Первоклассник

      Перед тем как покинуть директорское кресло в городском музее, мама привела меня во вверенное ей учреждение, и этого одного визита было мне достаточно, чтобы сказать:
      - Прощай, прощай! Сюда я больше не вернусь.
      В тот жаркий июньский день мне исполнилось семь лет. Осенью я пойду в школу.
      Музей размещался в рыночной церкви, кресты с которой были сняты. Здесь когда-то был дом Бога, в котором люди, отряхнувшись от суетного, пытались обрести себя в мире и в вечности.
      Помню, как мама долго возилась с двумя тяжёлыми замками на церковной двери. Войдя внутрь, мы окунулись в прохладу затхлого воздуха.
      Слева от входа в полный рост стоял большой медведь. Как радушный хозяин он держал в лапах поднос с раскрашенными плодами земли и словно бы приглашал:
      - Милости прошу, входите! Рад вас видеть! Будьте как дома!
      Мама заранее предупредила о медведе, чтоб я не пугался, и вот мы, взявшись за руку, подходим к лохматому зверю.
      - Не бойся – он не живой! Это - чучело, внутри у него опилки, - говорит она приглушённым голосом.
      С замиранием сердца я смотрю на грязно-бурую шерсть и оскал зубов зверя. В его маленьких стеклянных глазках мерцают недобрые блики.
      Затем она в двух словах знакомит меня с музейной экспозицией и, оставив меня наедине с ней, скрывается в комнате, обклеенной поверх обоев плакатами наглядной агитации, типа «Родился сам – помоги другому!»
      Без особого интереса я несколько раз обошёл музей, стараясь не смотреть на медведя. Теперь бы мне были интересны предметы крестьянского быта, среди которых я вырос, а в то время был к ним равнодушен. Лишь чучела животных и птиц привлекли мое внимание. Жаль было загубленных птичек, которые пылились здесь в полумраке.
      Высота и гулкость пространства над головой сковывали меня, от холодных кирпичных стен пахло сыростью и извёсткой. Из головы не выходил медведь, мне казалось, что он наблюдает за мной. Поскорей бы выбраться наружу, где воздух и солнце!
      Через час мать управилась со своими делами, и мы пошли на рынок, в торговые ряды. Там я получил в руки кулёк пряников, которые очень любил, и книжечку сказок.
      К первому сентября книжку нужно прочесть, сказала мама, и сказано это было таким тоном, что если книжка не будет прочитана, то в школу меня не возьмут. Зачем она это сказала, я не знаю. Читать я уже давно научился, а несколько книжек с картинками, какие имелись дома, знал наизусть.
      Не затруднила меня и новая книжка. Сказки мне понравились, только самая последняя напугала. Она так и осталась для меня самой страшной сказкой детства.
      Судите сами.
      Жил когда-то мужик с бабой, а в лесу по соседству жил медведь. Наведался медведь как-то к мужику и видит - всё у того обустроено: в хлеву му-му и бе-бе, в поле – рожь, в огороде - репа, по двору гуляют ко-ко и кукареку.
      Медведь обзавидовался:
      - Разжился ты, я смотрю, а у меня как не было ничего, так и нет ничего. Что в лесу найду, тем и живу.
      - Тебе разве мало? – отвечает мужик. - В лесу всё есть!
      - Зимой не много чего! - ворчит медведь.
      - Зимой же ты спишь.
      - Пососал бы ты в берлоге лапу, не так бы разговаривал.
      - И мне нелегко, приятель, с утра до вечера маюсь, как каторжник.
      - Подари мне кукареку для веселья! – стал просить медведь.
      - Зачем? Он тебе без пользы будет, а мне нужен для дела.
      - Какое ж у него дело?
      - Первое, чтоб ко-ко хорошо неслись, а ещё он мне погоду сказывает.
      - Как это?
      - А вот так: кукарекает в дождь - значит, скоро распогодится, встанет по осени на одну ногу – быть морозу, а если уж запоет на крыше – погода долго не изменится.
