Верное слово

Тишина… Такая тишина в квартире, что, кажется, слышно, как хлопья снега на улице шуршат, мягко опускаясь на подоконник. Уложив мальчишек спать, я подошла к окну и, не зажигая свет, слегка отдернула занавеску.

Из аквамариновой темноты на землю беззвучно падал пушистый снег, в свете фонаря превращаясь в сверкающие бриллианты.

Второй год я живу с тетей Люсей, воспитываю пацанов и жду, жду, жду...
….

Осторожный стук в дверь показался громом среди ясного неба. Я вздрогнула  и на мгновенье застыла, скованная непонятным страхом.

Стук повторился.

Я тихонечко, на цыпочках подошла к двери, заглянула в глазок. Темно.

 — Кто?

— Это я, Жень.

Голос звучал приглушенно, с хрипотцой, но не узнать его было невозможно.

— Женя?!

Непослушными руками я поворачиваю ключ раз, второй, снимаю цепочку и открываю дверь. На пороге стоит огромный, бородатый, незнакомый мужчина в меховой шапке, необъятном пуховике, здоровых черных ботинках, и самым родным на свете голосом говорит:

— Я был идиот. Вернее твоего слова нету. Простишь?

Я протянула к нему руки, сделала шаг навстречу, не в состоянии ничего ответить, только кивнула. Но тут ноги предательски подогнулись, все завертелось, поплыло перед глазами…

… — Сильней! Сильней! — кричали пацаны с нашего двора, раскручивая карусель. Мне 10 лет и я из последних сил держусь за металлическую трубу, на которой крепилось сиденье карусели. Все летит и крутится перед глазами, к горлу подступил противный комок, глаза наполнились слезами. Но я сказала, что не попрошу остановить — и не сделаю этого.

— Давай еще, сейчас она попросит! — Мальчишки старались изо всех сил, особенно Стаська из соседнего подъезда. Не знаю, что я ему сделала плохого, но он все время искал возможность насолить мне.

— Хватит! Она не попросит. — И карусель рывком остановилась. От неожиданности я отпустила трубу и отлетела от карусели метра на три. Мальчишки заржали, а я едва подняла глаза на своего спасителя.

Это был мой новый сосед. Они с мамой недавно поселились у нас в подъезде этажом выше. Я даже не знала еще, как его зовут.

— А ты молодчина, никто из девчонок не выдержит такой скорости. Тебя как зовут?

— Женька.

—О, и я Женька! Ну, теперь мы им покажем! — Он повернулся в сторону все еще ржущих, теперь уже над нами двоими, пацанов.

— Смотрите, сладкая парочка, два Женьки!

— Не два, а две! Ха-ха-ха!

Женька протянул мне руку.

— А давай мы им покажем, какая мы «сладкая» парочка! — и сделал вид, что хочет напасть на продолжавших похихикивать мальчишек.

— Э, э, ты чего! Парни, у них у обоих крыша двинулась! Бежим, ну их! Это не сладкая парочка, это чертова парочка!

И ватага пацанов с криками и гиканьем унеслась в соседний двор.

Женька спросил:
— Ты почему не крикнула, что тебе плохо? Глянь, аж позеленела вся.

— Я слово дала. А мое слово крепкое. Мы когда-то с папой договорились держать свое слово.

— И что, всегда-всегда держите?

— Да. Или не обещаем.

— А откуда ты знаешь, что твой папа всегда свое слово держит? Может, он маме чего-нибудь наобещал и не выполняет?

— Как раз он-то и выполняет. Они поссорились сильно-сильно, и он обещал, что его ноги в нашем доме не будет. Уже два года держит слово.

Женька понимающе замолчал. Потом тихонько сказал:

— А мой без всяких обещаний. Просто сбежал.— И добавил уже более бодрым голосом, — Ну, что, пойдем?

Так мы стали «чертовой парочкой».
...

В пятый класс мы пошли вместе. Женька был старше почти на 2 года. Я стала первоклассницей в шесть с небольшим лет, а он — в семь с половиной. Я была невысокого росточка, не то, чтобы толстая, но упитанная. А он — длинный и худой. Когда мы возвращались из школы, бабули на скамеечке у подъезда перешептывались: «Гляньте, крестик-нолик идет».

Если во дворе или в школе случалось какое-нибудь ЧП, след обязательно вел к нашей «чертовой парочке». Мы всегда были за любую заварушку, кроме голодовки. При этом учились весьма неплохо, иначе вылетели бы из школы на раз-два, в какой-нибудь интернат «для особо одаренных».
...

Прошло несколько лет.

