациях первую после Нового года зарплату.   
            И вот две таких небольших абсолютно новых, ярко-красного цвета реформатовских бумажки вместе свёрнутые в тоненькую трубочку полноценные червонцы так и лежали на незатоптанном ногами снегу в стороне от дома и тропы, которая вела от дворовой калитки до уличного проезда.  Снег то и, вправду, убирать перед домом давно уже, похоже, некому было.  Родственники навещали хозяйку довольно редко.  У каждого свои, как говорится, и  дела, и заботы были – семейные проблемы, загогулины.  Вот и остался ещё с начала зимы неубранным от снега перед домом небольшой участок.
            Припорошенную за ночь снегом тропинку, которая вела от улицы к воротам, утром рано расчистил дядька Сергей, старший племянник покойницы.  И никто из пришедших в дом людей, почему то вдруг не увидели эти резко выделявшиеся на белом снегу красного цвета бумажки, открыто лежавшие на пути их невесёлого следования.  Правда, всех этих провожатых то, кроме родственников не так уж много и оказалось, но всё же сумма по тем временам неподнятая на снегу валялась то совсем немалая.  Но вот охотников подобрать и в тихую себе присвоить её не нашлось. 
            - Странно! – задался нешуточным вопросом следователь в бушлате. – Выходит, что деньги эти сами пришедшие люди по растерянности обронить не могли, так, может, это во время уборки снега дядька Сергей и обронил свою наличность? – упёрся в стену догадок и непонимания доморощенный сыщик.
            Но добровольный дворник наотрез отказался, заявив, что ничего подобного он и не терял, и потерять не мог, так как у него в кармане – только вошь на аркане.
            - Может, ветер занёс? – сказал неуверенно кто-то в толпе.
            - Да какой там ветер? – отозвались в ответ. – На улице, как в могиле.  Мороз то вон колом стоит – не шелохнётся от ветра!
            - Хоть ветра то и нет пока, но вот что-то вроде как и поддувать начинается! – вдруг усомнился кто-то следом. – Того и гляди закружит, запуржит, что мало не покажется! 
            И баба Таля тогда сказала, троекратно перекрестясь:
            - Хорошая это, Сеня, примета!  Видно, сам Господь Бог подал тебе на помин святой Надиной души.  Ты возьми эти деньги то и помяни свою милую бабушку Надю, но никуда боле их не трать.  Грех это.  И помни!..
            - Чё помнить то, баба Таля?
            - Ни чё, а кого! – строго откликнулась сердобольная старушенция.
            И Сенька поднял эти новые денежные знаки.
            - А как помянуть то?
            - Купи конфет, печенежек разных и раздай их потом на кладбище людям!
            Выполнил корабельный гидроакустик бабкин наказ на все сто с лихвою процентов, забыв о карамельках с печеньками.  Утречком уже на следующий день с тяжёлой головой зашёл он первым делом к приятелю своему Валерке.
            - Ну как ты, Сеньша? – обняла его тётка Маша, Валеркина мать.
            На что в ответ тот молча только пожал плечами, давая понять, что ничего в общем то хорошего в его жизни на данный момент нет и не предвидится.
            - Нормально!
            - Крепись, сынок! – ободрила его дежурным наказом матушка товарища по работе. – Будешь есть? – позвала она раннего гостя к столу.
            - Почему не пришли на похороны? – вместо этого мрачно поинтересовался тот.
            - Я дежурила в первую смену! – извинилась, оправдываясь, хозяйка дома.
            - И я тоже был на работе! – виновато признался его приятель.
            - Но ведь мог же ты взять отгул или отпроситься! – укорил его Семён. – Бабушка то моя тебе тоже не чужая была!
            - Не чужая! – согласился Валерка.
            - Так, может, пойдём, да помянем её? – предложил ему Сёмка составить компанию залить его тяжкое горе вином, а товарищу загладить свою вину, но тот наотрез отказался.
            - У меня, сам же знаешь, вечером что предстоит! – сослался он на плотный график своих тренировок.
            - Ну-ну!.. – неодобрительно констатировал отпускник и, не прощаясь, покинул сей гостеприимный дом, в котором любил он частенько бывать до этого ранее.