      - И мне он будет погоду сказывать.
      - Ты же сам знаешь.
      - Мало ли, что знаю! Вдвоём лучше знать.
      - Надо его спросить, - говорит мужик, - захочет ли он у тебя жить.
      Спросили. Петух ответил, что ему и тут хорошо, а от добра не ищут добра.
      Медведь недоволен:
      - Что ты его, глупого, спрашиваешь, не его дело рассуждать! Где старшие укажут, там и должен жить. Ну хоть до осени отдай мне его!
      - Ну, отдам - так он же всё равно улетит.
      - Если улетит, то и пускай летит, а ты его мне отдай!
      Мужик всё равно упрямится.
      Тогда медведь придумал:
      - Давай устроим состязание! Кто победит, того и петух.
      - Как с тобой состязаться, ты такой большой!
      - А ты изворотливый и хитрый!
      - Что ж, посмотрим, кто кого! - согласился мужик.
      - Увидим! - ответил медведь.
      - Только ты, соседушка, по-честному!
      - Тебе ли это говорить, сосед!
      - Уж не сердит ли ты на меня?
      - Никак нет! – заверил медведь.
      Расчистили они поляну и в первый день бросали друг в друга чурбаки. Мужик увёртывался и остался невредим, а медведя один раз задело, но это не стали считать. Ладно, ничья!
      На другой день бегали они вокруг поляны. Кто кого догонит до заката - тот и победитель. С утра - мужик за медведем, а с полудня - наоборот. Были уже сумерки, когда медведь схватил мужика за плечо, но мужик закричал, что солнце уже зашло. Медведь спорит - не зашло! Оказались оба правы: с медвежьего роста смотреть - не зашло, а с мужикова роста - зашло. Уступил медведь, снова ничья.
      На третий день сошлись они врукопашную, и через малое время начал медведь пригибать мужика к земле, гнёт его и гнёт - мужик и распрямиться не может. И подумал он: уж не хочет ли зверь его задрать, кто же знает, что у него на уме. А медведь всё давит и давит. Согнул мужика в дугу, борода уже в земле. Вывернулся всё же мужик, но упал - в глазах темно, надо сдаваться. Не бывать этому! И схватил топор.
      - Вон ты как! - изумился медведь.
      - Да, вот так! - рассвирепел мужик и отрубил зверю лапу. Взвыл медведь и убежал в лес.
      Видит мужик, что неладно дело, да уж не исправить! Взял он медвежью лапу, принёс домой, ободрал шкуру и поставил мясо варить. А шкуру отдал бабе.
      - Жена, пряди шерсть, пригодится!
      И баба села прясть.
      Медведь долго ревел в лесу, не зная, как своему горю помочь. Потом сделал себе ногу из липы, взял в лапы дубину и пошёл к людям.

                Скрип, нога моя, скрипи,
                Да обиду людям возвести!
                Ох, хо-хо!
                Уж по сёлам все спят,
                Хуторяне тоже спят.
                Ох, хо-хо!
                Огонёк один в ночи горит!
                Это баба та не спит.
                Ох, хо-хо!
                Шерсть мою она прядёт,
                Кость мою мужик грызёт.
                Ох, хо-хо!

      Мужик с бабой услыхали, спрятались в подполье.
      - Загрызу тебя и бабу твою тоже! - взревел медведь и завалил выход камнем. - Дрожите там, пока не сморщитесь! А я тут посижу, отдохну. Ох, хо-хо!
      Этот сказочный медведь представился мне, как живой, как тот, что стоял в музее. Ложась спать, я видел, как он разевает пасть и сходит с постамента. Злобно сверкают его глаза. Для него нет преград, запоры и замки падают, двери открываются. Он выходит в ночь. В лапах у него дубина, он стучит ею и, хромая на липовую ногу, бредёт к нашему дому.
      - Скрип, нога, скрипи!
