Пикник

1

       В июле наконец-то разыгралось лето. Нежная голубизна неба так и манила быть на взморье, а не просиживать штаны в рабочей комнате в ожидании звонка. Звонок делил день на две неравные части. До звонка - на мне личина унылой занятости, после звонка - я оживаю и сегодня, например, хочу поехать к заливу, чтоб купаться и бродить по мелководью под вечерним солнцем.
       Мои мечтания прервал телефонный звонок.
       - Загляните ко мне на минутку, есть интересная задача, - услышал я голос шефа в трубке.
       Фу ты, чтоб тебя! Как день к концу, так и начинаются задачи. Неужели нельзя было отложить разговор до утра!
       Шеф был не один. Возле него сидел невзрачного вида человек - морщинистый лоб, мелкие черты лица. Увидев меня, он торопливо вскочил и, схватив мою руку, долго держал её в своей, остановив на мне искательный взгляд, не лишённый пытливой заинтересованности.
       Шеф представил нас друг другу. Незнакомец оказался начальником такелажного участка. Надо же! Он больше походил на утомлённого жизнью завхоза или кладовщика. Звали его Василием Петровичем, и пришёл он вот с чем.
       У него на участке хранится 8 стропов длиной по 30 м каждый из стального каната диаметром 55 мм. Неликвид, короче говоря. И вот на днях ему стало известно, что для нового проекта нужны похожие стропы, но только длиннее в два раза.
       У него вопрос: можно ли соединить попарно имеющиеся стропы, чтоб получить из них длинные, и если можно, то как? Эта новая забота не даёт ему теперь покоя. По сравнению с ней все другие дела отошли в тень.
       - Куда ни сунусь, - рассказывал Василий Петрович, - мне в ответ: не приставай; твои стропы, сам и разбирайся! Хорошо, что начальник надоумил; иди, говорит, к конструкторам, пусть помозгуют, это их хлеб. Вот я и пришёл. Так что помоги, Пётр Андреевич!
       Я с недоумением посмотрел на шефа, теряясь в догадках о той роли, какую он мне уготовил в этом деле.
       - Вам понятна проблема, Олег Иванович? - спросил он, заметив моё волнение.
       - Только в первом приближении, - скромно ответил я.
       - Вот и займитесь этим вопросом. Все подробности - у Василия Петровича.
       Меньше всего я ожидал такого поворота событий. Ведь о стропах я знал всего ничего, лишь кое-что понаслышке. Этот профиль работ был далёк от моих обязанностей, и шеф не мог этого не знать.
       Я молчал, не решаясь сказать ни да ни нет, а они – эти двое, что сидели напротив, с интересом наблюдали за мной.
       Молчание затянулось, и шеф решил помочь мне:
       - Вы можете отказаться, Олег Иванович, если чувствуете, что задача вам не по плечу. Поступайте так, как велит ваш разум.
       О боже! Разум-то у меня как раз и отключился. И вдруг я понял - меня же проверяют, взяли, так сказать, на мушку.
       Конечно, мне льстило, что для решения сложной задачи выбор пал на меня, а не на кого-то другого, и терять оказанное доверие не хотелось бы. Но справлюсь ли я с этим заданием? Не с моим бы умом за него браться.
       - Вам, наверное, трудно отказаться? - прервал моё молчание шеф.
       - Не легко, - тихо ответил я.
       - Договорились, значит! – радостно вскрикнул Василий Петрович. – Я верю, вы не подведёте нас.
       Улыбаясь во весь рот, он смотрел на меня так, словно в моём кармане лежала палочка-выручалочка.
       С этого дня я три недели как проклятый, забывая иногда еду и сон, работал и жил под колпаком у Василия Петровича.
       Забегая вперёд, скажу сразу, чтоб не повторяться, что после долгих мытарств, когда с отчаяния мне хотелось на всё махнуть рукой и уволиться с завода, я всё же нашёл подходящий вариант. Он был шестым по счёту. Все предыдущие были забракованы шефом, а этот он одобрил. А как был доволен Василий Петрович, и говорить не надо.
       Шеф пожал мне руку и сказал деловым тоном:
       - Когда вы закончите деталировку и расчёты, я сведу вас с одним человеком из отдела информации. Он поможет оформить вам заявку на изобретение.
       Я недоверчиво усмехнулся.
       - Да, да! Ваш труд заслуживает патента, и когда вы его получите, то другими глазами взгляните на мир и на себя.
       Уважительным человеком был шеф и уважаемым, приятно вспомнить! Со временем мне всё чаще приходит мысль, что он лукавил и не раскрывал свои карты, когда обсуждал мои изыскания. Я почти уверен, что идея окончательного варианта изначально была у него в голове.