            У беды всегда в друзьях ходят два попутчика – горе горькое, беспросветное и седая хмарь одиночества.  А уныние – тяжкий грех.  В люди надо идти.  Там найдёт себе любой человек утешение и помощь.  Муторно стало у матроса на душе и от выпитого накануне и от гостеприимной, как отказ встречи рабочего корешка, и Вовка Глушков, закадычный его дружок в армии служит – в городе отсутствует.  Вот и пошёл в народ, все мысли изгнав из пустой головы бывший уличный Шишак.
            Направив он клёша прямиком в центральную в городке разливочно-распивочную забегаловку под циничным, но точно подмеченным кем-то из горожан названием «Бабьи слёзы».  Были такие возникшие сразу же после войны по всей стране злачные павильоны вплоть до конца хрущёвской оттепели в шестидесятых годах, где и продавались на разлив разные напитки от лимонада и пива до питьевого спирта, на выбор с всевозможными там сомнительной свежести бутербродами как закуска.
            Сама забегаловка представляла из себя дощатый утеплённый барак, с одного конца которого была его вместительная часть для посетителей с железными решётками на окнах и другая, меньшая часть – буфет отгороженный от зала деревянным прилавком внизу и на всю ширину пивнушки, а от прилавка и до потолка с амбразурой по серёдке возвышалась стеклянной стеной витрина со всем своим продаваемым ассортиментом на показ. 
            Сам зал там для выпивох в любое время года никогда не отапливался, зато в буфете возле двери всё же топилась буржуйка, согревая рабочее место буфетчицы, но часть тепла доставалась и тем, кто находился рядом с прилавком.  Подвалив неторопливо к давно уже немытой витрине, Сёма увидел по ту сторону витрины круглую как пивная бочка мощную бабенцию в белом фартуке повязанном спереди, как шар земной её обширной талии.
            - Два по двести и так же по сто! – заказал ей матрос.
            - Чё? – не поняла его объёмная буфетчица.
            - Два по двести – это в стаканы! – пояснил ей незнакомый гость. – И два по сто уже порежьте закусить на хлеб что-нибудь, уважаемая!
            - А чё порезать то? – обескураженно начала прихорашиваться уважаемая.
            - Чё повкуснее у вас и посвежее найдётся в наличии!
            - Ага! – мотнула баба головой. – Понятно!  А пивка? – расплылась она, ровно масло на разогретой сковородке, – будите заказывать?
            - И два пивка! – полез в карман за деньгами шалый мореман.
            Возле стеклянной витрины у прилавка барачной времянки стояли четыре лёгких из дюраля стандартных столика в комплекте с такими же стульями, где, сдвинув эти столики, разбившись на две группы, расположились мужики, заводские работяги, расширив проход к торговой амбразуре.  А подальше вдоль стен возвышалось уже шесть стоячих с тяжёлой, гранитной и круглой на них столешницей на четырёх железных кривых ногах жертвенные алтари для вящего похмелья.  Но и на них на всех, негромко переговариваясь, шаманил во всю, не спеша, загульный люд из числа завсегдатаев, поправляясь разбавленным пивком и закусывая пересохшей воблой. 
            Приняв свой заказ в обе клешни, довольно плотная фигура флотского да и в чёрном ещё бушлате осанисто огляделась, куда бы ей упасть, но мест для этого не наблюдалось, и  только в конце зала, возле самого входа, в левом углу от витрины молча нависал одиноко над пустым высоким столом, навалившись грудью и с недопитой кружкой пива на столике мрачный мужик.  К нему и подрулил, шаркнув клёшем слегка, со своим угощением с утра наметившийся поминальщик.
            - Можно? – поприветствовал он незнакомца.
            - Валяй! – обронил в ответ угрюмый посетитель разливочной.
            - Выпьешь со мной? – предложил ему Семён.
            - И за чё пить предлагаешь?
            - Не за чё, а за кого!
            - И за кого? – развязно буркнул тот.
            - Помянем одну родную мне усопшую душу, – пододвинул морячок своему соседу по столу второй стакан с водкой.
            - Как звали душу? – принял мужик предложение.
            - Не важно! – хлестанул в один глоток свою порцию Сенька. – Пей, если сможешь!
            Мужик второй раз упрашивать себя не стал.  И Сёмка снова его спросил, надкусив довольно свежий бутерброд колбасой и сыром.
            - Повторим?
            - Как знаешь!.. – согласился с ним образовавшийся напарник. – Ты банкуешь!