      Я смотрю на керосиновую лампу, возле которой сидит мама и что-то вяжет. Умоляю её задуть свет.
      - Огонёк один в ночи горит…
      Мне стыдно признаться, кого я боюсь, и выдумываю, что лампа мешает заснуть.
      На стекле лампы висит самодельный абажур из листа бумаги, пожелтевшей по кромке выреза. Мама берет другой лист, вырезает в нём дырку и надевает его на стекло поверх первого листа. В комнате становится темнее. Может быть, теперь медведь не заметит меня. Сжавшись в комок, я слушаю, как он проходит под окнами.
      - Кто же там в ночи не спит?
      И чтоб он не схватил меня, я проваливаюсь в сон.
      Мама записала меня в школу на канале - далеко от дома, но близко от мельницы, где она устроилась работать бухгалтером. В городе было четыре школы, но та, что на канале, была всего удобнее для неё. После уроков она приводила меня к себе в контору, и там, сидя в уголке, я делал домашние задания.
      Её отношение к моей учёбе было очень серьёзным. Сначала - уроки, а потом – всё остальное. Чтение и счёт меня не затрудняли, одно лишь чистописание оправдывало моё хождение в первый класс, и как раз с прописями возникли трудности. Каждый день я должен был выводить нудные завитушки: чёрточки, петельки, кружочки. Глядя на мои каракули, мама сердилась и заставляла переписывать. Мне было обидно до слёз.
      А время было трудное – минул лишь год, как закончилась война. Хлеба - не вдосталь, учебники и тетради - не у всех. Мои тетрадки мама сшивала из серой обёрточной бумаги, которую она брала на мельнице. Бумага, которую выдавали в школе, была не лучше.
      Мало было подравнять кромки и сшить листы, надо их ещё разлиновать. Линовала она химическим карандашом. Мне нравилось слюнявить его кончик, тогда он писал синим цветом.
      - Нельзя лизать – отравишься! - окрикивала меня мама, но было смешно глядеть, как она сама, углубившись в работу, нет-нет да и лизнёт.
      Настоящим мучением стала возня с чернильницами и перьевыми ручками. Писать полагалось перьями, о которых теперь никто и понятия не имеет. И не просто ими водить по бумаге, а делать нажимы в нужных местах, чтобы буквы были красивыми. Перья, которые не делали нажимы (их называли «лодочками»), были запрещены – они портят почерк.
      Однако, правильные нажимы давались с трудом, лучше сказать, совсем не получались, а кляксы, напротив, рождались сами собой. На плохой бумаге они же ещё и расплывались, становясь похожими на раздавленных жуков. Просто беда!
      Мама не терпела неряшества в тетрадях. И вот я, несчастный мальчик, вырывал испорченный лист из тетрадки, сделанной её руками, и переписывал его заново. И не дай Бог поставить второй раз кляксу - тут уж утешения нам обоим не было!
      Выполнив уроки, я мчался на мельничный двор, обнесённый высоким сплошным забором с колючей проволокой. Окинув взглядом двор, на котором в грязи стояли или двигались подводы и грузовики, я проникал в высокое каменное здание, бывшее, как и музей, когда-то храмом божьим.
      Меня тут все знали и позволяли находиться внутри, сколько мне заблагорассудится, но подниматься наверх к жерновам было нельзя. И всё же мне удавалось бывать и там, когда кто-либо из мельников брал меня с собой.
      Всё предметы на мельнице были покрыты мучной пылью, а паутина живописно висела белой бахромой.  Мне нравилось слушать, как шумят двигатели и рокочут жернова, глядеть, как трясутся лотки, по которым стекает мука в мешки, одетые, как намордники, на срез лотков. Мне позволяли сунуть в мешок руку - тёплые струйки муки нежно скользили по коже, протекая между пальцев. Удивительное ощущение! Хлеб наш насущный!
      В дощатой загородке и возле неё всегда толпился народ - заказчики, шофера, грузчики и два кладовщика. Кладовщики здесь самые ответственные персоны - за всем нужен глаз да глаз.