2

       Так волей обстоятельств я оказался в одной упряжке с Василием Петровичем, и пришло время сказать, что это был на редкость дотошный субъект. «Дятел Колотушкин» - так прозвали его в цехе.
       В первый же день он показал мне оборудование своего участка, станки, склад и само собой те злополучные стропы, соединением которых я был обязан теперь заняться. Познакомился я и с бригадиром, толковым мужичком, с которым быстро нашел общий язык.
       Каждый день Василий Петрович желал знать, как подвигается наше дело, в чём мои затруднения и в каждой мелочи стремился помочь и услужить. И не только этим интересовался он. Моя личная жизнь стала предметом его внимания: откуда я родом, из какой семьи, где учился и работал, каковы условия жизни в общежитии, велико ли моё жалование и так далее.
       И был щедр на советы житейского свойства. Однажды, чтоб от него отвязаться, я в сердцах сказал, что в моей рабочей комнате на семь человек только два телефонных аппарата, и все на одном номере.
       - Хм, это нехорошо, - почесывая за ухом, в задумчивости проговорил он.
       Я знал, что с телефонами на заводе было очень строго и радовался тому, что он споткнётся на моей просьбе. Тем не менее через два дня к нам пришёл телефонный мастер и поставил мне на стол аппарат с отдельным номером. Это стало для конструкторов событием - разговоров было на несколько дней.
       Его опека раздражала меня. Я старался быть с ним как можно сдержаннее, его же косноязычные рассуждения, наоборот, становились всё откровеннее. Зачем, спрашивается, он признался, что является самоучкой и совсем не разбирается в расчетах?
       Каким же путём он стал начальником участка, не имея образования? Уж не подковёрной ли вознёй? Но бригадир сказал мне – отнюдь нет, а благодаря обязательности и природной сметке. Петрович надёжен, как никто, отзывался о нём начальник цеха.
       Вскоре он начал чуть ли не заискивать передо мной и этим вгонял меня в краску – становилось неловко и за него, и за себя. Сложно было понять, чем я заслужил неумеренное почитание с его стороны. Пусть он и неуч, рассуждал я, но и мне нечем гордиться, ведь производственного опыта у меня не было. Общение с ним и с бригадиром серьёзно расширило мой технический кругозор.
       Моя инженерия далась мне без особых усилий; я приобрёл её как бы само собой, как нечто неизбежное, через что мне надлежало пройти по окончании школы. Учась в университете, я, хоть зачастую и жил впроголодь, и был вынужден подрабатывать на стороне, что отнимало время, которого и без того ни на что не хватало, но умел без проблем сдавать зачёты и экзамены, а моя дипломная работа была даже названа среди лучших в выпуске.
       Будущее не слишком тревожило меня, да и как оно могло тревожить, если состояло из мечтаний и ни на чём не основанных надежд. Оно располагалось где-то в неопределённой дали, и никак не было связано ни с тем, чему я был научен, ни с тем, что окружало меня на заводе.
       О том, что представляет собой большой завод, у меня были смутные представления, таковыми они и оставались. На каждом шагу я убеждался в том, что любой производственник со стажем, будь хоть тот же Колотушкин, мог дать мне сто очков вперёд. Он и ему подобные, казалось мне, были на своём месте, чего о себе я бы не сказал.
       В конструкторский отдел меня привёл случай. Нельзя сказать, чтоб работа тут доставляла мне радость. Какое там! Скучновато, знаете ли. Но если вдуматься, то чертежи и расчёты – это наиболее подходящий вид деятельности для рассеянных мечтателей, как я.
       Мне было двадцать три года – возраст без твёрдых ориентиров, когда кажется, что отпущенного тебе времени хватит на всё, когда время не считается драгоценностью и потому разбрасывается на пустяки. Если у человека нет наставника, - а моя доля быть одиночкой – то тут уж ничего не изменить. Меня неизбежно будет бросать на различные приманки, увлекаясь которыми, я упущу свои шансы, если таковые представятся, и в конечном счёте потеряю себя.
       По типу личности я неуверенный в себе меланхолик, не склонный прибегать к развязности, чтобы скрыть врождённую неловкость, и озабоченный перспективой неизбежного отупения, если моё бытие будет протекать в том же русле, что протекало вчера и позавчера. Пытаясь взвинтить себя и приподняться над обыденностью, я хватался за книги, которые считаются умными, но, не находя в них нечего утешительного, откладывал их до лучших времён.
       Пустота пребывания в конструкторском отделе и в стенах общежития приводила меня в уныние. Опускались руки, терялось желание что-то изменить в условиях своей жизни, чему-то учиться, читать и думать.
       Разница между мной и Колотушкиным была как раз в этом пункте.
       Я - дитя книжного слова, но не книгочей и не буквоед. Даже в этом отношении я был непонятно кто. Читать я не любил, но жить без книг тоже не мог - покупал их, любил вертеть в руках, рылся в библиотеках и пусть не был избалован жизнью, но не изжил детской привычки витать в облаках.
       Василий же Петрович произошёл от суглинка, навоза и картофельной ботвы и робел поднять голову выше вил и лопаты. Более двадцати лет назад, отслужив в армии, куда был призван из далёкой глухомани, он появился в этом городе, надеясь найти тут себе угол и работу, и по удачному стечению обстоятельств встретил здесь Анну. Они знали друг друга с детства и были, как говорится, на одно лицо, ибо выросли в одной деревне.
       Капа, старшая сестра Анны, работала санитаркой в заводской больнице, а когда вышла замуж, то перебралась из общежития в домик мужа в посёлке, однако её семейная жизнь не заладилась. Несчастья преследовали её: за три года она потеряла свекровь, мужа и малютку-дочь. В отчаянии она написала письмо к сестре в деревню: Анюта, приезжай ради бога, иначе сойду с ума! Анна не заставила себя ждать; без слёз и сожалений она рассталась с немилой родиной, где на десяток домов остались доживать свой век несколько старух.
       Василий и Анна расписались в загсе, и он на полных правах стал хозяйствовать у Капы; его душа и руки истосковались по домашним делам. Жизнь научила его рассчитывать только на себя и на свои силы. В его понимании это означало иметь по возможности собственные продукты питания. Огород, поросёнок, две козы и куры должны быть как минимум.
       Так у них и стало, и всё пошло в рост. Что ни воткнут в землю – куст ли, деревцо, или овощ какой - всё приживалось, цвело и колосилось. Поросята благополучно набирали вес, вымя у коз было до земли, а за несушками не успевали убирать. С пользой они ходили и в лес, запасаясь грибами и ягодами.
       Дальше – больше. Неутомимый Василий Петрович обзавёлся моторной лодкой и не ради увеселительных прогулок, а чтоб ловить рыбу, не пренебрегая браконьерством. Вся семья крутилась, как заводная. Для дочерей делались послабления, но девочки были не из ленивых. Капа, забыв о себе, без колебаний положила свою жизнь на благо Анютиной семьи. Жили дружно.
       Домик у Капы невелик. Василий Петрович встал в очередь на жильё, и через годы ему выделили двухкомнатную квартиру. Зимой в ней было тесновато, потому что Капа была с ними неразлучна. Завидущая душа Василия Петровича подтолкнула его к приобретению дома в деревне, неподалёку от города. С этого времени его владения располагались в трёх пунктах земли. Везде нужно было успевать - и он успевал.
       Узнав, что моё детство прошло без отца и матери, он стал неотвязчив. Почему-то он решил, что без его покровительства я пропаду. Я избегал встреч с ним, а его ко мне, как магнитом, тянуло. Я уж было подумал: не с тем ли умыслом он примеряется ко мне, чтоб выдать за меня одну из дочерей, если не обеих сразу.
       Иначе зачем бы ему было распространяться о своей жизни и семье. Первенцем у них был мальчик, который умер в роддоме. Ему было бы столько же лет, сколько мне. Из случайно услышанного разговора медсестер Василий Петрович узнал, что сыночек погиб по небрежности медперсонала. Женщину, виновную в беде, он иногда встречал на улице и подолгу ходил за ней, пока ему не становилось тошно, но он не останавливал её и не заговаривал с ней, потому что боялся греха.

