Максимус часть девятая

     Луиза берёт меня  за руку и ведёт в маленькую, похожую на шкатулку комнатку. Потолок и стены шкатулки снежно-белого цвета. В комнатке горит торшер, стоящий в изголовьях расправленной софы, в углу  громоздится  платяной шкаф, подпирающий  невысокий потолок, рядом с ним сиротливо жмётся венский стул.  Прелестница закрывает плотно двустворчатые двери в комнату,  плотно  задёргивает тяжёлые шторы. 
    До этого весь мой опыт интимного общения с девчонками  заключался в  пылких, скоротечных  встречах на скаку,  случавшихся обычно экспромтом и порой в самых неожиданных местах.   Сейчас   же, когда весь мир остаётся за плотно прикрытыми дверями и задёрнутыми шторами, я понимаю, что всё будет по - взрослому. Луиза, замечая мою скованность и неловкость,  берёт всё в свои руки, начиная с моего брючного ремня. Рубашку я снимаю сам. Она слегка толкает меня, и я падаю на софу.  Луиза снимает халат и накидывает его на торшер; комната погружается в зелёный призрачный полумрак.
   Красота обнажённого тела Луизы поражает меня. До этого видеть в живую абсолютно нагих женщин мне  не приходилось.  В каком-то художественном журнале  с лощёными страницами я видел скульптуру Венеры Милосской, но, наверное, в силу того, что у неё отсутствовали руки, она меня не впечатлила ( я с детства испытываю чувство какой-то неловкости,  оцепенения при виде людей с физическими недостатками… ну вот такой я; боится же кто-то пауков, например). Луиза же кажется мне полностью восстановленной и ожившей скульптурой Венеры. Светлая кожа идеального тела и волосы, собранные в узел на затылке,  зеленоватый  полумрак спаленки усиливают этот эффект.
  Луиза между тем садится на меня сверху, и, взяв мои руки, кладёт их к себе на грудь. Случившаяся химия любви  запускает  во мне неодолимое желание  интимной близости, от которого у меня сносит голову. Луиза у меня не ассоциируется  больше с пионервожатой. Моя любовница, хотя и страстна  в ласках, но так уж совсем, как я, голову не теряет; она  уверенно ведёт меня по неизвестным мне  до этого лабиринтам  взрослой любви.
   В ту ночь, именно она  впервые подарила мне, то чувство  телесной радости, которое мы – люди, считаем любовью, категорически не желая признавать, что это всего лишь инстинкт, направленный на продолжение  рода  людского.
    Да, здесь необходимо заметить, что я рассказывал Янине только в общих чертах о случившихся фактах, но не расписывал их так подробно, как рисовала моя память; мне представлялось, что это будет не этично.
   Эротических фильмов, как и самого секса в стране, канувшей в Лету, в ту пору не было. Луиза показалась мне волшебницей познакомившей меня с этим взрослым миром сладострастной любви. Я  бы не имел к ней  никаких претензий по этому поводу, если бы не та цена, которую мне пришлось заплатить за это. Я отдал за это свободу своей молодости. Едва вышагнув из детства,  в юность, ещё даже и не преступив  порог молодости, я был приговорён к  пожизненной семейной жизни.  Но в ту ночь мне не могло, даже в порядке бреда, прийти в голову, что всё это спланировано и воплощается  в жизнь этой прекрасной девушкой. Да я испытывал к Луизе чувство  влечения, а если  уж сказать честно  - похоти, что, конечно же, более цинично, но это я о себе, поэтому допустимо.
   Конечно,   используя сослагательное наклонение, можно было бы и мне поставить в вину  много чего, и вывести заключение, мол, сам виноват. Но, к сожалению,  ничего более, чем  досужих рассуждений о  возможности (если бы, да кабы)  иного исхода случившегося,   речи быть не может. И случилось то, что случилось.
    Всё это было потом, а пока, пока я был счастлив.
    Темны и долги осенние ночи, но и они всё же кончаются серыми туманными рассветами,  как и любовные ласки, какими бы страстными любовники не были.
   Меня разбудила Луиза. Она была уже одета для выхода в город.  Мы пошли на кухню где вчера пили чай.
   То утро начавшейся для меня новой жизни, о чём я пока что и не догадывался, запечатлелось в моём сознании с подробностями документальной киносъёмки.
   За столом сидит сухонькая старушка с белоснежным перманентом на голове, закутанная в китайский жёлтый халат с красными розами, на зелёных стеблях. В одной руке она держит чайную чашку  с дымящимся напитком, в другой сигарету в мундштуке, зажатом между средним и указательным пальцем.  Я, немного стесняюсь, чувствуя неловкость, здороваюсь с  ней. Старушка улыбается и обращаясь ко мне говорит:
   - Виктор, как ты сильно подрос и возмужал за лето.