      Один раз в месяц на мельнице объявлялся день частника, и тогда множество людей приходило и приезжало со своим зерном - у кого что, у кого сколько. Иная старушенция привозила на убогой тележке каких-нибудь полпуда зерна, а разговоров у неё было вагон. Извольте слушать её жалобы, что ей каждый год не додают муки!
      А жернова между тем крутились без устали, кладовщики чертыхались и суетились в поте лица, весы не знали покоя, мельники снисходительно ухмылялись. Настоящий базар, торжество жизни!
      Но вернёмся немного назад - к первому сентября, к тому дню, когда я стал школьником и благодаря происшествию, случившемуся со мной, прославился на всю школу.
      С утра снарядился идти скучный дождь, не сильный, но на весь день. Торжественную линейку во дворе школы пришлось отменить. Школьники постарше расходились прямо по классам, а первоклассники с родителями оставались в зале на первом этаже и ожидали, что им скажут. Зал небольшой, стояли впритирку друг к другу - было тесно, парко и душно.
      Директриса поздравила детей с началом нового этапа их жизни. Прозвучали добрые слова, взрослые заулыбались и похлопали в ладоши. Кто-то из учителей ещё выступил. Затем гармонист заиграл гимн; все, кто как мог, запели. Этим торжественная часть закончилась.
      Одна из учительниц стала выкрикивать по списку фамилии своих детей и сгруппировала их вокруг себя, затем то же самое сделала вторая учительница, а после неё - и третья.
      Родители покинули школу, а дети остались - три первых класса.
      Уборщица, она же сторожиха, сидевшая за столиком у дверей, энергично затрясла колокольчиком. Нервный захлёбывающийся звук резко ударил мне по ушам. Так вот он какой – этот школьный звонок, сигнал долга на долгие десять лет!
      Мой класс находился на втором этаже. Клавдия Ивановна, учительница, первый урок занималась рассаживанием детей, отмечая что-то в своей тетради. В результате её стараний я оказался без пары и сидел в одиночестве за партой на заднем ряду. Почему так получилось, уж не знаю.
      На перемене мы бегали по коридору и по лестнице. Некоторые из мальчишек хотели выйти на крыльцо, но сторожиха остановила - нельзя, на улице сыро, грязно и холодно!
      Заняться было нечем. Без всякой надобности я набрал воду в жестяную кружку, прикованную цепочкой к жестяному баку с краном, и попил немного. Вода была невкусная, отдавала железом. Что делать с остальной водой в кружке я не знал. Боязливо поглядывая на сторожиху, я вылил воду из кружки в ведро под баком и был рад, что женщина этого не заметила.
      Снова зазвенел колокольчик. В зале началось оживлённое встречно-поперечное движение. Лестница быстро заполнилась детьми, одни – и я, в том числе - поднимались наверх, другие спускались вниз. Несмотря на сдерживающие окрики учителей, на промежуточной площадке, где лестница делала поворот, образовался затор.
      И тут произошло вот что. В тот момент, когда я занёс обе ноги на эту площадку, меня толкнули в грудь. Я вскинул руки, хватаясь за воздух и балансируя какое-то время на кромке площадки, не удержался и опрокинулся навзничь. Раздался чей-то истошный крик. Я бы непременно расшибся, если бы не случилось невероятное.
      Всё произошло в считанные секунды. Непостижимым образом меня перевернуло вниз головой и вверх ногами, я опёрся ладонями в лестницу и, продолжив вращение, приземлился ногами на пол зала. Зашатавшись, потерял равновесие и упал, но тут же вскочил и в растерянности стоял, окружённый детьми, не осознавая, что со мной было.
      На меня смотрели удивлённые и испуганные лица. Ох, и попадёт же мне сейчас!
      Кто-то сказал:
      - Ух, ты! Два раза перевернулся! Это же сальто!