3

       Больше всего он рассказывал мне о старшей дочери. Она училась на первом курсе технического университета, но к весне у неё обнаружились проблемы с математикой. Вроде бы не глупая девка и собой видная, но что-то у неё не получается, сетовал он, зато вот пальчики у неё на удивление быстрые, на конкурсе машинисток она даже взяла приз.
       Его огорчение состояло в том, что она не смогла сдать экзамен; хотя зимнюю сессию закончила благополучно, без хвостов. Он не понимал, почему так. Труднее, что ли, стала математика? Теперь её ждёт в сентябре переэкзаменовка; значит, всё лето у семьи испорчено. Её математика была ему, как гиря в кармане. Он не мог придумать, как помочь ей подготовиться, чтобы хоть как-нибудь закрыть этот предмет и подвести черту под учебным годом.
       Почёсывая свой морщинистый лоб, он думал о чём-то трудном. И о том, что он надумал, доложил мне мой шеф Пётр Андреевич, который, к моему удивлению, стал ходатаем по делу Василия Петровича.
       В один прекрасный день шеф поднялся в мою комнату на четвёртый этаж и с загадочным выражением лица направился к моему столу. Я встал, он пожал мне руку и попросил выйти для разговора в коридор.
       Мы расхаживали взад-вперёд от одного лестничного спуска до другого, и во время этих хождений он в деликатной форме изложил просьбу Колотушкина.
       Я слушал и не верил ушам. Выяснилось, что у Василия Петровича с Петром Андреевичем давнее знакомство; первый снабжал второго свежей свининой и рыбой, а теперь просил подыскать кого-либо из молодых инженеров, кто силён в математике, чтоб подготовить его дочь. За достойную плату, разумеется.
       Пётр Андреевич, конечно, оригинал. Он почему-то решил, что для этого дела лучше всего подойду я.
       «Неужели Зуев! - просиял Василий Петрович, как рассказывал мне Пётр Андреевич. – Какое совпадение! Я тоже его имел в виду, но не решался сказать».
       - Да, лучше, чем вы, Олег Иванович, мне никого не найти! – шеф всегда называл меня по имени и отчеству, что до сих пор кажется мне почти невероятным, но так было.
       Признаюсь, такое обращение поднимало меня в собственных глазах! Что и говорить, Пётр Андреевич был дипломатом первой руки!
       Я понимал, что доверительность нашей коридорной беседы фактически исключала возможность моего отказа, и тем не менее стал отнекиваться.
       - Сейчас лето, - продолжал убеждать Пётр Андреевич, - занятия можно организовать наилучшим образом: или у них на квартире, или, если угодно, в деревне! Там изумительные места, уж поверьте мне, Олег Иванович!
       - Как это – в деревне?
       Шеф объяснил:
       - Какой вам смысл прозябать в общежитии, где одни пьянки и ничегонеделание. Цените себя и своё время, молодой человек! Василий Петрович комнату вам предоставит, а ездить туда можно на велосипеде - всего 10 км.
       - У меня нет велосипеда, – сказал я.
       - У него найдётся и не один! - шеф тихо рассмеялся. - Да он вас на худой конец и на своей машине подвезёт, она хоть и старая, но рулит.
       Честно сказать, меня всегда соблазняла возможность кого-либо учить, тем более, девушку. Сердце моё запело. Шеф откровенно мне льстил, и мне не хотелось быть неблагодарным, но смущала ответственность. Оправдаю ли я возлагаемые на меня надежды? К тому же я чувствовал, что за математикой что-то ещё стоит.
       Моя попытка отговориться тем, что я простой инженер, а не математик, да и подзабыл предмет, не имела убедительной силы.
       Пётр Андреевич улыбнулся:
       - Вот вам и случай освежить свою память.
       В конечном счёте сыграло свою роль то, что меня всерьёз интересовало преподавание. Я уже подумывал о том, чтобы уйти с завода, и даже прошёл собеседование в университете на кафедре механики, и там обещали к началу учебного года решить положительно мой вопрос.
       И всё-таки мне не следовало бы соглашаться.

