На перроне

       Дом Ивана Георгиевича стоял на Ильинской улице. Когда я приходил к нему, то часто видел его сидящим на скамейке возле крыльца, если не томило солнце, или же в тени черемух, если уж слишком припекало. О чём в эти минуты думал старый учитель? Мне казалось, что его мысли незримо витают над нашим маленьким городком.
       От него я услышал, что с мыслями шутить нельзя, они бывают острее ножа и не приходят зря, они меняют мир. Это звучало загадочно. Он казался мне необыкновенным человеком, и я просил тётю Нину (это моя опекунша) рассказать о нём.
       Она знала немногое.
       Родился он в семье сельского дьячка в соседней губернии. Учился на казённый счёт в духовной семинарии, но вместо того, чтобы продолжить образование в духовной академии, отправился, где пешком, а где на перекладных, в Юрьев, и там был принят в университет. Студентом жил очень бедно.
       С этнографической экспедицией бывал в наших краях и встретился здесь с Капочкой (Капитолиной Исаевной), дочкой священника церкви Успения. По окончании курса он появился здесь снова и связал свою жизнь с той, добрее которой никого не полагал на свете. Мог бы стать профессором, а предпочёл место учителя в провинции.
       До тридцати трёх лет - плохо ли, хорошо ли – Иван Георгиевич преподавал в гимназии и в духовном училище древние языки - греческий, старославянский, латинский. А после революции - в школе и педтехникуме - немецкий и русский. Учительское дело, которое он оставил в семьдесят лет, было согрето в нём любовью к детям и верой в силу доброго умного слова. В его немецкой библиотечке стояли сочинения Гёте, Морица, Мёрике, Шопенгауэра и других почтенных авторов. Об отечественной литературе и говорить излишне – книг имелось достаточно.
       Перед тем, как в первый раз отвести меня к нему, тётя Нина предупредила, что я увижу человека, единственного в нашем городе, кто действительно разбирается в том, чему учил. Её «разбирается» означало что-то настоящее, подлинное.
       - Он уникум, реликт! Представь себе: старославянский язык ему ближе, чем нам русский!
       - А что значит реликт? – спросил я, так как был охоч до незнакомых слов.
       - То, что исчезает, чего уже почти нет. Со временем ты увидишь, что без таких людей, как он, мы одичаем.
       У Ивана Георгиевича и Капитолины Исаевны снимала комнату некая Лена, весёлая девушка, активно делающая свою биографию. Она пришла в город из глухой выморочной деревни одним-одна, задавшись целью поступить в педтехникум. Первое время она ютилась у дальней родственницы, но через два месяца ушла, не вытерпев приставаний её мужа, который, будучи во хмелю, что случалось систематически, давал волю языку и рукам, предлагая ей быть к нему поласковей. Пришлось снимать угол в разных домах, ходить в обносках, жить впроголодь.
       Счастливый случай привёл её в дом Ивана Георгиевича, и она прижилась у стариков, стала им вместо внучки. Живая и пословная, она делила с ними все работы по дому и хозяйству (уборка, кухня, огород, куры, две козы), не ожидая, когда её об этом попросят. Лена умела быть благодарной. Отдать не меньше, чем взять – этой заповеди она следовала с некоторым даже педантизмом, не боясь показаться смешной в мелочах. Правда, тётя Нина смотрела на усердие Лены под другим углом зрения. Может статься, как-то обронила она, что старики отпишут ей дом, и будет тогда Лена домовладелицей. Эта мысль, признаться, не понравилсь мне.
       Окончив педтехникум, комсомолка Лена получила направление на работу в деревню, но сумела от этой обязанности отвертеться. Она была сыта деревней по горло, и не для того когда-то пришла босиком в город, чтоб возвращаться обратно. В этом деле ей посодействовал Иван Георгиевич; благодаря его связям в отделе народного образования её удалось устроить пионервожатой в одну из школ. Чтоб закрепить своё положение, Лена, не теряя времени, поступила в педагогический институт на заочное отделение.
       Там она и познакомилась с тётей Ниной, тоже заочницей. Несмотря на разницу в годах, они подружились и стали вместе ездить на сессии в областной центр - в область, как у нас говорили. Лена и привела её в дом Ивана Георгиевича, а затем там появился и я с желанием учиться немецкому языку.
       Произошло это в июне, мне шёл двенадцатый год. В присутствии Капитолины Исаевны, Лены и тёти Нины Иван Георгиевич взял с полки небольшую книжечку – то были сказки братьев Гримм – и, наугад раскрыв её, передал мне:
       - Ну-ка почитай, что тут написано, а мы послушаем!
       Волнуясь и запинаясь на каждом слове, я начал бубнить:
       «Es war einmal ein Mann, der hatte eine Tochter, die hie; die kluge Else. Als sie nun erwachsen war, sprach der Vater: «Wir wollen sie heiraten lassen». – «Ja, - sagte die Mutter, - wenn nur einer k;me, der sie haben wollte».
       - Хорошо! – прервал меня старый учитель. - И о чём же здесь идёт речь?
       Я смутился, и, покраснев, молчал, потому что в прочитанном отрывке было мало знакомых мне слов.
       - Попробуем разобраться, - сказал он, снисходительно улыбнувшись, и стал делать перевод, водя моим указательным пальцем по строчкам.