            И щедрый угощенец отправился к стеклянной витрине ещё раз затариться.  Сделав повторный и уже более щедрый заказ, новоиспечённый богатей увидел, как в забегаловку вошёл с котомкой наперевес уже известный ему по поминкам здоровяк недоумок.  Лыбясь во весь свой рот крепкими зубами, он, не спеша, подошёл к мужчинам и стал каждому как старый знакомый протягивать свою без варежки крупную пятерню.
            - Здорово, Монюшка! – обласкали дружно его заводские трудяги. – Хочешь пивка?
            Дурачок расплылся ещё в более широкой улыбке, как жаренный блин на масленицу и согласно закивал большой коротко остриженной под машинку головой в шапке ушанке.
            И вдруг, обернувшись на дверь, он изменился в лице и указал пальцем на стоящего там за столиком Сенькиного соседа.
            - Он плохой!  Он Моню обижал!
            - Пока мы здесь, тебя, Монечка, никто не посмеет здесь обидеть! – успокоили его в голос знакомые дурачка заводчане. – А фокус свой, Моня, можешь нам показать?
            - Ы-ы-ы! – радостно согласился юродивый крепыш.
            - Давай, милай, покажи! – засуетились радостно мужики.
            Водку Моня не праздновал, а вот пивко он уважал.  Любил он, божья душа, допить с полкружки оставленного ему в награду пенистого напитка.  Но по целой никогда, ни при каких обстоятельствах не увлекался.  Отдыхавшие после смены мужики живо убрали всё с одного из столов, оставив на нём только недопитую кем-то кружку с пивом, и сказали все дружным хором, приглашая на забегаловскую арену народного умельца.
            - Теперь твой выход, Моня!  Давай, дружок, покажи нам свой номер! – захлопали в натруженные ладошки вразнобой заводские сотоварищи.
            Знали, видно, работяги этот монинский фокус и видели его уже много раз, поэтому и приветствовали его излишне торжественно, поощряя выход местного трюкача.  А фокус то и в самом деле, как оказалось потом, был весьма даже нешуточный.  Блаженный чудик подсаживался под столик, где стояла его награда, кружка с недопитым пивком и, закусив зубами за край алюминиевую, покрытую пластмассой столешницу, поднимал, этот самый столик с призом на нём во весь свой немалый рост, разворачивался и шёл с ним к выходу, неся на весу в зубах потешное сооружение.  Возле двери разворачивался и возвращался со своей закушенной ношей назад, на прежнее место.  Ставил столик обратно туда, где он его и брал, и под дружные аплодисменты угощающих заслуженно допивал эту порцию честно
заработанного, слабоалкогольного, горьковатого на вкус напитка. 
            Так, по всей вероятности, должно было произойти и в этот раз.  И столик, и кружка с недопитым пивом как реквизит были уже готовы к показу циркового представления.  И в это самое время, загрузив свой поднос под завязку с повторным заказом, Семён – широкая натура, желая побыстрее забыться в пьяном угаре, чтоб заглушить саднящую боль утраты, подрулил к своему столу и выставил на него всё содержимое своего подноса. 
            - Ну-с… – пригласил он присоединиться молчавшего собутыльника, подняв стакан. 
            И не успев ещё до конца проглотить выпитое содержимое своего стакана, он вдруг ошарашенный тем, что увидел, поперхнувшись, едва не подавился и закашлялся, но успел прикрыть рот рукой, прыснув остатками алкоголя в ладонь.  Здоровенный дурачок, держа в зубах столик с полупустой кружкой пива, широко расставив ноги и уперев руки в боки, с наивным, как у малолетки взглядом медленно приближался к их с соседом столику.  И, не дойдя пару шагов до двери, ему в это самое время неприятного вида Семкин сосед и его ж собутыльник недобро как-то ухмыльнулся, не осушив свой предложенный ему стакан, со злорадной миной на лице со всей силы бахнул кулаком в край столика, который нёс Моня, держа в зубах. 
            Всё это шаткое с призом сооружение, рухнуло вниз, выбив трюкачу все его ровные, передние, белые зубы с кровью, обрушив на пол пролившуюся кружку с недопитым в ней пивком.  Лёгкий столик опрокинулся на ребро, упав на пол, завалившись в проходе, а сам циркач, взвыв от боли, как ушибшееся дитя, обиженно и почти навзрыд заплакал, тупо не понимая, что с ним произошло, и плюхнулся задом на пол, прикрыв рукой развороченный от удара беззубый рот.