4

       За неделю до этого разговора я познакомился с одной девушкой. Девушка была не совсем обыкновенная – для такого утверждения у меня есть все основания – да и обстоятельства знакомства трудно назвать нормальными.
       Дело было так. Она стояла возле кафе на углу, где Профсоюзная улица пересекалась с проспектом Труда - пожалуй, самое бойкое место в городе. Странным показалось мне её гордое одиночество, как будто она выставила себя на показ в расчёте, что кто-нибудь вдруг зацепится.
       Я приближался к указанному перекрёстку по Профсоюзной улице и, завидев её издали, уже не отрывал от неё глаз. И так загляделся, что, находясь от неё на близком расстоянии, врезался в столб уличного освещения.
       Охнув от боли, я схватился руками за лицо. Крови, к счастью, не было, но удар был чувствительным, на глазах непроизвольно выступили слёзы. Было стыдно, что люди видели, как я поцеловал столб. Кто-то рассмеялся, а кто-то покачал головой и покрутил пальцем у виска.
       Хуже всего было то, что она всё видела.
       Я бросился было в сторону, чтобы скрыться в ближайшем дворе, но, заметив, как моя красавица спешит наперерез мне, остановился. Беспокойство и смех смешались на её лице.
       - Вы ушиблись? Больно?
       Не хватало только, чтоб она ещё добавила:
       - Простите, я не виновата!
       Её огромные глаза были непереносимо внимательны.
       - Как вас так угораздило?
       - Ничего страшного! – в смущении пробурчал я.
       - Немного стёрло кожу! - она тронула пальчиком мой лоб. - Вот здесь!
       - Чепуха! - вырвалось с досадой у меня.
       Она немного отстранилась и с сочувствием посмотрела мне в глаза.
       Уж лучше бы ей было отвернуться или вовсе не подходить ко мне, чем так жалостливо смотреть. В эти секунды я был готов под любым предлогом избавиться от неё, но, не заметив на её лице и тени насмешки, не мог, да уже и не хотел просто так расстаться с ней. Внутренний голос диктовал мне: будешь поленом, если не завяжешь знакомство.
       - Извините! Честное слово, такое со мной впервые! – начал оправдываться я и, чувствуя нелепость своих слов, поспешил обратить всё в шутку:
       - Разрешите представиться - Олег Зуев, Советский Союз!
       - Алина! - обдумчиво, как бы сомневаясь в своём имени, произнесла она.
       - Знакомство нужно как-то отметить, - расхрабрившись, сказал я и сделал жест рукой в сторону кафе.
       К моему удивлению, она согласилась без ложных увёрток. Мы взяли мороженое и сели за столик возле углового окна. От того места, где она стояла на улице, нас отделяла только стекло.
       - Приговорённые! - подумал я.
       Ничто не мешало мне присмотреться к ней. Движения и слова её были осторожны, неопределённая улыбка казалась таинственной, словно она знала, что недолгим будет наше знакомство.
       С этого дня кафе на углу стало местом наших свиданий.
       На первой встрече она спросила, нравится ли мне её имя. Странный вопрос!
       - Имя как имя, - сказал я.
       - Скажи что-нибудь ещё! - не отступала она.
       Я начал выдумывать: мол, имя редкое и какое-то промежуточное.
       - Как это понимать?
       - Ни Алёна, ни Елена, ни Ангелина, ни Аля, ни Аня, но в любом случае лучше, чем Ада.
       - Ада – это почти ад! - нахмурилась она.
       Мне было нелегко с ней. Я не знал, о чём говорить, как себя вести. Прижаться к ней было немыслимо, уж очень она была худенькая, хрупкая, ножки тоненькие, казалось, что при ходьбе они едва касаются земли, при этом острые коленки выписывали замысловатые фигуры, напоминающие восьмёрки. Это хоть и притягивало взгляд, но долго смотреть было тяжело.
       Примечательной была её голова, она заслуживала кисти живописца – узкого овала лицо, сочные губы, тонкий, с едва заметной горбинкой нос и выпуклые печальные глаза. Я никогда не видел таких глаз.
       И ещё одна прелесть - волосы каштанового цвета. Они так меня очаровали, что, не подумав о бестактности, я спросил:
       - Цвет – натуральный?
       - Представь себе – да! Меня все об этом спрашивают.
       - Тебе повезло - не надо красить!
       - Да, не надо! Я во многих отношениях экономичная! - засмеялась она.
       В первые минуты свиданий Алина была оживлена, стараясь быть лучше, чем есть, но запал возбуждения быстро сгорал. Она уставала от меня и замолкала. Она во мне сомневалась; очевидно, я её разочаровывал. Возможно, я был для неё каким-то необразованным охламоном. Наступали тягостные минуты. Не избалованная ухажёрами, она довольствовалась тем, что подкинул ей случай, и временами казалось, что она всего лишь терпит меня.
       Она изучала языки - английский, немецкий и финский. Как тут было не позавидовать! Не сомневаюсь, что, если бы в университете давали японский, она бы и за него взялась. Однажды она даже расхвасталась - этой весной ей доверили обслуживать норвежскую делегацию, и она справилась. Её очень хвалили, хотя ей самой было стыдно за свой английский.
       - Слишком уж она особенная! – думал я.
       Освоить хотя бы один язык по-настоящему мне и во сне не снилось, а она не уставала убеждать меня, что это вполне мне по силам.
       Странно, но факт - меня не интересовало, из какой она семьи, кто её родители. Она, в свою очередь, также не делилась семейными историями. Для меня она была существом, не имеющем корней на земле. Даже фамилия её оставалась мне неизвестной, и я не делал попытки её узнать. Может, она иностранка, изображающая из себя русскую, иногда думалось мне. К этой мысли меня подталкивала её правильная речь. Слишком уж хорошо она владела словом.
       Наши свидания начинались и заканчивались на том самом углу, у кафе, где мы впервые встретились, – так она хотела. Она не желала, чтоб я провожал её до дома, и после каждого свидания с ней я был почти уверен в том, что в следующий раз она не придёт. А иногда я думал, что и она, наверное, думает обо мне подобным же образом и приходит на свидание лишь для того же, что и я, - чтоб проверить своё предположение.
       Слишком уж она была нервная и чувствительная к угрозам окружающего мира. Вся её жизнь протекала в постоянной борьбе с болезненностью своего тщедушного тела. Она заглатывала касающуюся её информацию с напряжением, как горькое лекарство.
       Иногда в её взгляде сверкал тёмный огонёк – это означало, что я сказал глупость или что-то неуместное. Казалось, ещё немного, и она набросится на меня с кулачками.
       Мне оставалось только спрашивать себя: «А что такое я ляпнул? Ведь если обдумывать каждое слово, то и разговор никогда не получится».
       И всё же я стал внимательнее относиться к тому, что говорил.
       Алина жила в мире языков и литератур, много читала, и мне, ленивому пересмешнику, становилось за неё страшно, а за себя стыдно. Я всерьёз опасался: не взорвётся ли её хрупкий организм от умственной и эмоциональной нагрузки, которые она впитывала в себя.
       Иногда в меня вселялся бес, и мне не терпелось подразнить её. Однажды вздумал узнать, как при её начитанности обстоит дело с пониманием прочитанного. Каюсь, не сдержался, хотя и ожидал с её стороны неприятного эксцесса.
       Она же только улыбнулась.
       - Ах, вот что тебя беспокоит! Не переживай! С пониманием дело обстоит неважно и не только у меня. Может быть, в нас срабатывает неизвестный механизм сохранения. Нельзя же всё понимать.
       Я открыл рот от изумления. Умница!
       От неё я узнал о так называемой загадке Шекспира.
       - Как? И с Шекспиром не всё в порядке? - подивился я. - На чём же тогда мир держится? Ну ладно бы Гомер - тысячи лет назад, а тут - семнадцатый век, где-то совсем рядом! Всё же там истоптано и выяснено с точностью до года или даже месяца, как и где он жил и что делал, этот твой Шекспир. Разве чего-то ещё не хватает?
       Оживившись, она с удивительной энергией взялась просвещать меня. Не очень правдоподобно, по её мнению, было то, что Шекспир, создавший в Лондоне шедевры, по возвращению в свой Стратфорд так увлёкся торговлей, что не оставил ни одной поэтической строчки. Экономил, видимо, бумагу и чернила.
       Что мне было возразить? Шекспир, кто бы он не был, вдохновлял её, а я её - нет. Далеки мы были друг от друга!
       Как она будет на этой земле жить, где мало что делается по уму и по совести!
       Волнение утомляло её, порывистость речи сменялась уходом в себя, и она не выглядела веселой, когда возвращалась из своего идеального мира в реальный, то есть ко мне, подобно Золушке, вынужденной после бала, где она танцевала с принцем, переодеваться в подённое платье.