        «Жил да был человек, и имелась у него дочь, которую звали умной Эльзой. Когда она выросла, отец сказал: «Пора её выдавать замуж». – «Да, - сказала мать, - если только найдётся хоть один, кто захочет её взять».
       С этой сказки и начались мои дни под знаком Ивана Георгиевича. Я приходил к нему три раза в неделю. Азарт зубрить немецкие слова и грамматику охватил меня. Я старался выучить больше, чем он задавал. На одном дыхании пролетел почти месяц.
       Однажды – была середина июля - на рынке мне встретилась Поля, уборщица из горсовета, известная всему городу сплетница. Я заметил её слишком поздно, чтоб избежать встречи с ней.
       - И как тебе, бедненькому, живётся у опекунши? – затрещала она. – Поди не забалуешь, не то, что у маменьки. Уж больно она строга и заносчива, меня не признаёт. В область-то хоть поедешь?
       - В какую ещё область! – буркнул я, не зная, как отделаться от этой Поли.
       - Как же! Не слыхал разве, что в горсовете набирают группу ребят для бесплатной поездки? Я так и подумала, что ты будешь сидеть дома на привязи. А у тебя все права - сирота и отличник! Ты не молчи, спроси у неё, твоей начальницы! Пусть позаботится. Да поторопись, иначе опоздаешь!
       Новость взбудоражила меня, но заговорить дома о ней я так и не решился, а тётя Нина как воды в рот набрала – ни слова о поездке, а ведь она должна была бы знать. Я уж было подумал, не напутала ли чего Поля - от неё всего можно ожидать.
       И вдруг через два дня тётя Нина огорошила: поездка действительно состоится, я включён в список, а сопровождение группы поручено ей и вездесущей Лене. Я аж вспотел. Шутка ли – мне предстояло дальнее, непредставимо дальнее путешествие в неведомые края! И вместе с тётей Ниной! Это же праздник, да ещё какой!
       В группу набрали детей от десяти до четырнадцати лет из разных школ. Всего 25 человек, девочек чуть больше, чем мальчиков. Самым младшим оказался Лёша, ему только что исполнилось десять, и он ходил за руку с сестрой Аней.
       В солнечное июльское утро наш грузовичок, так называемая полуторка, отправился в путь. Мы сидели в кузове на низких скамейках, сколоченных из досок, за эти доски и держались. Дорога была как стиральная доска - трясло непрестанно, а на ухабах крепко подкидывало. Чтоб нам не вылететь из кузова, борта кузова были подняты на две доски. Лежала тут и лесенка - короткая, в четыре ступеньки. При каждой остановке шофёр, откинув заднюю стенку кузова, приставлял к ней эту лесенку - по ней мы спускались на землю и поднимались обратно. Ехать было целый день, до позднего вечера.
       Едва машина выбралась из города на равнину, по которой тянулся наш скучный тракт, как мои мысли понеслись, обгоняя одна другую, и улетели на насколько дней вперёд к тому времени, когда нам возвращаться домой. Нам же было обещано, что обратный путь будет не на полуторке, а по железной дороге и на пароходе. И не было для меня более манящей дали, чем та, что развернулась в моём воображении.
       Первый час езды пролетел быстро, а вот и река, о которой я слышал много рассказов, но никогда не видел. Большая река, не ручей. Здесь - паромная переправа. Обидно было лишь то, что паром уже отошёл от нашего берега! Придётся ждать, когда он вернётся обратно.
       - А сколько ждать?
       - Как повезёт, - объяснила тётя Нина, - обычно паром не ходит налегке; всегда поджидает кого-либо.
       Ждать пришлось долго. Когда-некогда на той стороне появился самосвал, а ещё через некоторое время, показавшееся мне вечностью, подъехали две гружёные подводы. Футбольным свистком паромщик дал знать, что отчаливает.
       Большинство из нас видело паром впервые. Тут всё было интересным. Капитанская фуражка паромщика производила впечатление. Он, как и полагается командиру, был деловит и серьёзен, но тем не менее позволил мальчишкам, которые постарше, крутить лебёдку. То-то мне была радость!
       За рекой лежала неведомая земля, показавшаяся мне привлекательной. Жадно всматриваясь в меняюшийся пейзаж, я пытался всё увиденное уложить в памяти по порядку. Возвышенности, спуски, перелески, поля, луга, крупный лес – грудь мою распирало от восхищения. Тут незадолго до нас прошла гроза, воздух был свеж и пахуч травой и листом. Дорога не пылила, я не уставал смотреть, как она убегает из-под колёс и прячется за поворотами.
       Через час добрались до знаменитого монастыря; здесь был запланирован отдых с небольшой экскурсией на час-полтора. Но всё делалось не так быстро, как хотелось бы, так что в указанное время мы не уложились.
       - Приедем поздно, - заволновалась тётя Нина.
       Перевалило заполдень, когда мы покинули эти древности.
       Солнце разогрелось и начало палить. Стена пыли, словно приклеенная к нашей машине, ехала вместе с нами, растянувшись позади длинным шлейфом.
       Пейзаж изменился, леса встречались реже, а потом и вовсе исчезли, и я понял, что навсегда. Потянулись вперемешку поля и луга, пересекаемые мелколесьем. Серой лентой вилась бесконечная дорога с нанизанными на неё деревнями, названия которых ничего не говорили мне.
       Появилась усталость. Смотрю, ребята тоже приуныли. От выхлопных газов и непрерывной тряски затуманилась голова, стало подташнивать. Только бы не вырвало! Это будет позор для меня, да и тёте Нине конфуз! Я боялся подвести её.