Класс начал «расползаться» на парочки. Большинство девчонок укоротили школьные платья, надели каблуки и сделали модные стрижки.

Ребята почти все украсились робким пушком над верхней губой, кто-то заговорил басом, а у кого-то голос только начал ломаться.

Мы тоже изменились внешне. Женька вытянулся еще сильнее, оставаясь по-прежнему тонким и звонким. А моя детская упитанность превратилась в девичью округлость. Но ни я, ни Женька не придавали этому значения, на наших с ним отношениях это не сказалось никак. Хотя иногда я ловила на себе странные взгляды парней из параллельных классов.

И искренне не понимала, о чем твердили бабули на скамейке у подъезда:

— Ой, Женечка, смотри, догуляетесь!...
…

Сразу после выпускного Женьку забирали в армию. Поэтому банкет по случаю окончания школы из школьного актового зала плавно перетек в Женькину квартиру. Моя мама к тому времени крепко сдружилась с тетей Люсей, Женькиной мамой. И, похоже, они строили какие-то, известные только им, планы в отношении нас, своих детей.

Женщины дружно хлопотали на кухне, подрезая салатики и поджаривая котлеты, в то время как мы, молодежь, лихо отплясывали под самые современные ритмы эстрады. Мальчишки тайком разливали по бокалам вино, не забывая предлагать его девочкам, и кричали смешные тосты Женьке в дорогу.

А я впервые за несколько лет в Женькиной квартире чувствовала себя не в своей тарелке. С тех пор, как моем шкафу появилось, кроме школьного, еще одно платье, выпускное, меня не покидало ощущение, что что-то должно произойти. Казалось, что я вырастаю из нашей «чертовой парочки», становлюсь другого формата, что ли.

Мама настояла, чтобы я сходила перед выпускным в парикмахерскую, где милая женщина-мастер распустила мои хвостики и уложила их на плечи локонами. Глянув на себя в зеркало, я растерялась. На меня смотрела взрослая девушка в нежно-голубом платье с красиво уложенными волосами. На глаза навернулись слезы, к горлу подкатил ком, как когда-то на карусели, захотелось схватиться за трубу, чтобы не улететь в этот взрослый мир, но подходящей трубы под руками не оказалось.

Парикмахер, видя мое состояние, спросила:

— Что, не нравится? Давай переделаем, сделаем укладку!

— Нет-нет, все нравится, спасибо.

И я пошла к выходу. На крыльце парикмахерской меня ждал Женька. Он дернулся ко мне навстречу, но остановился на какое-то мгновенье, будто налетел на прозрачную стену.

— Женя, ты….

Но я не дала ему договорить.

— Молчи, самой противно. Пойдем, а то опоздаем на торжественную часть.

…

И вот теперь, в этом нежно-голубом платье, с распущенными локонами, я не знала, куда себя деть, хотя, как правило, на всех классных и школьных мероприятиях мы с Женькой были «зажигалочками». Первыми запевали песни на собраниях, первыми пускались танцевать на школьных вечерах.

Похоже, что и ему было не по себе. Он весь вечер старался не приближаться ко мне, на вопросы одноклассников — вы что, поссорились? — отшучивался как мог.

Мне жутко надоели каблуки, и я спустилась к себе переобуться. Не включая свет, я прошла в комнату, чтобы взять другую обувь, поудобнее, как вдруг услышала звук открывшейся и закрывшейся двери.

 — Мама, ты? А чего ты свет не включаешь?

— Это я.

Женькино дыхание обожгло мой затылок, а руки крепко обхватили мои плечи.

— Женя, я знаю, твое слово крепкое. Скажи, ждать меня будешь?

Я повернулась в его руках и проговорила:

— Конечно, что за глупо..

Но не успела закончить фразу. Женькины губы нашли мой рот, от новизны и остроты ощущений я буквально поплыла вне времени и пространства. Ноги стали ватными,  я опять попыталась нащупать спасительную трубу, но ее не было. Зато сильные Женькины руки подхватили меня и понесли, куда — не знаю… Мне было все равно…

Когда через полчаса мы по очереди поднялись в квартиру с танцами, нашего отсутствия, похоже, не заметили ни гости, ни наши мамы.

Утром Женька уехал.

…

А у меня начался кошмар.

Сначала доставал Стас из соседнего подъезда. То позовет в кино, то припрется узнать, как я готовлюсь к поступлению в свой мед, не надо ли помочь. То предложит прокатить на велосипеде. Надоел хуже горькой редьки!

А последнюю неделю августа все звал к себе на дачу отпраздновать первый не школьный сентябрь.