      Клавдия Ивановна, с визгом подскочив ко мне, дёрнула за рукав. Вне себя от испуга и возмущения она готова была разорвать меня на части.
      - Как ты посмел! Кто тебе позволил кувыркаться на лестнице!
      Учителя заволновались:
      - Смертельный номер! Кто этот мальчишка?
      Клавдия Ивановна причитала:
      - Что за ребёнок! Нельзя на минуту оставить! Да и как усмотришь за таким - с виду тихоня, а что вытворяет! С ума сойти!
      Я не очень понимал испуг учителей. Со мной же ничего не случилось! И у меня уже были случаи, когда я мог погибнуть или покалечиться просто так, ни за что, но каждый раз чудом спасался. И теперь не надо бы так уж волноваться.
      Все хотели знать, кто я такой, но Клавдия Ивановна была не в состоянии вспомнить мою фамилию и побежала за списком класса. Я боялся назвать себя, потому что ждал серьёзного наказания.
      Наконец, моя личность была установлена. В зале зазвучала моя фамилия, её коверкали на разные лады, потому что не знали, как её правильно произнести.
      Невольно я стал героем дня. После уроков пришла за мной мама, и ей поведали мои дела. Она не верила и слышать ничего подобного не хотела. Её сын сделал сальто! О чём вы говорите! Тут какое-то недоразумение!
      Затем она стала трясти меня за плечи и строго спрашивать, верно ли то, что обо мне говорят. К этому времени я уже мало-мальски сообразил, как выглядело моё кувыркание со стороны, и со слезами сказал, что это получилось нечаянно. У бедной мамы опустились руки.
      В моем положении проще всего было согласиться с тем, что я невзначай сделал сальто, чем признаться, что меня толкнули. Если так сказать, то начнётся разбирательство, кто толкнул, как это было и так далее, и тогда бы я из героя превратился в жертву, которой чудом не сломали шею.
      На втором уроке Клавдия Ивановна пересадила меня, потенциального камикадзе, с последнего ряда на первый. Теперь я оказался за одной партой с нарядно одетой девочкой и страшно робел, потому что она была очень красивая. Не то что заговорить, но даже взглядывать на неё я решался только украдкой. К тому же меня переполняла серьёзность, которой меня напичкала мама, - нельзя на уроках отвлекаться!
      Моя соседка держалась независимо, показывая своим видом, что её мало интересует тот, кого к ней подсадили. Она внимательно слушала учительницу и делала всё, что та требовала, а я хоть и слушал, но понимал с опозданием и всё время боялся, что сделаю что-нибудь не так. К тому же меня отвлекали косички и бантики девочки.
      Когда урок кончился и началась перемена, Клавдия Ивановна сказала, чтоб я не выходил из класса. Я был этому даже рад, потому что стеснялся показаться в коридоре. Соседка почему-то тоже осталась на месте и вдруг спросила, как моя фамилия. Я назвал. Она не поняла. Пришлось повторить, но она снова не поняла.
      Мне ещё предстояло привыкнуть к тому, что моя фамилия воспринимается не сразу.    Я и сам её по-настоящему не воспринимал! В детском саду меня всегда называли по имени, а в школе вдруг – по фамилии, будто я стал другим. Фамилия звучала, как непривычная кличка. Первые дни я и не откликался.
      - Проснись, к тебе обращаются! – сердилась учительница.
      Вот и девочка не смогла сразу понять. Тогда я взял карандаш.
      - Смотри, я напишу!
      - Ты что! Нельзя писать на парте!
      - А где же ещё?
      - Ты умеешь? - удивилась она.
      Почувствовав на минуту своё превосходство, я снисходительно ответил:
      - Только печатными буквами.
      Прочитав по слогам мою фамилию, она вздохнула:
      - А я пишу только три слова: мама, папа, Таня. Напиши, пожалуйста: Таня Косичкина!
      Когда я написал, она сказала:
      - Правильно!
      Так на парте появились первые надписи. Нужно было бы послюнявить носовой платок и стереть их, но она этого не сделала, и я не сделал, раз уж она не сделала.