  Луиза щиплет меня за руку и шипит у меня за спиной, что у бабушки деменция и чтобы я не обращал внимание. Бабушке она поясняет, что меня зовут Алекс.  Старушка отпивает из своей чашки, затягивается сигаретой, и, лукаво улыбнувшись, разводит  руками. Вслух она говорит, что никакой деменции у неё нет,  и, что она тоже была молодой, и всё понимает за любовь.
    Я немного ошарашен. Из сказанного старушкой я понимаю, что Виктор, за которого меня принимает бабушка, по-видимому, прежний друг Луизы; но меня это не огорчает: я через месяц ухожу в армию. Ещё я понимаю, что бабушка Луизы, видимо, еврейка, поскольку «за любовь» она  сказала так же, как и мой карифан Лёва Немнихер,  прикалываясь, спрашивает  «ну что там нового пишут за секс», когда  я забираю газету из ящика в подъезде. А Лёва еврей.
     Пьём чай со сливками и пирожками с каким-то сладким вареньем. Пирожки вкусные, но есть  их, как говорит Луиза, я не умею. Она учит меня  есть пирожки с вареньем. Это просто: нужно слегка надкусить пирожок, высосать часть излившегося варенья, а затем откусывать кафтанчик( то есть, собственно печёное тесто) и так, пока не съешь весь пирожок. Забавно: ночью Луиза учила меня искусству любви, сейчас учит есть пирожки с вареньем. Интересно - это у неё врождённое чувство всех учить  или часть плана, чтобы подчинить меня своей воле и заставить всё делать по её кальке.  Зачем она это делает  -  я скоро, но, к сожалению,  когда уже будет  поздно, пойму, а пока я слушаю её и делаю как она  учит. Мне пофиг  - через месяц я ухожу в армию,  в спортроту.   Может  быть, мне и пригодятся уроки Луизы. Конечно, пригодятся, ведь впереди вся жизнь с её приключениями, романтикой, новизной ощущений. Луиза вытирает мне варенье салфеткой с лица и целует как любимого ребенка. Так моя старшая сестра целует  своего  годовалого сына. 
   Бабушка спрашивает Луизу:
- Алекс лучше Виктора?
   Луиза, на мой взгляд,  должна смутиться или хотя бы изобразить смущение, но она только укоризненно смотрит на бабушку и молчит.  Бабушка улыбается, и, не дождавшись ответа, отвечает сама:
 - Определённо лучше. Потом спрашивает меня:
   - Ты русский? 
    Я пожимаю плечами и говорю, что возможно да, но точно не уверен.
  – А меня зовут Хаерципа, мне пятьдесят восемь лет, на фронте я была снайпером. Правда имечко у меня квадратное? - Задаёт неожиданный вопрос старушка.
   Я отвечаю, что впервые слышу такое имя и оно действительно необычное.
  - Нам пора, - говорит  Луиза и тащит меня за рукав в прихожую. Я задерживаюсь, прощаясь с бабушкой. Она улыбается и очень тихо говорит мне: - Беги.
  Может мне послышалось. Я вопросительно смотрю на старушку Хаерципу. Она снова, почти неслышно шепчет:  - Беги.
  Луиза вытаскивает меня за рукав  в прихожую.
 – Что это тебе там старая еврейка шептала? - Интересуется Луиза.
  Я  отвечаю: - Советует мне поторопиться.
  Луиза снова кажется мне пионервожатой. После монолога бабушки какое-то непонятное, смутное чувство осенним жёлтым листком западает на самое дно души. Теперь оно там, на дне души, вместе с той печалькой  в  акации, которую я рассматривал в день, когда познакомился  с Луизой. 
  Сырой туман  улицы нивелирует настроение  в тон  с ощущением прохлады серого утра;  приятные ощущения  ночного кайфа потихоньку испаряются. Откуда-то появившаяся, может быть, материализуясь из сырого воздуха, хандра потихоньку начинает  примеряться  ко мне. Но, на этот случай  у меня  в запасе есть девиз «Мир прекрасен и удивителен». Мне подарил его Лёва  с прикольной фамилией Немнихер.  Я  напеваю себе под нос: «Как прекрасен этот мир..». Хандра, не прощаясь, сваливает.
   Да, всё хорошо.
 Луиза целует меня и садится в автобус; она едет на вторую пару в институт.
   Из автобуса на нас таращится обалдевшая от увиденного моя вчерашняя одноклассница - партайгеноссе Лидка Смолякова.  Лидка верит, что я тайно в неё влюблен, но скрываю это сам от себя. Наверное, сейчас у неё в душе сквозняк, в который  улетает её уверенность.
Мне пофиг, я через месяц ухожу в армию, в спортроту.
 Я прихожу домой. Утро, субботнее утро. Мама дома.
  – Где тебя черти носят, хоть бы позвонил.
 – Мама, там нет телефона (сотиков тогда не было).
 -Скорей бы тебя в армию забрали. Господи, Я с ума сойду с твоими гулянками. Сколько ночей я из-за тебя не сплю.
 – Скоро мама, осталось семьсот двадцать часов..