       Время как будто заснуло; мы, конечно, едем, но временами кажется, что стоим. Беспощадное солнце, пыль, тряска. И если бы не две остановки у речек, в которых все, разумеется, купались, то мы бы определённо испеклись. Солнце висит справа, но жгёт сильнее, чем в полдень.
                Вокруг равнина, куда-то и холмы исчезли. Не иначе, как люди унесли их на своих подошвах, а что не унесли, то притоптали.
       Дорога становится прямее, ровнее, шире, мотор усыпляюще гудит, количество встречных машин нарастает, чувствуется приближение большого города, хотя до него ещё далеко.
       Через какое-то время деревни пошли одна за другой, потом дома замелькали непрерывной чередой, как на бесконечной улице. Это город или ешё не город? Изредка как большие грибы возникают многоэтажные дома. Солнце горит в окнах верхних этажей и мягко ласкает крыши деревянных домиков. Неужели приехали?
       - Почти! - говорит тётя Нина.
       Лишь в сумерки мы въехали в столицу нашего края. Заехать-то заехали, но ещё долго мотались по разным адресам, не находя себе пристанища. Что за бессмысленная езда? Когда она закончится? Оказывается, вышла несогласовка, нас здесь ждали днём позже - типичный случай испорченного телефона: помехи на линии, плохая слышимость, нечленораздельная речь и масса других причин, которые могут исказить смысл телефонного разговора.
       Тётя Нина нервничала. Наступила темнота, а шофёр плохо знал город. Наш грузовик, как потерянный, блуждал по улицам. Лишь к полуночи всё уладилось - ночевать будем не на улице! Нашлись и для нас две комнаты в одной из школ, где на лето был устроен пионерский лагерь. В одной комнате разместились мальчики с тётей Ниной, в другой – девочки с Леной.
       Я раскачиваюсь на пружинной кровати и постигаю новое для себя блаженство! Мне бы сразу уснуть, так нет – сон как рукой сняло. В голове бродят обрывки впечатлений дня. Ведь многое было увидено впервые, всего не перечислить. Жаль, если завтра что-то забудется. Да что там завтра! Уже сейчас я неотчётливо помню, каким образом Аню угораздило напороться ногой на разбитую бутылку при купании в речке.
       До конца не верилось, что всего лишь за один день я перенёсся на огромное расстояние, как бы перескочил пространство, не сбив себе ноги и не пропитавшись до костей потом и запахом земли. Ещё утром я лежал дома в своей кроватке на досках, под тонким одеяльцем, и где я теперь? Хорошо ли это? Иван Георгиевич говорил, что быстрая езда - не очень хорошо. Я ему завидовал: он, как и Ломоносов, пешком ушёл учиться.
       В открытые окна вместе с прохладой в комнату вливался шум ночного города: шуршание шин, визг тормозов, гудки автомобилей, звон и ход трамваев, скрежет колёс на повороте.
       А что тётя Нина, как она? Я наблюдаю за ней, стараюсь не выпустить её из поля зрения. Она, конечно, привыкла ездить (и где только не побывала!), но, видно, что и она устала. Ей не до меня, я понимаю. У неё озабоченное лицо, нос и скулы заострились. Ещё не всё выяснено назавтра. Что нас ждёт? Как сложится вся наша поездка?
       Сложилось всё удачно. Мы провели в городе три дня. Побывали в музее и в загородном монастыре, осмотрели кремль, главный собор, ходили в кино и в кукольный театр, ездили на автобусах и трамваях, купались в реке, много ходили пешком. Я был ненасытен до всякого слова, слушал экскурсоводов, раскрыв рот, и заботой тёти Нины стало одёргивать меня: «Закрой рот!»
       Поначалу меня волновал вопрос: как ребята воспримут её. Не чересчур ли она строга? Она ни в чём им не спускает, но и не кричит. И ребята слушаются. Мне непонятно, чем она располагает их к себе.
       Лена улыбчивей её, позволяет больше баловства, у неё свой подход. Она выдумщица на разные игры. От неё мы узнали о палиндромах. Например: наган, шалаш, топот, шиш. Таких слов не так уж и много, а вот предложениям нет числа. Они удивительно смешны: тип спит; или на барабане не набарабанили; деду делал еду дед; Лёша на полке клопа нашёл.
       Фраза про Лёшу вызвала большое веселье. Все спрашивали нашего Лёшу, как это он так изловчился. А наш малыш - юморист.
       - Ищите получше, – говорит, - и вы найдёте!
       Лена предложила нам сочинить что-либо подобное. Все горячо взялись и чего только не навыдумывали. Сколько было смеха, коверканья слов и передразниваний! В итоге ничего не вышло. Лена смотрела с надеждой на меня, но я не смог её выручить и от досады кусал губы.
       Игру спасла Аня. Робко подняв руку, она тихо сказала: «Он ест сено». Сначала мы и не поняли, причём тут сено, а это оказался палиндром. Вот тебе и молчунья Аня! Лена пришла в такой восторг, что купила ей шоколадку. Аня отдала половину Лёше. Надо было видеть выражение на их лицах, когда они распробовали вкус. Что такое шоколад, не представлял, я думаю, никто из ребят, а за себя я в том ручаюсь.
