Виноградная косточка

I

     Проснувшись и походив по дому, Глеб Митрофаныч Груничкин не нашёл сына Романа. «Ещё раннее воскресное утро, а, шельмец, уже ускакал ловить щеглов», - догадался он. Привычка сыночки, вопреки его настоянию не убивать понапрасну время со взрослыми мужиками, сводила с ума.

А Ромка противился отцовской категоричности, своей непокорностью подчёркивал мальчишескую вольность, замирал, прислушиваясь к минутной тишине, вроде бы щеглы уже на кухне поют:
     - Пусть чирикают у нас!
     - Тебя бы в клетку! - опускал на землю сыночка отмонтоливший сто лет  в  подземелье, в кочегарке, Глеб Митрофаныч, - знал бы, каково там. Да ещё и чирикать! 

Он рассчитывал поутру смотаться с ним на рынок за жмыхом для кролей, теперь планы ломались. Тут со своей важностью встряла жена Серафима. Она ждала соседку Марию - Муру. К её приходу обычно готовилась. Притом без картинных выкрутасов, скорее, по давней привычке быть во всём обязательной. Искала телевизионную программку. 
     - Куда девал? – с обидой поглядывала на мужа.
     - Завязалась! -  бурчал он, - было бы что путное, а то упрутся в ненормальных артистиков и  балдеют, хрен знает от чего.


     - Оне со своими прынцыпами, - противилась она, - а нынче только Мурин Степан ей на ум и шёл. Груничкин же, под впечатлением прошлых интересов женщин, когда надо и не надо,  втискивал своё уличное словечко, добавляя:
     - … развели плутовство!   
     На её лице появлялась обидная усмешка, а он с лёгкой издёвкой, утешавшей его,  заявлял:
     - Привёл бы тебе деток от разных баб, повеселилась бы!
   Она останавливалась, пристально смотрела на него, словно впервые видела, понимая шутку, со строгой предупредительностью изрекала:
     - Может и есть!

      
     Вообще-то в их доме особых причин для таких разговоров не имелось: дети выросли – дочь стала заметной девицей, малой - тоже выбрался из детских штанишек. Сейчас бы жить да поживать, но жёнушка затосковала. Прежние заботы с плеч слетели, потянуло к чему-нибудь, чтобы занять себя. С соседкой Дусей, подружкой, в своё время увлеклась телевизором.


Глебу Митрофанычу казалось, что их занятие сродни тому, как слишком любопытные заглядывают в чужую тарелку. Правда, Дуся вскоре серьёзно заболела и тихо покинула этот мир. Предчувствуя конец мучениям, попросила подругу присматривать за дочкой Марусей, по возможности подсказывать, как жить. Близким человеком теперь и стало это переспелое дитя. От простудных болезней, которые с детства липли к ней, как пыль к обуви, у неё немного косили глаза. Не совсем тактичные соседи посмеивались, мол, один - на другого  в обиде и совсем колко прилепили имечко - Косая. На такое порекло Мура не обращала внимания, она жила другими проблемами: согласно возрасту – желанием любви.


Устроилась не без помощи Груничкина мойщицей окон в многоэтажные дома. Там не до женихов, успевай поворачиваться. Об этом не раз растрогано откровенничала с тётей Серафимой. Та понимала страждущую душу, как могла, настраивала на удачный  случай.  Дуся  - мать мечтала родную кровинку отдать за хорошего человека, но так и ушла, не дождавшись. После её потери, обеих на буксир снова принял телевизор, утешал модными передачками.


Чудное их увлечение раздражало Глеба Митрофаныча - ему частенько хотелось сказануть что-нибудь такое, чтобы своей надуманностью обе поперхнулись. Позволял иногда шутить - программку припрятывал. На этот раз, на самом деле, она, как назло, куда-то подевалась. Тем более в последнее время Мура с Серафимой не пропускают ни одной телепередачи про Донбасс. Усядутся в насиженные кресла, сохранившиеся с давних времён, изрядно изношенные, подпёртые вместо ножек толстенными сшивками журналов, в них Глеб Митрофаныч давно не заглядывает – всё прочитано, передумано, и терпеливо пытаются уловить в мелькающих фигурах её Степана.