5

       Как ни странно, но общение с Алиной подстегнуло мой интерес к другим девушкам, так что и не удивительно то внимание, с каким я слушал шефа, когда он расхваливал мою будущую ученицу, мол, какая она славная, улыбчивая и добрая девушка.
       Я считал, что занятия должны проходить на нейтральной территории, в читальном зале библиотеки, например. Эта моя мысль оскорбила Василия Петровича до глубины души. Зачем же в библиотеке? У него в квартире есть все условия! Я заупрямился, мне была противна мысль ходить в чужую семью, но Василий Петрович чуть ли не унижался передо мной, что меня так смутило, что я, проклиная свою уступчивость, в конце концов сдался.
       И в тот же вечер после рабочего дня он привёл меня к себе домой, где я познакомился с Надей и с Анной Афанасьевной.
       Надя сразу же разочаровала меня, вряд ли бы я стал с ней встречаться по собственной инициативе. Я чувствовал себя так, будто меня сковали кандалами. Тоже мне - учитель выискался! Угнетали, прежде всего, теснота и запахи чужого жилья.
       А из кухни в это время как раз исходило сложное амбре, создаваемое жареной рыбой, квашеной капустой и кофе. Для меня оно стало сигналом того, что мне придётся здесь плотно отужинать, и, возможно, после рюмочки-другой расположиться с Надюшей на диванчике. Родительские корма шли ей впрок, но пышность её форм в сочетании с бросающейся в глаза белизной кожи не показалась мне признаком здоровья, что позже и подтвердилось. Она страдала гипертонией.
       При содействии отца, который умел услужить нужным людям, Надя поступила в технический университет. Но какой, скажите, пожалуйста, из неё мог получиться инженер? Однако отец спал и видел, что старшая его дочь получит высшее образование, и будет работать на заводе, которому он отдал свою жизнь.
       Анна Афанасьевна в этом отношении была более чем спокойна, она простодушно считала, что Надя уже достаточно выучена – школа и техникум - и что большой учёности ей в жизни не потребуется. У неё самой было за плечами всего четыре класса, и она не забывала время от времени напоминать, что вот же у неё нет образования, а живёт она с семьёй не хуже людей.
       Моя ученица, как я заметил, чувствовала себя ещё нервознее, чем я. Неуверенная улыбка блуждала по её круглому лицу, на щёчках нервно играли ямочки, этакие кратеры на лунной поверхности - ещё немного, и они не выдержат, лопнут от напряжения.
       Василий Петрович хотел, чтобы мы занимались каждый день. Дочь вспыхнула от возмущения и с надрывом выкрикнула, что она в состоянии самостоятельно подготовиться (хотя не сделала в этом направлении ни шага) и бросила на меня, ища поддержки, умоляющий взгляд. Она сразу поняла, что не увлекла меня. Я встал, давая понять, что не хотел бы быть свидетелем семейной сцены и что мне лучше удалиться. Отец бросился меня успокаивать.
       Остановились на том, что заниматься будем через день. В ближайшие выходные дни Василий Петрович обещал показать мне деревню. Я бы с радостью съездил в деревню, но только не в ту, где Василий Петрович, а он очень хотел, чтоб мы и там не теряли время и позанимались. Это слово звучало у него, как заклинание, и что он имел в виду, так настойчиво произнося его, я уж перестал понимать.
       На следующий день у меня было назначено свидание с Алиной. Она явилась в необычно игривом настроении. Разгуливая по парку, мы весело болтали, и я дивился случившейся перемене в ней. Она даже зацепила меня: не потому ли я так оживлён, что нашёл себе ещё одну подружку. Она почему-то была уверена, что у меня их несколько, и я только тем и занимаюсь, что пополняю свою коллекцию.
       И вдруг тихо, задыхаясь от волнения, она прошептала:
       - Нашим встречам пришёл конец!
       - Почему это? - опешил я.
       - Видишь ли, я тоже недавно познакомилась с одним молодым человеком.
       - Ах, вот оно что! - у меня упало настроение. – Значит, мне отставка?
       - Не тебе, а мне!
       - Как это понимать!
       - А так, что у меня есть сестра, и этот молодой человек с недавнего времени имеет с ней общий интерес, ему теперь будет не до меня. И мне грустно, потому что его имя Олег, а мою сестру зовут Надя.
       Некоторое время я осознавал ребус, представленный мне Алиной. Казалось невероятным, что трепетная Алина, этот одуванчик, и румяная Надя - сёстры. Мне хотелось выругаться. Кто всё это подстроил? Почему же вчера у Василия Петровича я видел только Надю? Алина объяснила – вчера она была с тётушкой Капой в деревне.
       Вот это настоящая фантастика! Вчера - Надя, сегодня – Алина, и так через день, а на заводе – вездесущий папаша! Виват Колотушкиным! Меня окружили со всех сторон, взяли в обхват. Не лучше ли будет мне всю эту паутину решительно оборвать и срочно уехать?
       Алина так трогательно смеялась, видя моё потерянное лицо, что мне стало стыдно за вспышку малодушия.
       - Не будем никому говорить, что мы уже знакомы! - предложила она.
       Этого мне только не хватало – играть в прятки! Но коли разумница Алина так захотела, то пусть так и будет.