            - Моя-а пи-и хо-хе-ет!
            Но не успел этот мрачного вида мужик насладится своим подлым деянием, как тут же Сенька, разлившись маслом по сковородке, взял свою полную кружку пива и саданул с размаху от всей души в неприкрытый лобешник мерзавца.  Тот поплыл и выронил из руки стакан с угощением, пошатнулся и, не прикрывая кровоточащий лоб, наклонился и вынул у себя из голенища охотничий нож, перекинул его в левую руку и сделал неуверенно из-за стола пару шагов вперёд для того, чтобы нанести удар, но наступил ногой на валявшуюся там, на полу у стола упавшую, пустую кружку. 
            Поскользнулся душегуб на замахе, теряя равновесие, ухватился за край тяжеленной столешницы, подавшись головой вперёд.  Но тут кто-то уже из мужиков смотревших трюк быстро вскочил с места на выручку к чёрному бушлату, да и приголубил стулом по башке от души этого негодяя с финкой.  Тот завалился на бок всем телом вдоль прохода, и падая подломил руку с ножом под себя, и его же собственное оружие вошло ему прямо в сердце.  Мерзавец охнуть не успел, как испустил дух свой поганый. 
            Заводские пахари, подхватившись разом от своих столов, окружили полукольцом у входа место непредполагаемой трагедии, постояли, посмотрели, оценив ситуацию, и все с благодарностью поочерёдно подали Семёну своего рабочего краба и за ноги выволокли с отвращением, не церемонясь, на улицу, на мороз подлого гада, и молча подняли сидящего на полу окровавленного артиста.
            - Вставай, Моня.  Пошли отсюда!
            - А ми-и пи-и… – капризно замычал раненый юродивый.
            Тогда один из работяг, пожилой такой мужчина подошёл к огорошенному Сеньке и извиняющимся тоном сказал ему.
            - Можно, браток, я пивка у тебя возьму?  Отолью чуток, с полкружки Моне, пусть утешится.  Жалко его!  Одно слово блаженный!
Браток пододвинул ему и стакан водяры.
            - Выпей, брат!  Помянем молча!  А пиво возьми.  Оно твоё!
            - А кого помянуть то? – тихо с уважением поинтересовался незнакомый человече.
            - Мать! – прогудело мрачно ему в ответ.
            - Мать – это можно! – не стал себя уговаривать понятливый самаритянин. – Мать – это святое!
            Медленно, цедя сквозь зубы, выпил свой, предложенный ему стакан и после этого, не закусывая, отлил из Сенькиной кружки пиво в другую посудину и подал её плачущему фофану.  Тот принял подарок, осушал, не торопясь, свои обещанные полкружки напитка с юшкой пополам и тут же радостно заулыбался в благодарность беззубым и кровоточащим ещё мокрым ртом!
            - Ы-ы-и-и!
            - Тронулись, мужики, отсель! – кто-то из толпы приказал негромко. – А то щас тут в одночасье понаедут псы государевы, не оберёшься лиха потом!  В другой разок посидим мы с устатку и за Моню нашего выпьем и на зубы ему соберём!
И благочинный рабочий народ, прихватив с собой захмелевшего дурачка, быстро, в разные стороны расходясь, покинули опустевшие «Бабьи слёзы».  А те, что шаманили тут, стоя, с утречка похмелялись, ещё раньше сгинули прочь, опасаясь встречи с милицией, им то, неприкаянным чалдонам, опустившимся любителям утренней зарядки с кружкой пива, встреча с блюстителями порядка была ни к чему, вот и побросали они в спешке всё, что на столах у них было и утекли, не оглядываясь. 
            У каждого из них, видать, был свой груз – грешок за плечами, за который всегда на зону награда для них найдётся у органов внутренних дел.  И шалый от выпитого матросик остался в разливочной забегаловке один на один со всем своим щедрым заказом допивать за двоих взятое им впрок угощение. 

            Где-то через час, а, может, немногим меньше подкатила к месту раннего инцидента в данном заведении, пыхтя мотором, милицейская машина, такой вместительный воронок, катафалк, но не чёрного, а тёмно-синего цвета и с длинной, узкой, красной полосой на его боках пассажирского кузова.  Следом прикатила и труповозка, чахлая такая грузовая чудо машинёшка с дырявым тентом.  Кто-то, видимо, из прохожих позвонил, увидав там, возле злачного места на снегу валявшийся труп с финкой в груди. 