 
     - Таких, как он, показывают издалека, - объяснял Глеб Митрофаныч. - За ними камера не угонится.
     Действие развивалось. Минуту назад вроде бы положил на  кухонный островок, так дома называли столик на колёсиках. Обошёл все углы, порылся в шкафу, заглянул даже в сарай. Уже сам засомневался, держал ли в руках - возраст другой раз подбрасывает такие сюрпризы, что забываешь, куда  и зачем шёл.  Слово за слово - уже перепалка.

 
     - Вечно на место не ложишь, садовая голова! – возмущалась она. Садовой головой в доме называли пугало из пустой кастрюли, которая вместо чучела охраняла от пернатых во дворе вишню и сливу. Глеб Митрофаныч для ответа копил энергию. Ждал, когда супружница угомонится, и он по рабоче-крестьянски сказанёт смачное словцо про её вечную пластинку! Голос Серафимы через кухонную форточку, как из иерихонской трубы улетал аж до глухих закоулков. «Симка коробочку раскрыла!» - посмеивались соседи.  В порыве отчаяния у супруги вырвалось:
     - Пора, пора, папашка,  тебе в больничку, мозги прочистить!


II


     На этой ноте Глеб Митрофаныч взглядом окинул углы своего скромного владения, расстроился и решил исчезнуть, чтобы перетерпеть бурю. Весна ещё держала низкую температуру. В прихожей неслышно набросил телогрейку, намерился податься  к  хутору Ивантеевке, у сына там с приятелями  «законное место»  для ловли птиц. Пока добирался, из головы не выходила Мура. Он тоже жалел её, но по-своему понятию – разумно: родила б дитя от какого-нибудь, да жила б с ребёночком в своё удовольствие. Правда, не учитывал отношения самой дивчины к такой загадке.

 У неё на этот счёт имелись  свои планы – найти хорошего мужичка и с ним, как говорится, жить-поживать, да добра наживать. Получилось не так: приняла одного ухажёра, тот залихватски выдал, мол, девочки на панели подорожали. Отойдя от потрясения, поругала себя, что не заметила  в примелькавшемся  создании  необузданную распущенность.

 
     Степан оказался у неё последним. Мура рассказала старикам про виноградную косточку, о которой он пел под гитару, что запала она ей в душу. Сознавалась, что её, маленького человечка, совсем незащищённого, согрел своим теплом этот певун.


     А получилось-то забавно. Неподалеку от дома Муры власти поставили площадку для сбора мусора. Новинка восхитила домовладельцев, они от процесса глаз не могли  оторвать: прежняя каракатица стала пережитком прошлого. Новая машина по сбору отходов казалась причёсанной под примерного мальчика, которого опекает внимательный родитель – сияла корпусом, нужные детальки, выпяченные наружу, поражали блеском, будто сами радовались свету.

Каждую неделю красавица тормозила у её двора, из кабины выходил работник в костюмчике, как говорится, с иголочки, оранжевого цвета, нажимал нужные рычажки,    мощные стальные руки подхватывали бак, послушно, со содержанным порывом опрокидывали его и содержимое легко ссыпалось во внутрь автомобиля. Картина вызывала восторг - наконец-то дожили до цивилизации. Погрузкой управлял мужичок лет пятидесяти.

Поначалу Мура не обратила на него внимания. Суетится какой-то, ну и пусть. А потом приметила необычность в каждом его движении, красивую для простого  работяги: управлял  так, что  глаза сами тянулись к его действиям. Да и сам по себе оказался обходительным. Советовал, как лучше выставить под погрузку то или другое, чтобы удобнее было командовать агрегатом.  Вроде незаметная фигура, а соседям пришлась по сердцу.


     И вот однажды Мура обнаружила у своей калитки в неположенное для нормальных людей  время того самого водителя прилично накаченного алкоголем. Жарило солнце, а он лежал на скамейке  разморенный  и стонал. Она забеспокоилась, а вдруг что! Принялась будить. Он урчал, словно закипающее варево, что-то пытался произнести, но на этот подвиг  сил у него не находилось. Наконец, открыл глаза, в них выражалась  странность – как очутился в неположенном месте. Сел. Опустил голову, будто чего-то стыдился или что-то вспоминал.  Его недомогания перебросились на неё, словно  сама пьяна и голова идёт кругом. Наконец, сообразила, позвала:
     - Пошли в дом, там прохлада!