6

       В пятницу вечером, как и было обещано, Василий Петрович привёз меня по грунтовой дороге на десятый километр. Вокруг стояли болота и лес. От дороги влево отходила натоптанная дорожка к реке. Деревня располагалась на острове, о чём я был уже предупреждён. Над рекой висел на канатах пешеходный мостик. Всё было как на детском пейзаже – смешно, нелепо и грустно.
       В воздухе висела тишина покоя, какую я до сих пор не мог и представить. Солнце изготовилось мягко опуститься за лес, редкие белые хлопья облаков застыли над островом, и казалось, что домики деревни спустились с этих облаков на землю.
       Особенной должна быть тут жизнь!
       На противоположном берегу, как на выставке, стояли в ряд дома - окнами к реке, числом около десяти. Возле домов - деревья, кусты, за домами - огороды, а за ними – огромный луг на весь остров. Внизу у реки – мостки и лодки.
       Дом Василия Петровича – второй от дальнего конца. Анна Афанасьевна и Капа встретили меня запросто, словно знали меня давно, и каждая старалась высказать мне что-то своё.
       Анна Афанасьевна под стать хозяину хлопотлива и заботлива. Печь и вся кухня, а также уход за скотиной – всё это на ней, так как Капа продолжала работать в больнице. От кухни неотделима еда, здесь её готовят и тут же за большим столом поедают. О пирогах, шаньгах и ватрушках беспокоилась больше Капа, они у неё получались отменные. У Капы тихий, но весомый в семье голос, она внимательная нянька и пестунья своих племянниц.
       Старшее поколение, безучастное к крикливому прогрессу, жило от даров земли, так живут в своих норках лесные зверьки. Совсем не то, что их девочки. Они хоть и не белоручки, но уже изнежены городом, и в первую очередь, это относится к малоежке Алине. Неразлучна она со своими книгами и недугами и смотрится в семье как инородное тело.
       За ужином зашла речь о завтрашнем дне. Алина не переставала меня удивлять. Она предложила поездку на велосипедах по маленькому кругу, как она его назвала, и принялась мне объяснять, что есть ещё средний круг, а также и большой. Малый круг не утомит, всего 12 км.
       У Василия Петровича все велосипеды на ходу, их у него четыре, каждому члену семейства, кроме Капы, по паре колёс. Одна Капа не крутила педали, как девочки ни уговаривали её научиться ездить.
       Она боялась велосипеда. Когда-то муж учил её на нём ездить, и это плохо для неё кончилось. Как нестерпимый ожог остался в её сознании тот эпизод, когда она упала и крепко расшиблась, велосипед оказался на ней, а муж не только не удержал, но вдобавок и сам упал сверху.
       Ударившись лицом о бровку, она перепугалась насмерть, слёзы, кровь и грязь покрыли её лицо, обида и боль затмили свет. Несколько дней она не выходила из дома, стыдясь показаться на люди. И подумалось ей тогда, что муженёк нарочно её уронил, - но нет, не мог он так сподличать, но не очень-то он её и берёг - ей это тоже было ясно.
       А когда его не стало, Капа горевала о том, что виновата была перед ним. Он, должно быть, внушил себе, что не важное у него житьё с ней. Она ведь с ним долго не сходилась, не поддавалась на его уговоры, а потом вдруг стала податливой, потому что - он узнал об этом на стороне - тот, о ком она вздыхала, бросил её и уехал, не простившись.
       Идея Алины о велопробеге не нашла одобрения у большинства, хотя мне она пришлась по душе. Решили отложить велосипеды до другого случая, а завтра, то есть уже сегодня, так как часы пробили полночь, провести день в лесу у реки – другими словами, отдохнуть на лоне природы, не забывая при этом математику.
       Однако, пора расходиться по спальным местам. Хозяевам вставать рано, в пору и не ложиться, ну а молодёжь может немного понежиться.
       Я пожелал спать на сеновале. Анна Афанасьевна приготовила мне знатную постель: ватный матрац, цветастая простыня, большая подушка, а сверху – другая простыня, шерстяное одеяло и в ноги хозяйский тулуп - ночью холодно будет.
       - Очень ты задумчивый, парень, - озабоченно, но как бы мимоходом проговорила она, взбивая подушку, - долгой тебе покажется жизнь. Забудь хоть здесь всё, отдыхай, будь как дома!
       А был ли у меня когда-либо дом? Я как гастролёр, где голову приклоню, там и дом.
       Несмотря на усталость, я не ложился и продолжал сидеть в проёме двери, свесив ноги на лестницу.
       Откуда-то сбоку подошла Надя с листком бумаги:
       - Посмотри! Алине интересно, что ты скажешь.
       - Что это?
       - Её стихи.
       Нет, это не стихи, это настоящая провокация. Но чья? Зачем брать листок в руки, если я ничего не понимаю в поэзии? А может, это и к лучшему, что не понимаю, - с меня и спрос никакой. На то и белые ночи, чтобы стихи читать!

         Знают птицы, что ждут их
         голубые озёра,
         водопады и горы,
         склоны, в зелень одетые.
         Знают люди, что где-то
         есть дворцы и фонтаны
         и поют на платанах
         птицы синего цвета.
         Птицы верят, что люди
         в этом царстве озёрном
         прямо в гнёздышки зёрна
         поднесут им на блюдце.
         Люди верят, как дети,
         что придёт просветленье,
         души вылечит пенье
         синих птиц на рассвете.

       - А где продолжение? - спросил я, пряча листок в карман.
       - У неё всё стихи не окончены, посочиняет и бросит, – сказала Надя. - Накопилась целая тетрадь. Хочешь, принесу?
       - Не надо! Без её согласия - нехорошо!
       - Тогда отдай этот листок!
       - Попробуй, возьми!
       Надя прикусила губу. Я молчал и ждал, когда она уйдёт, а чего ждала она, я не знаю. Непонятно, зачем она пришла. Неужели, чтоб подняться ко мне? Ого! Да за нами же следили изо всех щелей. Я не убирал ног с лестницы, так что подняться ко мне она не могла. Немного постояв возле меня, она чуть было не осмелилась присесть на лестницу, но, видимо, испугалась, что эта ветхая конструкция переломится, и тихо исчезла.
       Как тут после этого спать! Шальные мысли пошли гулять в моей голове - не пойти ли мне, крадучись, к реке, может, она там, как русалка, сидит под кустом и ждёт. Эта мысль вдохновила меня: осмотревшись, я сделал осторожную попытку спуститься по лестнице на одну перекладину. Смотрю - в окне лицо Анны Афанасьевны. Я поднялся обратно, и она из окна пропала. Умора, да и только. Да ну вас всех к лешему!
       Я оттолкнул от себя в сторону верхний конец лестницы, и она, с шелестом скользя по стене сарая, упала в траву.