       Время летело незаметно, наши мероприятия шли без сбоев, но во мне нет-нет да и возникала необъяснимая тревога. Я боялся, как бы по моей вине не случилась какая-нибудь неприятность, и переживал за тётю Нину. Она же за всё в ответе.
       В день отъезда - а уезжали мы вечером - у нас была экскурсия в Петровский домик, названный так в память о царе, который останавливался в нём. Ехали мы туда на трамвае, а потом ещё долго шли пешком.
       И вот мы стоим на высоком берегу реки, отсюда хорошо видны пристань и Нижний посад. Прямо перед нами – просторная площадка со скамейками, несколько берёз и сосенок и этот домик.
       Небольшое каменное одноэтажное строение, квадратное в плане. По фасаду - три окна с изящными карнизами и дубовая дверь, украшенная металлическим декором. Над дверью – доска из камня, вделанная в стену, на доске - герб, изображающий руку с секирой, а над гербом – буквы H.R.S., что означает Голландские Республиканские Штаты, и под гербом дата: 1704. И всего-то два с половиной века назад!
       Смотритель музея куда-то отлучился, и нам пришлось ждать, когда он появится. Ребята равнодушно посматривали на домик, их больше привлекала сверкающая внизу река. Один я, наверное, смотрел во все глаза на заморское чудо архитектуры. Как бы я хотел жить в таком домике!
       Днём раньше тётя Нина купила мне зеркальце, размерами в два спичечных коробка. Я носил это сокровище в кармане штанов и при удобном случае пускал солнечные зайчики. Такими вот пустяками утешалось тогда моё сердце! А ведь я считался серьёзным и жутко хозяйственным мальчиком.
       - Мужичок! – посмеивалась тётя Нина.
       Вот и у домика царя Петра я не удержался: достал зеркальце и отправил солнечный луч порезвиться. Мой зайчик скользнул по земле, поднялся по стене домика и юркнул в окно. И пропал! Это так меня смутило, что я быстро спрятал зеркальце в карман, а зайчик так и остался внутри.
       Отойдя в сторону, чтоб успокоиться, я с опаской стал смотреть на дверь. А вдруг она откроется, и выйдет на солнце в заморском кафтане голландский купец и строго спросит, кому он обязан беспокойством.
       В это время за моей спиной появился человек, которого мы ожидали. Поздоровавшись, он извинился за задержку. Голос у него был глухой, старческий и показался мне знакомым. Шаркающей походкой, раскачиваясь с боку на бок, он двинулся к двери с ключом в руке.
       Да это же Иван Георгиевич! У меня ёкнуло сердце. Я стал искать глазами тётю Нину: должна же она объяснить, как он тут очутился. Она между тем собирала вокруг себя ребят. Девочки, кому хватило места, расселись на скамейках, мальчики сгрудились тут же в тени берёз, а Иван Георгиевич, повернув ключ в двери и приоткрыв её, начал свой рассказ.
       Одет он был, как обычно: на голове лёгкая белая фуражка, узкий ремешок подпоясывал рубашку навыпуск, широкие полотняные брюки свободно стекали вниз, едва не касаясь земли, видны носки сандалий, одетых на босу ногу. Ворот рубашки расстёгнут, из нагрудного кармашка торчит футлярчик с очками.
       Иван Георгиевич, да почему ты здесь? Ведь не было и речи, чтоб ты собирался приехать сюда. Или это не ты? Но как же? Короткие усы под носом (носогреи, как ты их называл), обвислые щёки, бесцветные глаза, добрая, почти робкая улыбка! Это же твоя привычка – засовывать свободную ладонь за поясной ремешок!
       Иван Георгиевич так и сделал левой рукой, а правой взмахнул в сторону Нижнего посада и этим взмахом установил связь с прошедшими веками, и старина ожила в его словах. Простая и убедительная речь, другой она у него и не могла быть! Он говорил и говорил, не испытывая недостатка в словах, будто обрадовался, что нашёл слушателей.
       Лена была у нас и за фотографа. Здесь, как и всюду, она нащёлкала несколько снимков, один из них хранится у меня до сих пор. На снимке Иван Георгиевич так и стоит с откинутой рукой, перед ним полукругом на скамьях или в тени редких деревьев располагаются слушатели. Аня откровенно зевает и, спохватившись, прикрывает рукой рот. Одеты все легко, но в одних майках оказались только три дружка: Вовка М., Вовка С. и я, Вовка Б. И почему тётя Нина позволила нам такую вольность, уж не знаю. Мы находимся сбоку от Ивана Георгиевича. Мои друзья смотрят туда, куда он показывает рукой, я же в задумчивости держу палец во рту.
       Меня смущало поведение тёти Нины, она вела себя так, словно не знала Ивана Георгиевича. Да и он не оказывал ей особого внимания, он улыбался одинаково всем, но чаще, что и понятно, обращался взглядом к Лене, установив через неё контакт с группой.
       Потом мы зашли в домик, но не все зараз, - в прихожей было тесно.
       Комнаты со сводами, их всего три. Вверху по воздуху перекинуты железные стяжки. (И как царь с его саженным ростом мог здесь находиться?) Голландские печи с изразцами – вот это действительно красота – никакого сравнения с нашими убогими печками! Музейных экспонатов было немного, да и что они могли сказать нам, беспокойным и шумливым школятам!
