Публичная казнь

Я стою на нелепом подиуме, сооруженном из гнилых досок. Эта конструкция кажется мне крайне ненадежной, поэтому я боюсь лишний раз двинуться с места.  Мои руки сами по себе теребят нижний край старой футболки грязно-серого цвета, которая висит на мне, словно мешок на обезображенном пугале.

Толстый мужчина с треугольным громкоговорителем забирается на подиум. Гнилая доска, на которой я стою, странно дрожит.

– Здравия желаю, дорогие гости! – орет толстяк. – Все вы знаете, что эта девчонка – я хотел сказать низшее отродье – посмела совершить ужасное преступление. Нас, как самых благочестивых граждан этого города, не устраивает такое положение дел. Я, как представитель сообщества по искоренению преступности, имею честь привести в исполнение приказ о наказании этого отродья.

Из толпы слышится одобрительный гул. Тут около сотни… нет, около тысячи человек. Я и не знала, что в нашем городке наберется так много. Они в предвкушении облепили «подиум» со всех сторон, словно ждали этого момента всю свою жизнь.

– Итак, дорогие друзья, согласны ли вы, что это грязное отродье заслуживает самого ужасного наказания?

Толпа гудит с еще большей силой. Мои разбитые коленки трясутся так, что, кажется, еще чуть-чуть – и они не выдержат всего этого груза.

 – Так восстановим же справедливость! – довольным голосом продолжает толстяк. – Ну что, отродье, сможешь сказать что-то в свое оправдание?

Он вцепляется в мое плечо своей гигантской лапой. Боль такая сильная, что я неосознанно пытаюсь отшагнуть назад. От этого он лишь усиливает хватку.
Толстяк наклоняется к моему лицу. Я чувствую отвратительный смрад, доносящийся из его рта, полного гнилых, уже почерневших зубов. Поросячьи глазки самодовольно сверкают, рассматривая мое обезображенное лицо.

Из толпы сыпется шквал обвинений.

- Убийца! Чудовище!

Я не произношу ни звука.

Я молчу и тогда, когда он усаживает меня в жуткое кресло, от которого воняет чьей-то запекшейся кровью. И когда он привязывает меня к нему так, что мне становится тяжело дышать. Грязная веревка впивается в живот. Хорошо, что я уже несколько дней не ела, иначе бы вся еда вывалилась наружу. Хотя, кто знает, возможно, это бы напротив порадовало «зрителей».

Я молчу, потому что их невозможно переубедить.
 
Он режет мои пальцы, один за другим. Ржавыми садовыми ножницами. Я уже настолько привыкла к боли, что у меня нет сил даже кричать. Я чувствую, что теряю кровь. Понимаю, что теряю всю свою жизнь.

Но я молчу. Я слышу шум сотен фотоаппаратов, фиксирующих все, что происходит на этом гнилом подиуме. Интересно, что они будут делать с этими фотографиями? Повесят над кроватью и каждый вечер будут любоваться ими и радоваться, что добились справедливости? Или будут показывать их своим внукам и с гордостью рассказывать, что поучаствовали в наказании самого страшного преступника?

Толстяк что-то кричит, но у меня не получается разобрать слов.

В глазах все расплывается. Я пытаюсь разглядеть их, эти лица, целую толпу лиц этих борцов за справедливость. Кто-то улыбается, мечтая о безопасном будущем без преступности. Кто-то в ужасе прикрывает рот рукой. Кто-то с полным безразличием в глазах не отрывает взгляда от своего фотоаппарата…

Выделяется из толпы лишь одна женщина. Она пристально смотрит прямо на меня, не отрывая взгляда ни на секунду. На ее лице читается спокойствие и хладнокровие. Черные глаза с наслаждением следят за моим лицом, искаженным болью.

Внезапно все исчезает.

Перед глазами только темнота и неизвестность. Неужели, это конец? Наконец-то все закончится?

В темноте мелькают знакомые образы, хаотично всплывающие в памяти.
Небольшой деревянный домик – местный магазинчик, куда мать каждое утро отправляла меня за молоком. В нем – обыкновенная тишина и гладь, о которых я уже и позабыла. Вот я наливаю молоко в стеклянную бутылку – одну и ту же, я всегда прихожу со своей. Еще очень рано, и поэтому очень темно. Кто-то еще не проснулся, а кто-то еще даже не ложился. Я говорю о тех, кто не просыхает до самого утра и всю ночь шатается по улицам.

Трое – долговязый парень с грязными волосами до плеч, худощавый школьник с сигаретой в зубах и толстяк – тот самый толстяк, что вершит правосудие. Они трое и я одна – все мы повстречались в тихом переулке, еще не проснувшемся после дождливой ночи.

Разбитая бутылка. Молоко смешано с кровью. Разодранная одежда. Больно. Больно и страшно.

Солнце уже стояло высоко над горизонтом, когда я, держа окровавленный осколок от разбитой бутылки убегала от трех тел – два из них не двигались, одно кричало мне в след угрозы. Прохожие отскакивали от меня, будто я – исчадие ада.

Потом – какой-то сарай. Сколько времени я уже там? Час? Неделю? Месяц? По очереди они заходят ко мне. Их много, и я совсем не помню их лиц. Размытые образы, огромные тела, которые, почему-то, не добивают меня, а только продолжают мучить.
 
Яркий день, незапертая калитка, и я бегу. Бегу домой, к маме. Хоть и без молока, но живая, живая!

На меня оборачиваются незнакомцы. Одни перешептываются, другие кричат. На стенах я замечаю вывески о серии убийств. На вывесках висит моя фотография с грозным словом «Разыскивается!».

Я добегаю до дома. Внутри, сложив руки на пустом столе одиноко сидит женщина. Она не говорит ни слова. Она лишь пристально смотрит на меня своими черными глазами.