            Когда пожилые дядьки санитары прибывшей труповозки небрежно закинули в свой деревянный кузов казённой полуторки тело подлого живодёра, к единственному навеселе посетителю в обезлюдевшей забегаловке подошёл молодой милиционер с тремя лычками на погонах.
            - Вы не видали, кто его так? – поинтересовался он, между прочим об убиенном.
            - Видел! – ответил ему простодушно матрос подшофе. 
            И рассказал, не спеша, блюстителю закона о произошедшей в забегаловке недавней клоунаде со смертельным исходом.  Не утаил он от него и то, что это именно он, старший матрос Тихоокеанского флота, Семён Раскатов саданул пивной кружкой в лоб циничного обидчика городского недоумка Мони.  И пальцем указал на стоящую на его столе пустую окровавленную, но неразбившуюся пивную кружку.
            - Так, может, это вы и ухайдакали в отместку за придурка папу Карла, – смело так и примерился с обвинением к Сеньке сержантик.
            - А кто это папа Карло! – не удостоил взглядом синюю шинель, опрокинув стакан к себе в рот, одинокий потребитель услуг распивочной.
            - Вор со стажем, рецидивист! – уточнил молодой человек.
            - Нет!  Не я! – икнул Семён, допив перед этим последнюю порцию своего заказа.
            - Петрович! – громко позвал кого-то самоуверенный мент салага. – Кажись, тут, на месте не только труп, но, возможно, и его убийца нашёлся!
            - Да что ты? – отозвался весело с улицы неизвестный Петрович.
            И внутрь балагана для возлияний за воротник вошёл Вася Потехин по драмкружку Сенькин добрый приятель.
            - Здорово, Сём! – протянул он свою руку захмелевшему товарищу по театральному кружку. – Какими судьбами здесь?  Ты же, вроде как, должен ещё служить!  Я помню, что тебя призывали куда-то на флот!
            - Да вот в отпуск, как видишь, приехал! – кисло, как бы извиняясь, снова икнул, не стесняясь, опьяневший клиент опустевшего разом злачного места.
            - А чё ж ты в Дом Культуры то не зашёл?  Мы бы рады были встретить тебя!  А ты рассказал бы нам о службе своей, о себе, о флоте и прочее!..
            - В другой раз обязательно зайду! – буркнул бывший театрал, собираясь уйти.
            - А здесь то чё ты делал, Сёма? – остановил его Вася.
            - Поминки справлял!
            - По кому, если не секрет? – насторожился поклонник Мельпомены на государевой службе.
            - Наверное по тому, что на улице валялся! – встрял в разговор скороспелый пупок.
            - Не может быть! – отверг гипотезу сослуживца Потехин.  Этот не мог! – твёрдо и с уверенностью заключил он. – Я хорошо знаю этого человека! – и добавил: – так кого ж ты поминал то Сёма?  Не уж то Надежду Матвеевну?
            - Её! – уронил захмелевшую голову на грудь прискорбный матрос отпускник.
            - Прими, Семён, моё искреннее соболезнование! – приложил руку к груди, склонив голову, знакомый милиционер.
            Этот с открытым лицом коренастый человек редко, но бывал у Сёмки дома.  Хоть и не были они с ним такими уж большими друзьями-приятелями, тем не менее он уже тогда, ещё до Сенькиного призыва был членом городского комитета комсомола и, стало быть, на лет пять постарше его, но не меньше.  И бабушка о нём всегда отзывалась очень хорошо и  положительно. 
            Среднего роста довольно симпатичный и с бесхитростным взглядом, как у юноши он, подтянутый брюнет, аккуратист и любитель театра, на окружающих производил чисто тёплое впечатление исключительно правильного и надёжного человека.
            - Паренёк сей камня за пазухой не утаит! – каждый раз говаривала бабуля про Васю Потехина, когда он заглядывал иногда по пути домой к Сеньке в гости после репетиции. 
            Жил он, кстати, от них с бабусей совсем недалеко, на одной с ними улице.  Он уже тогда отслужил срочную и поступил учиться на юрфак Уральского университета.  А пока отпускник по призыву бороздил моря на Дальнем Востоке, он успел, видать, уже к этому времени закончить третий курс означенного вуза, и теперь в звании младшего лейтенанта служил в местном, городском отделении Внутренних Дел.