       Оживление вызвала лишь чугунная медаль «За пьянство», учреждённая царём в 1714 году. Увесистая блямба - почти 7 кг, не считая цепи, с помощью которой она вешалась на шею обвинённого в запоях и крепилась таким образом, чтоб было её не снять. Срок наказания – неделя.
       Поздним вечером нам было уезжать. Ещё с обеда на небе появились подозрительные тучки, а когда мы на трамвае прибыли на вокзал, неба было уже не видать – сплошная серая пелена.
       Вокзал старинный, царских времен, множество путей, эстакада для перехода к платформам, тусклое освещение. Здесь я впервые увидел паровозы и поезда.
       Город погрузился в темноту. Погода портилась прямо на глазах, подул ветер, и давал о себе знать ночной холодок. На душе необъяснимая тревога.
       Мы стоим на перроне, скоро должен подойти наш поезд. Согласно расписанию у него пятиминутная остановка. Придётся поторапливаться, чтобы успеть подняться в вагон, - тётя Нина, серьёзная до предела, объясняет нам ситуацию.
       Ещё раньше она поручила мне в помощь Ане присматривать за непоседливым Лёшей. Почему она выбрала меня? Уж не потому ли, что после истории с палиндромом я стал разговаривать с этой девочкой?
       Вот мы и стоим на перроне рядышком: Аня, Лёша и я.
       Спрашиваю её, как ей удалось придумать палиндром.
       - Ничего я не придумывала, - опустив глаза, говорит она. – Я от дяди Юры это слышала.
       Отчаянная девочка эта Аня! Мы едва знакомы, а она уже откровенничает.
       Вдруг погасли фонари - всеобщее ах! - и в воздухе повисло напряжённое ожидание чего-то непоправимого.
       - Стойте на месте! Держитесь друг за друга! – слышим мы голос тёти Нины.
       Аня, схватив Лёшу за руку, прижалась боком ко мне. Ошеломлённый, я боялся пошевелиться.
       - Давай дружить! – она дышит мне в лицо.
       Я не знаю, что и сказать.
       - Не хочешь?
       - Нет, почему же! Только я не знаю, как это бывает. Ты же девочка.
       - Я тоже не знаю. Как уж получится.
       В это время нервно замигали фонари, и наше внимание переключилось на них. Минуты напряжённого ожидания, чем это мигание закончится – мраком или светом? Ура! Светом всё-таки.
       Замогильный голос репродуктора объявил, что поезд NN опаздывает на час. Кто бы сомневался, что это наш поезд.
       Ещё сильнее потянуло холодом. Мы надели на себя всю одежду, какую имели, а имели всего ничего. Никто же не думал, что погода подведёт. Чтобы согреться, вернулись в здание вокзала.
       Вокзал переполнен, свободных скамеек в зале ожидания нет - на них, правда, никто и не расссчитывал. Устроились сидеть на полу вдоль стен (не лежать же в проходе!) - хорошо ещё, что такие нашлись места. Всех одолевал сон.
       Как только я сел на пол, меня охватило сладостное ощущение покоя. Кажется, расстался бы и с жизнью в эту минуту без сожаления. Но нельзя закрывать глаза! Да и сидеть тоже нельзя!
       - Не смей уснуть! – приказывал я себе. – Подъём!
       Однако встать не было возможности, ноги будто не свои. Нужно бы повернуться на другой бок и, оттолкнувшись от стены, выпрямиться, но и это я не смог сделать.
       И тут мне вспомнилось, как у Петровского домика тётя Нина и Лена разговаривали с Иваном Георгиевичем и благодарили его. Мне бы следовало тогда подбежать к нему и поздороваться, но я застеснялся вмешиваться в разговор взрослых. Почему же теперь, задним числом, мне вдруг стало стыдно, что я вёл себя так, будто не знаком с Иваном Георгиевичем? Кто скажет - почему?
       Разбудил меня громкоговоритель, истерично возвестивший, что поезд NN прибудет через пятнадцать минут. Наконец-то!
       Тётя Нина и Лена стали поднимать нас. Помятые и жалкие, мы добрались, плохо соображая что к чему, до своей платформы, и, дрожа от холода, столпились у одного из фонарных столбов.
       На перроне теснота. Туда и сюда ходили люди со своими вещами. В такой обстановке нам и в вагон будет не влезть!
       Появился милиционер, он лениво и тяжело переставлял ноги, словно брёл по вязкому болоту. Равнодушно взглянув на нас и не задерживаясь ни на секунду, он важно прошествовал дальше и вскоре изчез из вида.
       Между тем прибыл встречный поезд. Его-то нам только и не хватало! Народ пришёл в движение. Встречающие, провожающие, пассажиры – с узлами, чемоданами и коробками - спешили кто куда. Потом этот поезд ушёл, а на перроне, что удивительно, не стало свободнее.
       Время тянулось медленно. Мы в унынии топтались на месте. Закоченели, видно, мои мозги, если я, утратив чувство реальности, переместился к другому столбу. А мне бы следовало подумать, какой пример я показываю ребятам. Если все разбредутся – что тогда?
       С нового места мне было хорошо видно нашу группу. Тётя Нина куда-то отошла. Будь она здесь, я бы не посмел уединиться. Лена безучастно смотрела в темноту. От рельсов редкими клочьями поднимался туман. Держась друг за друга, ребята и девочки боролись с холодом и сном.
       - Если я здесь засну, то потеряюсь, - промелькнула страшная мысль. - Надо вернуться к своим!