 
     Подвела к дивану, принесла подушку, помогла лечь. Лаем разрывался Барсик. Громко журчал в прихожей холодильник. Этот шум раздражал её,  и она  не знала, что делать. Пока он спал, побежала к тёте Серафиме, рассказала  обо всём. Та посоветовала не трогать человека: «пусть проспится, потом поговоришь».   К вечеру, когда непрошенный  гость пришёл в себя, поставила  электрический чайник, согрела чай. Разговор не клеился. Степан, так звали этого товарища, попросил прощение за своё появление,  поведал о некоторых собственных выкрутасах, что пьянка довела до семейного краха. Обычная по нашим временам история.

Мура  хотела было отправить непрошенного гостя к чертям собачьим, но, удержалась, посчитала, что искренность его, скорее, от пустоты  после  загула.  И слава богу, за  терпение! Когда ближе сошлись, оказался он человеком не таким уж потерянным. Любил порядок, кухню. Удивил готовкой - пальчики оближешь. Под гитару песни пел такие, какие никогда не слышала, особенно про виноградную косточку:  «виноградную косточку в теплую землю зарою, и лозу поцелую  и спелые гроздья сорву, и друзей созову, на любовь свое сердце настрою. А иначе, зачем на земле этой вечной живу?» От таких слов как бы сама только - только выбралась из душной парной и дохнула  свежего воздуха.


      Договорились, если  завяжет с крепкими напитками, может оставаться. Оказался действительно  внимательным - кофе в постель приносил.  Однажды, когда болела и плакала от боли, обнял, языком слизал слёзы и сказал:
     -  Сладенькие они у тебя. Береги! Для кого-то пригодятся.


     - Мне и одной виноградной косточки хватит, - вырвалось у неё. Так она и звала его – Виноградная косточка. Он ухаживал за ней, как за малым дитём -  кормил вкусненьким. Зажили - душа в душу. Тут на пути стал Донбасс. Пришёл как-то Степан и заявил:
    - Поздравь! Записался на отправку.  Я ж - шофёр. Мы  там нужны!

 
     - Вот какой твой ангел! - оценил его ход Глеб Митрофаныч. - Видать мозги установлены в правильном направлении. 
    
III

        Ромка у них оказался запоздалым ребёнком. Как удачно сказал  поэт: «на другие непохожие ночь у парочки была». И  появился этот прыщ – непоседа, любитель природы.

Глеб Митрофаныч не заметил, как  добрался до первых дач, ломавших дорогу. Она тянулась впритык к морю и поселение отодвигала от берега. Сетку приятели растянули у забора поместья. Видимо, запущенного. Двор зарос бурьяном, а дом  субмариной торчал из зелёной гущи. Ближе к изгороди, палубными надстройками, виднелись, как понял Груничкин, летняя кухня, укутанная плёнкой с тёмными подтёками, с другого бока - саманный сарай под коричневым ондулином, там  же срубленная по старинному банька с резными наличниками. Ещё дальше – навес на четырёх столбиках со сложенным под ним лесом.   
 «Хозяин!» - подумал он.


     Из-за намёта, цепляясь за косяки, выполз Ромка. Увидев его, отец не сдержал традиционной обидной  усмешки:
     - Радость-то какая! 
     - Нормалёк, па!- пропел сын и обрадовал, - маманя звонила. Программка под диван укатила.

 
     - А шуму сколько! – Глеб Митрофаныч, приходя в себя,  строго глянул на сына, - опять самоволка!
     - Не хотел будить, - оправдался Роман. После минутной паузы,  обнял отца:
     - Да, па, - так, в душевном порыве жался к нему, -  о главном  позабыл.
     Глеб Митрофаныч подумал, что что-то про птиц, отмахнулся, но Ромка сильнее прижал:
     - Сеструха звякнула. Возвращаются!


     От неожиданной новости Глеб Митрофаныч  дрожащими руками рассеял дым от сигареты, который лез в глаза,  и, теряя голос,  воскликнул:
     - Радость - то какая! Думала, там сладкий хлеб. Нагулялась, идрит твою в корень. Деньги профукала, а теперь что?