7

       До намеченной поляны путь оказался не ближним. Когда идёшь без желания, то утомление наступает от порога. К тому же я почти не спал, и в голове стоял унылый гул.
       Василий Петрович нёс большую клетчатую сумку с продуктовым набором. В ней были уложены хлеб, яйца, колбаса, огурцы и редиска из парника, лук, укроп, салат и, само собой, ватрушки, банка с малиновым вареньем, термос с чаем – на какую это прорву! Мне доверили нести сумку с вещами, тоже объёмистую, но сравнительно лёгкую.
       Тропа, по которой мы шли, постоянно терялась.
       - В какие дебри мы идём? – пытаясь шутить, спросил я.
       - Не бойся, здесь нельзя заблудиться, – сказал Василий Петрович, - справа - дорога, слева - река, впереди - ручей. Места тут хоть и много, но у меня всё в памяти.
       Это у него всё в памяти, а меня глубина леса, если она не измерена шагами, настораживала.
       - Вот, считай, и пришли - за этим ручьём поляна, - предупредил Василий Петрович, когда мы заскользили по глинистому склону оврага среди молодого ельника.
       И действительно, скоро он вывел нас на свет, дал кучу наставлений и ушёл - ему некогда прохлаждаться, есть дела в городе! Поляна мне понравилась, но Надя сказала, что дальше по реке есть ещё одна, получше этой.
       - Будем радоваться жизни, раз уж нас к этому обязывают! - выкрикнул я, чтобы слышали все: и девочки, и лес, и ветер - и с шутовской важностью уселся на поваленный ствол дерева, держа в руке учебник математики.
       Не взять его мы никак не могли, нас бы не поняли.
       Притихшие при нашем появлении птицы снова приступили к своей перекличке. Ветер слегка тревожил верхи деревьев. Поляна была плотно окольцована лесом, лишь с юго-востока имелся выход к реке, туда я и смотрел, потому что смотреть больше было некуда – а там, в просвете, виднелось уходящее вдаль болото заречья.
       Мы спустились к реке пробовать воду – ого, ледяная! Но я был уверен, что не удержусь от бахвальства и захочу показать своим подругам, как умею плавать. В любом случае мою голову требовалось освежить.
       Ровное течение реки примиряло с жизнью. Но всё же тревожил ход времени, мы уже больше часа в лесу, а положительные эмоции, на которые можно было бы рассчитывать, не проявлялись. В самом деле, почему ж мы не поём?
       Сёстры, как и я, тоже не знали, чем заняться. Из нас троих кто-то был лишним. Стали играть в карты, но Алине быстро надоело. Она достала английскую книжку и стала читать. Я пристроился читать вместе и просил её, чтоб она подсказывала мне перевод. Она смеялась над моим произношением.
       Моё положение было достаточно нелепым. Надя смотрела на меня так, будто увидела впервые. Возможно, родитель намекнул ей, чтоб она шире раскрыла глаза и не капризничала: не хочу репетитора, сама справлюсь!
       Я предложил ей заняться решением задач. Она нехотя согласилась, ради того, видимо, чтоб было хоть чем-то отчитаться вечером перед отцом. С трудом разобрали три задачки, не очень сложные, но и от них у неё испортилось настроение.
       Она взмолилась: достаточно на сегодня, хватит! Я не видел смысла мучить её. Было ясно, что ничего у нас с математикой не получится. А раз так, то пусть сама придумывает, как ей быть дальше.
       А что я ему скажу, если он спросит? Он же обязательно спросит. Мне будет стыдно врать ему в лицо, но по моему уклончивому ответу, он должен будет понять, что день, на который он так рассчитывал, прошёл для Нади впустую.
       Солнце поднялось в зенит, стало жарко. Надя не спешила скидывать платье - мухи закусают, и, поймав комара, добавила – и комары тоже. Затем она принялась уговаривать Алину раздеться за компанию с ней, та отказывалась из-за боязни сгореть на солнцепёке, а потом стала утверждать, что загар к ней не пристаёт. Я прекрасно понимал, что она стесняется показать мне свои кости. Мне по-настоящему было жаль её.
       - Глупости выдумываешь - загар не пристаёт! - вдруг заявила Надя и стала обнажаться. -Не пропадать же солнцу, надо взять, пока есть. Её прелести, сияющие белизной, так и выпирали из-под эффектного цветного бикини.
       Устроившись поудобнее, она легла на бок и, забрав у меня учебник, сунула его под голову:
        - Полежу на формулах, может, поумнею
       Существуют неписанные стереотипы поведения, глупые, но тем не менее живучие: наткнулся на змею – убей её, хотя это безвредный уж; вышел в поле – нарви цветов, хотя, пока ты несёшь их до дома, они завянут; встретил женщину – постарайся соблазнить её, даже если она тебе век не нужна, да и ты ей, наверняка, противен.
       Вот и я без особой надобности задумал устроить костёр. Разве может быть пикник без костра! Костёр всех объединяет, он становится центром внимания, все будут заняты им - есть к чему приложить руки. Девушки, проявив легкомыслие, дали согласие. Правда, Алина немного поморщилась, прежде чем кивнуть мне головой, и, видимо, в душе не одобряла мою затею.
       Получив свободу действий, я энергично принялся за дело. Сушняк был разбросан повсюду, с этим проблемы не было. Важно было выбрать удобное место, и в этом отношении у меня имелся некоторый опыт. Посреди поляны темнел круг прошлогоднего огнища, порядочно засыпанный прелыми листьями и хвоей. Тут же валялись ржавые консервные банки и расплавленные в огне бутылки. Трава ещё не затянула это безобразное пятно.
       Старое огнище было лучшим местом для костра, здесь разведение огня безопасно для леса, да и солнце не заслонялось деревьями. Всё это так, но мне было противно разводить костёр там, где было нечисто.
       Я нашел другую площадку – чуть ближе к реке, на границе с тенью и неподалёку от тонких невысоких сосен, вклинившиеся в поляну. Здесь возле камня, ребром торчащего из земли, земля была покрыта подстилкой из иголок и усеяна шишками. Расстояние до сосен, насколько я понимал, было достаточным, чтоб не повредить их огнём.