       И тут я увидел Ивана Георгиевича. Согнувшись на бок, он двигался по перрону с тяжёлым ведром. Ведро было закрыто крышкой, а крышка привязана к ведру верёвочкой. Так молочницы носят свой товар на рынок.
        «Уж не творожок ли он несёт?» - подумал я и усмехнулся своей нелепой мысли. Какие ж только глупости не лезут в голову.
       Иван Георгиевич обменялся с Леной двумя-тремя словами и направился ко мне. Я так и обмер.
       - Здравствуйте, Иван Георгиевич! - робко прозвучал мой голос.
       - Здравствуй, здравствуй, Володенька!
       Он тяжело вздохнул, осмотрелся, куда поставить ведро, и осторожно опустил его на перрон, но не возле меня, а чуть в сторонке - сбоку у скамейки, занятой людьми.
        «Вы едете с нами?» - хотел спросить я, но он не дал мне открыть рот, указав рукой на круглые часы, висевшие над головой.
       - Слава Богу, не опоздал! У меня к тебе большая просьба – присмотри за ведёрком!
       - Хорошо! – сказал я, но не видел смысла в его просьбе и даже засомневался, не послышалось ли мне.
       - Когда приедешь домой, передай его Капитолине Исаевне. Там, - он повёл рукой в сторону ведра, – подарок для неё.
       - А Лена? – невольно вырвалось у меня.
       Носить ведро и присматривать за ним я был готов сколько угодно, но почему он просит передать ведро меня, а не Лену?
       - А что Лена? Лена в курсе дела, она знает! – отметая начисто мои сомнения, твёрдо заявил он. – Спасибо тебе! Ну, мне пора! Прощай, мой хороший! Прощай!
       Он дотронулся до моего плеча и, согнувшись на левый бок, как будто снова взялся за ведро, заковылял прочь. Как же он стар! Бедный - и разогнуться не может! И почему он так грустно сказал «прощай»?
       Взглянув на ведро, я подумал, что лучше бы его переставить ближе к ребятам, и, сделав два шага, нагнулся, чтобы взяться за ручку.
       Иван Георгиевич обернулся:
       - Не трогай, пусть там стоит! Когда поедешь – тогда и возьмешь!
       Ух, ты! Я отскочил в испуге назад, а он утвердительно закивал головой: так, мальчик, так! Затем он подошёл к Лене. Лена улыбнулась ему, посмотрела в мою сторону и дала мне рукой знак, что всё в порядке. Иван Георгиевич, провожаемый моим взглядом, пропал в переходе.
       Близился момент икс, поезд NN ожидался всеми как чрезвычайное событие. Люди, сидевшие на скамейке, вскочили; они не могли больше сидеть и в возбуждении метались по перрону, показывая руками на часы. На скамейку никто не садился.
       Странная картина: мимо скамейки снуёт туда и сюда народ, и никто её не замечает, а возле неё одиноко стоит ведро.
       Появилась неземного вида парочка. Вероятно, из ресторана.
       Он - в безупречном костюме, без шляпы, черный плащ нараспашку, делает резкие движения рук, при этом галстук взлетает, как вымпел. Он заметно нервничает, этот молодой человек - высокий, худой, остроносый, бледный, волосы зачесаны назад, и одна прядь постоянно падает на лоб.
       Она – чуть ниже его ростом, под стать ему худая, с подчёркнутой талией, пышной причёской и в красных туфельках на острых каблуках. На ней нарядное, призрачное платье, на плечи накинут шикарный красный плащ. Она взвинчена ещё больше, чем её кавалер, поминутно запахивает полы плаща, ёжится от холода, поводит острыми плечами, но плащ не застёгивает.
       Они с шумом садятся на скамейку.
       - Дальше так нельзя, жгучая ты моя крапива! – почти рычит он, и это слышно на весь перрон.
       Освобождаясь от его поцелуев, она подпрыгивает и задевает ведро. Оно удивительно легко сдвигается с места, будто игрушечное, и, ударившись о чугунную скамейку, издает дребезжащий звук.
       Мурашки побежали по моей спине, ведро-то пустое! А ведь только что в нём было что-то весомое. Я же помню, как тяжело его нёс Иван Георгиевич, как скрежетал песочек под донышком, когда Иван Георгиевич придвигал его к скамейке.
       Ведро подменили! А я стоял рядом и не усмотрел! Но как же так, я же не спал! Сознаюсь, мои глаза не всё время были на ведре - что его разглядывать! - может быть, я и отвлёкся на какую-то минуту. Что же мне теперь делать?
       Я рванулся к скамейке. Страшно взяться за ручку, но отступать некуда. Действительно, ведро ничего не весит.
       Барышня с брезгливой гримасой говорит:
       - Мальчик, убери, в конце концов, своё ведро! Оно же всем тут мешает!
       Она делает отталкиваюшее движение носком туфельки, ведро опять дребезжит. В отчаянии я кричу ей в лицо:
       - Не трогайте! Это не ваше ведро! Пусть стоит, где поставлено!
       Холодный пот выступает у меня на лбу: как я мог сказать такие грубости!
       Барышня вспыхивает, вскакивает и, закутываясь в плащ, пересаживается на другой конец скамейки. Молодой человек, бросив на меня полный ненависти взгляд, пытается её успокоить. Она бурно негодует, вырывается из его рук и быстро идёт, почти бежит, выписывая кренделя тонкими ножками на своих высоких каблуках.