            - Так что же здесь всё-таки произошло то, Сёма? – приступил к дознанию знакомый лейтенант. – А ты сходи и опроси буфетчицу! – приказал он своему подчинённому.
            И тот направился к амбразуре, а поминальщик-выпивоха как мог рассказал, из чего выходило, что этот гнида, папа Карло, сам себя, своим ножом то и прикончил. 
            - Не зря же вы нашли у него в руке зажатый нож, вонзённый в собственное сердце.
            - Может, так всё и было!? – задумался молодой, но дотошный Петрович.
            - Если бы не мужики! – усмехнулся криво сосед по улице. – Лежать бы и мне тогда здесь у стола отпускнику заместо этого упыря с финкой в бочине или в сердце как у него!
            - Ну и чего тебе рассказала там продавщица? – принял во внимание откровенную с икотой исповедь матроса Раскатова добросовестный оперативник.
            - Да ничего она не сказала особого, сказав, что заходил в павильон недоумок Моня.   А так как заказов в тот момент не было у неё, то она стала нарезать хлеб для бутербродов и ничево не видела.  Но когда мужики вдруг зашумели чего-то, она на это и оглянулась, и увидала, как Моня собрался показывать свой всем известный в городе фокус с кружкой!
            - И дальше то что? – поторопил с рассказом подчинённого Потехин.
            - А дальше, утверждает она, что ничего не видела, так как была занята и ей некогда было глазеть по сторонам.  Услыхала только грохот в зале какой-то, как будто там кто-то спьяну на пол свалился, доложила она. 
            - И всё? – не поверил Василий.
            - Кажется, всё! – смутился сержант.
            - И ей не было любопытно узнать, что у неё там происходит? – усомнился старший наряда. – не может такого быть!..
            - Сообщила, что, когда она посмотрела в зал, то заметила, как работяги там кого-то всем скопом дружно выволакивали за руки да за ноги из зала на улицу! 
            - Ну, а кто кого волок, она на личность случайно не запомнила? – последовал сразу уточняющий вопрос.
            - Я спросил её об этом, но она ответила мне, что не запомнила!
            - А жа-аль, – выдохнул Вася, лейтенант Потехин.
            - Виноват! – развёл руками сержант. 
            - И ты, Семён, никого из мужиков не запомнил? – устремил взгляд на него бывший в прошлом секретарь комсомола.   
            - Да кто ж их знает! – ответствовал поднабравшийся гулёна. – Много их было и все для меня на одно лицо – не упомнишь всех спяну то!
            - Так ты уже тогда был хороший? – попытался уточнить въедливый дознаватель.
- Не совсем! – признался ему скорбный выпивоха. – Но я, как видишь, Вась, ещё до  вашего приезда успел добавить внутрь изрядно!  И честное слово никого не помню!
            - Понятно,!– сделал вывод младший офицер милиции. – А не пора ли тебе, морская душа, домой? – дружески посоветовал ему бывший комсорг. – Хочешь, мы подвезём тебя?
            - Это куда же?
            - Не бойся, до дому! – улыбнулся старший в прибывшей группе. – Слово офицера!
            - Поехали! – мотнул согласно головой уставший посетитель забегаловки.
            - Но помни, Сёма, мы тебя вызовем к себе, чтобы записать твои показания!
            - Приду обязательно! – устроился поудобней на сиденьи милицейской машины уже изрядно набравшийся, но ещё в полном порядке одинокий горемыка.
            После этого жестокого события отпускник Раскатов ещё все новогодние праздники до самого рождества не просыхал, понужая горькую.  Спать в доме не ложился, боялся, но не из страха за собственную жизнь, а по какой-то непонятно-странной причине, не едине с самим с собой горько рассуждая о превратности судьбы.  Так что все эти дни он ночевал у себя в нетопленной бане, поглощая днём и ночью сладкую водочку, заглушая душевную в сердце боль. 
            И как он в холодной бане не простыл бедолага, совсем не понятно, хотя известно с давних пор, что в горе хворь к человеку не сразу пристаёт.  Если уж и аукнется пережитое ранее, то гораздо позднее непредвиденной болячкой.  Боль скорбной утраты любой недуг переломит, мобилизовав все человеческие резервы на преодоление этого вынужденного в организме упадка физических сил, иначе б человечество как цивилизация в таких случаях, быстро вымерло бы на Земле, не оставив никаких следов.