       Девушки одобрили выбранное мной место; тонкости вопроса их не интересовали. Аккуратно сложив небольшой домик из сухих веточек и сучков, я зажёг огонь, и костёр разгорелся. Оценив размеры пламени, я убедился, что сосны не пострадают. Для полной безопасности нужно было лишь зачистить подстилку вокруг костра до голой земли, создать как бы мертвую зону для огня, но, прежде чем это сделать, я решил нарубить сухих сучьев и веток и, взяв топор, зашёл в лес.
       Через несколько минут за моей спиной раздались испуганные крики:
       - Олег! Скорей сюда! Костёр!
       Сердце ёкнуло. Что костёр? Я, кажется, уже знал, в чём состояло дело, как будто ждал этого, и, выскочив на поляну с охапкой сушняка, сразу же увидел последствия своей ошибки. Огонь уже осваивал подстилку, которую я собирался зачистить.
       - Смотри - горит! - паниковала Надя.
       Как заворожённый, я смотрел на огоньки, которые, нежно лизали подстилку и стлались по ней вширь, - смотрел и не двигался. Что это было за оцепенение?
       Между тем огонь, подкравшись к стволам сосен, остановился – препятствием ему служили бугры корней. Ну, и ладно – ничего страшного не произойдёт! И я начал деловито затаптывать тлеющую подстилку и отгребать её к центру костра.
       И тут произошло почти невероятное - с реки дунул ветер, и как будто кто-то чиркнул спичкой. Пламя широко вспыхнуло, и разом поднялось, схватившись за нижние ветки сосен. Оранжевые язычки, перескакивая с ветки на ветку, побежали выше. Я остолбенел от неожиданности и испуга. Всего лишь мгновение, а огнём уже охвачены два деревца. Что я наделал, преступник! Вот так и разгораются пожарища и войны!
       Подстилка под ногами ожила и разгорелась с новой силой, всё шире становился её огненный контур, казалось, что загорелась земля. Словно током ударило меня, во мне встал такой ужас, что боязнь огня осталась где-то позади, – нет, я не уйду отсюда! Сгорю, но не отступлю! И думая об этом много лет спустя, я почти уверен, что сгорел бы, если бы не победил. Да и к чему мне было бы жить, если бы я струсил!
       Я знал, что делать, как будто с этим родился, и бросился с топором к горящим соснам, чтобы рубить их. Жар был невыносим. Повалить их на землю и оттащить к середине поляны! А я ведь ещё не хотел брать с собой топор, не понимал, зачем он будет нужен, но Василий Петрович убедил - без топора в лес не ходят, мало ли что. Он и рукавицы дал, да только не до рукавиц мне было - не чувствуя боли, я хватался за горящие ветви и откидывал их. Спасибо Наде! Она живо сориентировалась, нашла рукавицы и натянула мне на руки. Бедные мои руки!
       - Девочки – воду! Носите воду!
       Девчонки и без моих воплей старались изо всех сил, бегая к реке и обратно. И котелок для варки чая пригодился - что бы мы делали без него! А большая клетчатая сумка, набитая провизией, как она оказалась кстати! Вытряхнув из неё содержимое, я бросился с ней к реке, вбежал в воду, зачерпнул почти доверху и не в силах поднять потащил её волоком. Девочки подхватили сумку за ручки, а я орудовал котелком, черпал и плескал на всё подряд, что горело или тлелось. Мои милые девчонки! Они вдвоём таскали в сумке воду, а я рубил, затаптывал, заливал.
       Мокрые с головы до ног, мы перепачкались в земле, пепле и копоти. На мне местами зашаяла одежда. Алина, не растерявшись, плеснула на меня из котелка. Наше счастье, что борьба с огнём продолжалась недолго, ещё немного – и нам бы не выдержать.
       Но сколько мы пережили за эти минуты, как повзрослели!
       Наконец пламя было сбито, и угроза большого огня миновала. Но я долго не мог поверить, что он побеждён, и вертелся возле дымящихся веток и деревьев, как одержимый, таскал воду и заливал вспыхивающие то тут, то там язычки пламени и дымящиеся ветки. Везде мне мерещились дым и пламя, огонь стоял у меня в глазах, пар казался дымом, и я не успокоился, пока не затоптал и не залил половину поляны.
       - Олег, всё! Всё! Остановись, хватит, успокойся! - кричали почти в истерике девчонки, хватая меня за руки.
       Опустошённый, я упал в траву, ладони мои были сплошная рана. Рядом опустилась Алина, её губы прикоснулись к моей щеке, она легла рядом, и, вглядываясь в мои опухшие глаза, шептала:
       - Ты не струсил... ты смог!.. Милый, тебе больно?
       Обессилевшая, растерзанная Надя, обхватив колени, сидела неподвижно - лицо её было сковано отрешённым молчанием, губы поджаты, пухлые пальчики рук туго сплетены. Не выдержав приступа душевной боли, она разрыдалась.
       Мы были одни в целом мире, и этот мир на какой-то жуткий миг вселился в нас. Мы понимали, что происшедшее останется с нами навсегда, и сидели, опустив в безнадёжности головы и руки. Но постепенно всхлипывания прекратились - девочки притихли, я тоже молчал.
       Первой спохватилась Алина. По её команде мы стали спешно собираться, побросав вещи и провизию, не разбирая что куда, в грязные сумки, и заторопились уйти от обожженных сосен и от реки, свидетельств моего позора.
       Удивительно быстро, как мне показалось, мы вышли на дорогу. Мне необходимо было как можно скорее попасть в город, а там уже отправиться со своими ожогами в больницу. Девочки настаивали на том, что нужно ждать попутной машины, правда, по этой дороге мало кто ездил. Я не мог стоять на месте и твёрдо заявил, что пойду пешком.
       - Ты что? Не дойдёшь! – плакала Надя.
       - Почему это я не дойду? А если будет попутная машина, то она и подвезёт.
       Алина хотела идти вместе со мной. Зачем это? Нет, нет и ещё раз нет! В этом нет необходимости, я хожу быстро, ноги меня ещё не подводили, ничего со мной не случится, не надо за меня переживать.
       Девочки были в слезах.
       Уже отойдя от них на некоторое расстояние, я вдруг почувствовал, что добраться до города будет нелегко. Солнце нещадно било в обожжённое лицо – вот где мука! Я оглянулся назад.
       Надя и Алина стояли на дороге. Я поднял руку, они замахали мне в ответ. Две маленькие девчонки, сёстры и подруги по несчастью! Неожиданно к глазам подступили слёзы. Я уже знал, что ухожу от них навсегда. Я не хотел так бездумно жить, как жил до этого дня.