       - Будь ты проклят! Свободного места на земле нет, всюду кто-нибудь путается под ногами! - шипит молодой человек, обдав меня росой из слюны, которая пузырится у него на губах. - Идиот! Если с ней что-либо случится, я тебя убью!
       И с этими жуткими словами он бросается догонять свою красавицу.
       Я в страхе и в полной растерянности. Только бы тётя Нина ничего не узнала! Робко оглядываюсь, чтобы убедиться, что её нет поблизости. А где же она так долго ходит? Никому нет дела до меня, всем безразлично моё горе.
       Слышен нарастающий шум, он всё ближе и тревожнее, но это не шум прибывающего поезда, это гул толпы. Волной катятся голоса: несчастье! страшное несчастье! девушка погибла!
       Появляется милиционер, а с ним тот молодой человек. Плащ у него развевается, как крылья хищной птицы. Милиционер важен и строг, как никогда. Чувствуя неладное, я бегу к своей группе и прячусь за спины ребят.
       Эти двое уже у скамейки; милиционер хватает ведро и, подняв его, сурово спрашивает:
       - Чье ведро?
       Молодой человек видит меня, истошно вопит:
       - Вот он!
       Милиционер немногословен:
       - Твоё ведро?
       Я умоляюще смотрю на Лену и говорю:
       - Нет!
       Лена даже не делает попытки вступиться за меня, она, отвернувшись, беспомощно вертит головой, а затем отбегает в поисках тёти Нины. Слава Богу, та уже спешит к месту происшествия. Она еще не подошла, не сказала ни слова, а мне уже наперёд слышится её голос: «Опять ты куда-то влип!»
       Я надеюсь только на Лену, она же видела, как приходил Иван Георгиевич, и лепечу:
       - Иван Георгиевич! Это его ведро!
       Лена не понимает или делает вид, что не понимает, тётя Нина тоже не понимает, милиционер тем более ничего не понимает и требует документы. Тётя Нина предъявляет бумаги и каким-то чужим голосом что-то объясняет милиционеру. Судя по отдельным словам, она рассказывает ему мою родословную.
       Не дожидаясь окончания объяснений, он прикладывает руку к козырьку и говорит:
       - Понимаю, всё понимаю, Нина Акимовна. Извините!
       Молодой человек визжит:
       - Как это – извините? Моя невеста погибла!
       Он вцепился сзади своими длинными пальцами мне в шею и не отпускает. Я пытаюсь вывернуться - не тут-то было.
       Милиционер берёт его под руку.
       - Сочувствую вам, товарищ, но ничего не могу поделать, значит, такая её судьба! Но мальчишка тут ни при чём.
       В этот момент раздается пронзительный гудок. Это – наш поезд! Все побежали, засуетились. Теперь уже тётя Нина схватила, будто клещами, мой локоть и потащила меня к нашему вагону - быстрей, быстрей!
       У вагона возникла толчея, нас пересчитывают по головам. Откуда-то взялись крикливые женщины с большими узлами и напористые мужики с кузовами. Не считаясь ни с чем, они рвутся вперёд. Всем почему-то нужно в наш вагон, а ведь поезд такой длинный и вагонов много.
       Я всё время помню о ведре, но – вот беда! - не имею возможности вернуться за ним. Наконец, все желающие ехать с грехом пополам утолклись в вагоне.
       - Прах с ним, с ведром! - смиряюсь я. - Пусть остаётся, всё равно пустое!
       Теперь мне больше всего страшен тот молодой человек. Как бы он не пробрался в поезд!
       Вагон был общий - простые деревянные лавки поперёк и вдоль – без спальных принадлежностей, да и что это такое я ещё не знал. Все рады, что, наконец, поехали, ветер не дует, а куда везёт паровоз и как долго ехать – это уже как будто никого не волнует. С огромной быстротой занимаются свободные места, ребята забрались на верхние полки, девочки пристраиваются ниже. Не проходит и десяти минут, как наступает тишина. Всех и вся победил сон.
       Я вижу, как тётя Нина и Лена, не веря удаче, ещё раз пересчитывают детей и сидят, прижавшись одна к другой. Ехать около трёх часов, и они боятся закрыть глаза, чтоб не проспать! Они не хотят разделить один сон на двоих и, кажется, решили, что не будут спать обе. Мне жалко их, я хочу встать и сказать, что могу подежурить. Делаю попытку подняться со скамьи, вагон в этот момент дёрнулся, меня откинуло назад, и я отключился.
       На станции Ш*, где у нас была пересадка на пароход, у меня было достаточно времени подумать о том, что произошло ночью на перроне. Время-то было, да что с того!
       Итог моих размышлений был неутешителен: случилось что-то жуткое, и виноватым оказался я. На душу легла такая тяжесть, что радость от поездки полностью исчезла. Уж лучше бы мне было сидеть дома! Если бы знать!
       Тоскливо плыть так долго по реке, когда на сердце камень. Даже шлюзы (о, шлюзы, моя привязанность!) не радовали меня. Скорей бы домой! Может, там всё забудется. И чем же я провинился, если я ведро у скамейки не ставил?
       Наступил вечер, а за ним томительная ночь. Я не сплю и мучаюсь тоской, голова как будто раскалена изнутри. Лоб, однако, холодный и временами в испарине. Несколько раз я выходил на палубу, чтоб освежиться, но это не помогало. Одни и те же видения крутились в мозгу: Иван Георгиевич, ведро, мужчина в плаще, барышня на каблуках, строгий милиционер, бесчувственная Лена.