      - А тебе не страшно было лететь вниз по лестнице? – спросила Таня.
      - Могу ещё и не так! - сказал я.
      Это было не первое моё хвастовство, но именно сейчас мне стало стыдно за него. Она смотрела на меня круглыми глазами:
      - Как это не так?
      Мучаясь под её взглядом, я попробовал сказать правду:
      - С русской печки я два раза слетал.
      - Да ведь больно было.
      - Не очень, во сне же.
      Здесь бы мне остановиться, но я снова начал сочинять:
      - С заборов тоже прыгаю.
      И чувствовал, что краснею. Неужели она поверила? Как бы теперь сделать, чтоб она всё забыла? Вдруг она на улице увидит задор и скажет:
      - Покажи, как ты прыгаешь!
      Выяснилось, что Таня живёт в доме, который был виден из моих окон; в этом доме её родители снимали две комнаты. Мы жили по соседству, можно сказать, рядом, а ничего не знали друг о дружке.
      Мама была довольна, что я подружился с Таней.
      - Приличные люди! - отозвалась она об её родителях.
      Тане нравилось бывать у меня, а просторы моего огорода приводили её в восторг. Мы бегали вдоль ручья и часто останавливались в том месте, где он служил границей между участками, и оттуда подолгу смотрели на задворки Таниного дома.
      - Хозяйка не разрешает мне одной ходить в огород, только с ней, - с грустью сказала Таня.
      - И где ж ты гуляешь?
      - Во дворе немного, а обычно в комнате сижу.
      Какая обида! Она сидела в комнате со своими куклами, а я, не ведая о её существовании, возился днями возле своего ручья!
      Однажды я сказал, что у неё красивое платье. Таня фыркнула - у неё есть и лучше! Наверное, прихвастнула. На следующий день она пришла в пышном платье, оно состояло из складочек и оборочек. У меня захватило дух, но я промолчал, - не моё дело платья обсуждать! Тогда она сама спросила, какое платье лучше. Я сказал, что оба красивые. Таня надула губки.
      - Ты ничего не понимаешь!
      Она приносила свои книжки, и мы читали их, сидя за овальным столом в зале. Заодно были прочитаны и мои книжки. Сказка о медведе с липовой ногой напугала её. Я уж не стал ей говорить, что этот медведь стоит в музее на рынке.
      Так незаметно пролетел сентябрь, и всё было бы замечательно, если бы в октябре я не заболел, простудившись на сквозняке в подполье, куда лазил в отсутствии мамы. У меня поднялась температура, целую неделю я лежал пластом. Таня приходила ко мне, но находясь в мучительном полусне, я не мог разговаривать. В голове стоял непрерывный гул, и было такое ощущение, будто в ней перекатываются шарики.
      Часто мне виделись Таня и медведь. Вот медведь выходит с палкой из музея и направляется ко мне. Липовая нога стучит, скрипит, и даже тренькает - к ней привязан школьный колокольчик – его дребезжащий звук сводит меня с ума! Медведь урчит: отдай мою ногу! - и тычет в меня палкой. Палка ломается, и он куда–то проваливается.
      Вот мы Таней поднимаемся по школьной лестнице. Медведь не отстаёт, прячется за перилами. Мы входим в класс, который превращается в вершину холма. Лестница исчезла – не спуститься! Разве что кувырком! Я не хочу кувыркаться: внизу – ручей. Он полон воды, смотреть в его темноту страшно.
      Медведь из-за классной доски грозит мне.
      Я говорю Тане:
      - Смотри – медведь, бежим!
      Она не понимает: какой медведь?
      - У него липовая нога – не помнишь разве? - он злится на всех людей!
      Она спрашивает:
      - Ты можешь здесь скатиться вниз, как тогда, в первый день?
      - Зачем?
      - В школе же ты мог, а тут будет не выше.
      - Ещё как выше, ты что!