    Алёнка на пятнадцать лет постарше брата, не успела опериться, уже скрывала от них, родителей, свои девичьи тайны. Сигналы о том, о сём до них долетали  последними, к тому же в пути рассеивались. Она, другой раз,  найдёт какого-нибудь гусака и хвастает им, как подарком. Наконец, появился некий Филиппок – в прошлом местная знаменитость - футболист. Тот, безумолку долдонил о своих стратегических планах как разбогатеть. В конце – концов, ничего большего не придумал, уговорил Алёну податься на  Дальний  Восток.

   
     Туда, как потом она рассказывала по сотовому, который экраном сближал их, добирались на перекладных: поездом и самолётом. В пути познакомились с сахалинкой. Она оказалась интересной собеседницей. Рисовала Сахалин с таким азартом, что плыл он перед ними чудным сном. Когда прибыли на место, впечатления оживила поморская самобытность: древние холмы и каменные изваяния, современные улицы, бульвары, парки…

Август приветствовал их лёгким ветерком, освежая путь в контору по трудоустройству. Филиппа взяли матросом на рыболовецкий сейнер. Алёну определили упаковщицей готовой продукции на склад.  И вот результат.


     С берега появился мужичок в кожанке нараспашку, мешок за спиной, повернулся к  Роману:
     - Поймали  что?
     Мальчишка  виновато глянул на отца, побаивался получить по шее за потерянное время, ответил шёпотом:
     - Не идут пока.

 
     Глеб Митрофаныч рассматривал резиновые сапоги пришельца, голенищами  к самым  бёдрам:
    - Рыбак?
    - Маленько!
    - Этих терпите? - повернулся к птицеловам.
     - Пусть. Здесь у нас народ  деловой.  Устроили питомник, - как бы оправдался человек, – держим  хрюшек, потом  солим. Готовое доставляем бойцам на передовую.  Больно шустрых  щеглятников  гоняю.


     - А этих чего...
     - Эти помогают. Сеть растянут и к нам. У них же теперь,  как и у рыбаков  - рыба, птица сама стрянет.

 
     Глеб Митрофаныч не стал скрывать своего отношения к увлечению сына, заметил:
     – Птички заливаются песней, когда на свободе. Сядут на веточку и выдают свою радость.
     - Всё естественно! – понял его собеседник.


     - А хозяин куда девался?
     - Куда ж ещё! Жёнка его, фельшер, пошла на Донбасс и Колька, мой племяш,  потянулся за ней. Присматриваю за хатой.
     Глеб Митрофаныч вспомнил  Степана:
     - Виноградную косточку сажать?
     - Можно сказать и так, -  согласился местный житель, - ради красивых побегов на всё пойдёшь!

     Отец с сыном возвратился домой к вечеру, завязался  с ним мастерить там коптильню: аппетит ведь приходит во время еды. Словом, прилип  к делу. Устал.  Дома отправился на любимое место,  к  обрывы, отдохнуть, а заодно и утешить себя от дочкиной  дури. Солнце  оставляло  жалкие  остатки света и тепла. День уходил с настороженной таинственностью, оседая на воду. Любовался баржами, тающими вдали. Транспорт монотонно тянул  свою трудовую лямку.

 
      Но вдруг небесный простор наполнился рокочущим курлыканьем. В выси показался журавлиный клин.  Вместе  с  взлобками облаков живыми звёздочками он двигался над морем. Чуть по одаль вожак вытянул взлобки в струну и криком пробивал путь. 

Груничкину почудилось, что забредшие в залив дельфины хором приветствуют близких по природному разуму, что ор их гроздьями завис над землёй.  От зрелища оторвала  Мура. Опасаясь спугнуть Глеба Митрофаныча, она осторожно окликнула:


     - Тётя Серафима зовёт чаёвничать!
     Он зарумяненным лицом кивнул в небо:
     - Да погоди ты! Смотри! 
     - Куда они? – её наивный вопрос прозвучал как светящийся шар.   
     Внутренняя гордость охватила  Глеба Митрофаныча:
     - К своим!   

     Мура, провожая косяк,  прислонила  ко лбу ладонь. Клин восторженно удалялся.  Груничкин  вспомнил про телевизионную программку:


     - Добрые люди придумали бойцов на Донбассе снабжать домашним изделием.
     Она глянула  в сторону живой тучи:
     - Я бы сейчас с ними, если б взяли!
     Он  поднялся, отряхнулся, погладил её по руке:


     -  Времена, идрит твою в корень! Кто косточку в землю, а кого чёрте куда за сладостями тянет...