— Женька, соглашайся, весь класс будет!

Я спросила у двух теперь уже бывших одноклассниц, с которыми была более-менее дружна в школе, поедут ли они к Стасу на дачу. Те ответили утвердительно, и я, не углядев подвоха, согласилась.

Где находится дача родителей Стаса, я знала, поэтому приехала сама, на такси. Я уже была зачислена в студенты выбранного мною института и чувствовала себя ужасно самостоятельной, хоть и было непривычно везде ходить одной.

У Стаса на даче, кроме него самого, никого не было.

— Стас, что за шутки? Где все?

— Ты проходи, они уже едут. Все вместе на рейсовом. Будут с минуты на минуту.

Я зашла в дом. В доме вечеринкой даже не пахло. Зато пахло от самого Стаса.

— Ты выпил? Ты меня обманул? Зачем?

— А ты сама как думаешь?

— Почему я должна думать на эту тему? Дурацкие у тебя шутки. Пусти.

— Нет, не пущу. Я влюбился в тебя с того самого дня, как ты свалилась с карусели. Столько лет я ждал своего часа, и теперь я тебя просто так не отпущу.

Признаться, я струхнула. После Женькиных проводов, вернее, того, что произошло у меня в квартире, я не могла позволить чьим-то рукам, кроме Жениных, дотронуться до меня. А Стас начал хватать меня за руки и тянуть в глубь дома. Он был серьезно пьян.

От испуга или от запаха перегара меня начало мутить, я закричала, что мне плохо, что меня сейчас вырвет, но Стас не верил. Он затащил меня в комнату с кроватью, толкнул на покрывало, и тут меня вывернуло наизнанку. Все, что я поела накануне дома, некрасивой жижей разлилось по красивому атласному покрывалу.

— Ах, ты, дрянь, что ты наделала? — заорал Стас. Он стащил меня с кровати и швырнул на пол. Я упала и ударилась затылком о косяк.

…
Очнулась я в больнице. Сначала увидела белый потолок, потом выкрашенную в синий цвет стену. Потом белый халат врача и розовую кофточку.

— Мама!

Но это была тетя Люся. Не обращая внимания на предостерегающие знаки врача, она быстро, будто боясь не успеть сказать все, заговорила громким шепотом:

— Женечка, девочка моя, держись. Мамы больше нет с нами. Она как услышала, что тебя на скорой увезли, побежала на автобус и попала под машину. Не спасли ее. Но ребеночек твой в порядке, с ним все хорошо! Ты держись, Женечка, ради малыша держись!

Какой ребеночек?

За что держаться?

Мамы нет?!

И опять черный провал.

…

Я на шестом месяце беременности, и третий месяц живу с тетей Люсей. Она зовет меня дочкой. Мне тяжело заходить в свою квартиру, где все так напоминает маму. Поэтому я практически поселилась этажом выше.

А Женька перестал мне писать. Третий месяц он даже не спрашивает обо мне в письмах маме. Я теряюсь в догадках, пишу ему по 5-6 страниц в неделю. Но о том, что он будет отцом, я ему не сказала. Пусть будет сюрприз! Ближе к родам напишу командиру части, может, отпустят на недельку домой, познакомиться с новорожденным сыном.

И тете Люсе наказала не говорить. Пригрозила, что избавлюсь от малыша на любом сроке, если только она проговорится. А она знает — мое слово верное. Как сказала, так и сделаю.

…
Сегодня опять пришло письмо от Жени. Тетя Люся сияет от счастья:

— Женя, Женечка, он едет в отпуск! Ему дают неделю как раз на Новый год! А еще пишет, чтобы я готовилась к свадьбе!

Сердце захолонуло, подпрыгнуло и опустилось. Наконец-то! Но почему не мне, а матери он пишет про свадьбу? Тоже готовит сюрприз?

…

Сюрприз удался. Никогда не забуду выражение его лица, когда мать открыла ему дверь, и он зашел в квартиру со словами «мама, я не один, я с невестой», а потом увидел меня.

Как будто натолкнулся на стеклянную стену. Дежавю какое-то.

Я, чтобы не упасть, прислонилась к стене и закрыла глаза.

— Мама, знакомься, это Алина, и ты скоро станешь бабушкой, — уже менее торжественным голосом продолжил Евгений.

Я зажмурилась еще сильнее. Это сон. Дурной сон. Сейчас я проснусь, и все встанет на свои места. В чувство меня привел голос тети Люси.

— Сынок, так я и так уже почти бабуш…

— Тетя Люсечка, мне пора. Загостилась я у вас. Теперь вам не будет одиноко.