      Она неумолима: скатись и увидишь, что не выше, ты же говорил, что умеешь, я тебе поверила.
      - Ты хочешь, чтобы я утонул в ручье! - кричу в страхе.
      - Да! – отвечает она.
      - Что я тебе сделал? Почему ты жила целый год за ручьём и не приходила ко мне? Ты плохая!
      Картина меняется. Таня тащит меня куда-то за руку.
      - Какой ты упрямый, не сдвинуть с места! Я не выдержу больше с тобой!
      Её лицо сморщилось, сейчас будут слёзы. Чего она не выдержит? Что бы такое ей сказать, чтобы спасти её.
      Снова мы в классе. Или это холм? – не разобрать! Таня идёт впереди, как будто знает дорогу. Но зачем мы тут? Что ей от меня нужно? Не столкнуть ли её вниз, посмотреть, как она покатится.
      - Я тебе покажу столкнуть! - рычит медведь, он опять за моей спиной.
      Испугавшись, я слетел вниз, оставив её наедине со зверем. Мне стыдно, что я бросил её. Хочу вернуться, но вижу высокий забор. Это, должно быть, мельница.
      Слышится голос матери:
      - Вовка! Иди переписывать прописи!
      После долгих блужданий по улицам я прихожу, наконец, домой. Таня уже ждёт меня. Она бесконечно рада, что я жив, и повисает на моей шее. От неё вкусно пахнет!
      Однажды, проснувшись, я увидел в комнате Таню и маму, они стояли, обнявшись, обе в слезах. Таня пришла! Мама её целует и говорит ей ласковые слова. Я хочу подняться, но вместо этого засыпаю.
      Просыпаюсь вновь. Тани уже нет в комнате. Мама сидит у стола и что-то шьёт на руках. Я её не узнаю: маленькая толстенькая женщина, будто чужая тётка, иголка ходит туда-сюда, волосы не прибраны, глазки узкие, щёки набрякли. Она что-то бормочет чужим голосом, ничего не разобрать.
      Но вот слышу:
      - И малявке что-то надо, а ты вот тут сиди одна, хлебоешь!
      И снова кошмарный полусон. Словно грузовик ездит в моей голове и буксует. Голова не выдержит, лопнет, а Тане всё равно. Это она буксует в голове. За что она меня мучает!
      Но вот гул прекратился. Таня высвободилась и, взмахнув ручками, полетела от меня прочь. Почему ты плачешь, Танечка, ты же теперь свободна? Не плачь, прошу тебя, я не вынесу твоих слёз!
      Она вернулась, чтобы ответить:
      - А почему ты мало улыбался мне? Ты не рад был меня видеть - почему? (И новые слезы!) Почему ты всегда был как неживой? Ты пугал меня медведем. Почему? Скажи почему, и я улечу.
      Она смотрит на меня, и у меня хватает сил не прятать свои глаза. Рассматриваю её в упор: вздрагивающие ресницы, мокрые щёки - смешная какая! Ничего в ней красивого нет. Это не она красивая, это всё её наряды! Сплошной обман – рюшечки, бантики, туфельки, голенькие ручки, штанишки в горошек. Я продолжаю всматриваться в её лицо и от усталости закрываю глаза.
      Она шевелит губами, мне слышится:
      - Как тебя зовут?
      Она же знает, а зачем-то спрашивает. Это у неё игра такая.
      - А меня зовут Таня Косичкина.
      Ну и что! Я это знаю, и потому что знаю, четыре буквы (т, а, н, я) перестукиваются у меня в голове? Перестань стучать, прошу тебя – мне больно! Становится жаль себя.
      Когда я пошёл на поправку, мать сказала, что у меня был кризис. И ещё она сказала, что приходила Таня, чтоб попрощаться. Она уехала из нашего города.
       Так вот оно что - уехала! Помахала крылышками и улетела. Как же так! Приду я в школу, а её там нет. Никогда уж больше я не увижу её.
      Где ж ты теперь, моя почемучка?