       Между тем река становилась извилистей и тесней. Вот и последний шлюз перед каналом. Раннее утро, земля ещё спит, спят и на пароходе, кроме вахтенных. Пароход тихо вошёл в шлюз. Не видно ни одного человека на берегу, будто сами собой открылись и закрылись ворота. Зашумела вода; слегка покачиваясь, пароход стал подниматься.
       В одиночестве я стою на нижней палубе, погружённый в себя.
       Неожиданно в глухой ропот воды врезается голос:
       - Эй, парень! Куда плывём?
       Я не понимаю, откуда взялся этот голос и какого парня спрашивают. И вижу стоящего на земле, наискосок от себя, метрах в десяти, рыжего мужика, босого, в кепке и в кофте с дырами на локтях, кирзовые сапоги перекинуты через плечо. Какой-то он плюгавенький, кособокий! Щетинистое лицо искажено нетерпением, он чего-то ждёт. До моего сознания медленно доходит, что, возможно, он ждёт чего-то от меня, а не вообще от парохода, а если так, то мне бы нужно открыть рот и издать хоть какой-нибудь звук, но горло моё ссохлось.
       Лицо мужика продолжает мучиться от непонятного мне страдания, наконец, судорога, сродни отвращению, передёрнула его. Кому, как не мне, адресована эта мерзкая гримаса! Я вздрогнул, потому что ощущение было таким, как будто мне плюнули в лицо.
       - Эх, ты неваровый, тьфу! - по-петушиному всклокотал он и, оскорблённый до самого нутра моей немотой, хотел выругаться, но пожалел для меня заветных слов и отвернулся.
       - Васька, дьявол! – вдруг заорал он во всё горло. – Чего копаешься, собака, твою мать!
                И тут из него выплеснулась, как вода из ведра, с сочным хлюпаньем и остервенением двадцатиэтажная матерщина. Похоже, он выпустил разом весь свой запас, каким располагал: трам-тарарам и тарарам-там-там!
       Из кустов вынырнул мальчишка, белобрысый до такой степени, что противно было смотреть, - в грязном и рваном пиджаке до колен, тоже босой, но без сапог на плече.
       Небрежно взглянув на меня, он показал язык:
       - Бе-е-е!
       И они, эти два босяка, горделиво пересекли дорожку, натоптанную вдоль шлюза, и скрылись за деревьями. Васька напоследок обернулся и ещё раз высунул язык. Плевать он хотел на меня и на наш пароход.
       Вторые ворота шлюза пришли в движение, пароход дал свисток, заработала машина, когда-то так волновавшие меня звуки теперь проскользнули мимо ушей, не зацепив сознания.
       Горькие слёзы стекали по моим щекам. Я спустился в каюту. «Эх, ты неваровый, тьфу!» – стояло в ушах. Никто ещё так не оскорблял меня, удар пришёлся в чувствительную точку.
       Через два часа, когда вовсю разыгралось утро и начал просыпаться мой родной город, наша группа благополучно сошла с парохода на знакомую пристань. Все не скрывали радости, что теперь можно расходиться по домам и хорошенько отоспаться. Один я был невесел и отговаривался тем, что разболелась голова. На душе было неспокойно, я был уверен, что точка в моей истории ещё не поставлена.
       Пришли домой и не успели ещё очувствоваться, как к нам прибежала со слезами Лена:
       - Нина Акимовна, дорогая! Дедушка Иван Георгиевич вчера умер!
       Я так и сел. Вот она точка-то! Только последняя ли? Во мне снова всё спуталось, чувство безысходности сжало сердце. А если сейчас явится тот чёрный человек с прокурором по мою душу и потащит меня в тюрьму? Тогда уж лучше умереть!
       Лена, посмотрев на меня, переполошилась:
       - Смотрите! Что это с Володей!
       От её слов я ещё больше испугался: неужели, в самом деле, ко мне смерть пришла! Сердечко моё тряслось, как осиновый лист. Тётя Нина не знала, что и подумать. Лена вспомнила, что на пароходе я тоже был на себя не похож. Меня положили в постель.
       Лена спросила:
       - Тебе жалко дедушку?
       Я кивнул головой. Тётя Нина с недоверием посмотрела на меня.
       Постепенно меня отпустило, я задремал. В полусне мне слышался их разговор. Они вспомнили – как тут не вспомнить! - старого экскурсовода в Петровском домике. Он был так похож на бедного Ивана Георгиевича. И обе, видимо, пронзённые одной и той же мыслью, умолкли. А о ведре Лена так и не сказала ни слова. Видно, забоялась чего-то.
       Немногим меньше месяца я ходил к Ивану Георгиевичу. Часы, проведённые с ним, остались со мной навсегда. В первые дни я, умная голова, стремился читать немецкие тексты как можно быстрее, чтоб показать, как это мне легко даётся, уверенный, что старому учителю это понравится.
       Он останавливал меня: «Не надо так быстро», а однажды сказал: «Я тоже, бывало, спешил, а теперь вот не вижу в том большого смысла».
       Я искоса взглянул на него. Мне трудно было представить, чтоб Иван Георгиевич куда-либо спешил. Он перехватил мой взгляд:
       - Эх, мальчик! Поторопился я дожить до этих лет!