Растерянность тети Люси тронула меня так, что я забыла про свое несчастье. Евгений тем временем провел Алину в комнату и со словами «располагайся, отдыхай, я сейчас» вышел обратно в коридор.

— А ты молодец, Женька, что забыла свое слово и не стала меня ждать. Мы были хорошими друзьями в детстве, надеюсь, будем дружим семьями.

Тетя Люся пыталась что-то сказать, но я посмотрела на нее, еле заметно помотав головой, и ответила своему, теперь уже бывшему, другу:

— Не факт. Учеба, подготовка к родам, затем появится малыш… Вряд ли у меня останется время на дружбу. Да и семьи у меня пока нет.

— Значит, Стас был прав…

Не уточняя, в чем именно был прав Стас, я аккуратно, по стеночке, выбралась в подъезд, попутно объясняя знаками несостоявшейся свекрови, что моя тайна остается моей тайной.

…

Из роддома меня встречала тетя Люся. Ее сын с невестой уехал через три дня после приезда, так как дорога входила в отпуск.

И началась совсем другая жизнь. Чтобы прокормить себя и малыша, я не придумала ничего лучше, как устроиться санитаркой в Дом малютки, оформив временный отказ от малыша. Заведующая вошла в мое положение и клятвенно обещала, что мой сын не попадет ни под какое усыновление.

Евгений домой из армии не вернулся, отговорившись тем, что Алина хочет первый год жизни малыша быть рядом с мамой. Тетя Люся съездила к ним пару раз, благо, жили они в сутках езды на поезде, да и успокоилась.

Так прошло два года.

Несостоявшаяся моя свекровь мне здорово помогала с малышом, и я вернулась в мединститут, не бросая практику в Доме малютки. Было чертовски тяжело. Но я дала себе слово, что выдержу, а свое слово я всегда держу.
….

Однажды, под вечер редко выпадавшего у меня выходного дня, я вышла с сыном во двор, погулять на детской площадке.

Площадка была почти пуста, только на неубиваемой карусели медленно крутился маленький мальчик, а рядом на скамейке сидел мужчина с низко опущенной головой.

Подойдя ближе, я вдруг поняла, что это Евгений. Опять при виде него сердце подпрыгнуло куда-то к горлу, потом резко утекло ближе к пятками, и только после этого осторожно встало на место, готовое в любой момент снова сорваться. Первым моим желанием было уйти. Но Евгений, видимо, заметил меня.

— Не уходи. Пускай наши сыновья познакомятся. Твоего как звать?

Я помедлила с ответом.

— Евгением.

— И мой — Женя. Я в честь тебя назвал, в честь нашей дружбы.

Мое сердце приготовилось к новому кульбиту, но неимоверным усилием я заставила его остаться на месте.

— А почему ты один? Где твоя жена, Алина?

— Ее больше нет. Год назад они с ее отцом поехали за подарком Женьке на день рождения, и какой-то пьяный урод размазал их машину об отбойник.

Я не сразу нашла слова, чтобы выразить сочувствие, но Евгений меня опередил:

— Молчи, ничего не говори.

И позвал сына:

— Женек, пойдем домой!

Мальчики, оба в синих комбинезонах, оба Женьки, одновременно обернулись на его слова.

И кульбит моим сердцем все-таки был завершен — дети были похожи друг на друга как две капли воды. Только один чуть меньше ростом.

— Женя, ты ничего не хочешь мне сказать?

Я развела руками и молча помотала головой.

— А мать знала?

Я так же молча кивнула. И мои уши свернулись в трубочку от той тирады, которую в сердцах произнес мой бывший друг.

Разобрать смогла только «...вас обеих...» и «я бы никогда...».

Выговорившись, он схватил сына и почти бегом скрылся в подъезде.

Я еще не отошла от произошедшего, как он выскочил из подъезда с большой сумкой на плече и молча, не оглядываясь, быстрым шагом зашагал к автобусной остановке. Как будто поджидал за углом, автобус тут же подъехал, распахнул двери, заглотил большую сумку и ее хозяина и, закрыв со скрипом двери, деловито отправился дальше.

Тетю Люсю я нашла в слезах.

— Он оставил сына и уехал! — хлип-хлип, — сказал, что ноги его в этом доме больше не будет!

…

Весточка от него пришла только раз. Он попросил номер сберегательной книжки, куда будет перечислять алименты на сына. То есть на сыновей.

…

И вот я второй год подряд, уложив двух Евгениев Евгеньевичей спать, стою у окна, прислушиваясь в надежде, что сейчас в дверь постучат.

Тишина.

И осторожный стук в дверь...