Абшеронские фрески-2

БОГ НАХИЧЕВАНСКОГО ПРОИЗВОДСТВА.

(СТОЛЕТНЕМУ ЮБИЛЕЮ НАЦИОНАЛЬНОГО МОШЕННИКА ПОСВЯЩАЮ)


1. Странный сон.

Раз в неделю по вторникам Гейдар Алекперович обычно задерживался на работе дольше обычного. Жена Баладжа-ханым ждала его к ужину не раньше девяти. С его слов, в этот день недели они вместе с непосредственным начальником, первым секретарём горкома партии, обсуждали итоги недели и намечали планы. Это завелось уже давно, почти два года. С тех пор, как Эльвира Львовна Гончаренко порекомендовала товарища Алибекова на пост  главы бакинского горисполкома.

Баладжа-ханым разумеется, подозревала, что муж флиртует с Эльвирой уже несколько лет. Но считала это почти нормальным, ибо такая тесная связь обуславливала карьерную перспективу. Её это вполне устраивало ещё и потому, что компенсировалось льготами и привилегиями по должности: служебной автомашиной с водителем, правительственной дачей, спецмагазином, лечкомиссией и так необходимым для неё уважением в обществе. По зарубежным меркам мэр столицы – большая шишка!

А что касается супружеских обязанностей, то Геша ( как она называла его в интимные минуты) их исполнял регулярно два раза в неделю: по понедельникам и субботам. И Баладжашка (как он нежно её называл после секса) в свои сорок с маленьким хвостиком жила почти удовлетворённо, в достатке и даже вызывала восхищение и зависть у многих. Особенно, у близкой родни. Не в последнюю очередь,  даже у младшей сестрёнки Джейран.

Телефон зазвонил около семи. Баладжа-ханым очень удивилась, услышав строгий тенор Эльвиры Львовны: «Добрый вечер, Бэллочка. Позовите к телефону Гейдара Алекперовича, пожалуйста.» И когда ей ответили, что он вроде бы как на работе, голос  Эльвиры Львовны перешёл в визг: «Это я на работе, дорогая. А он уже месяц, как исчез в чьей-то ****ской постели! Неужели он не понимает, что вся страна сегодня в опасности! На грани переворота! Совсем распустила ты своего мужа, дорогая моя! Тем хуже для вас обоих. Я этого так не оставлю.» И резко бросила трубку.

Баладжа-ханым бросилась к новенькому телевизору «Рекорд», который недавно распределили строго по номенклатурному списку. На чёрно-белом экране повилась картинка башен Кремля. Диктор металлическим голосом сообщил, что на состоявшемся Пленуме Первым Секретарём ЦК КПСС избран Брежнев Леонид Ильич. Баладжа-ханым почувствовала давление в мочевом пузыре и еле добежала до унитаза.

Гейдар Алекперович тем временем внимательно наблюдал, как его очередная фаворитка примеряет на себя по одному дюжину комбинаций разных цветов и фасонов, пытаясь найти наиболее пикантное сочетание с таким же числом трусиков. Он никак не мог поверить в реальность происходящего: перед его глазами, нежно воркуя позировала...младшая сестра его жены, почти юная Джейран.

Гейдар давно обратил внимание на её изумительные формы, но никак не мог решиться: она только недавно вышла замуж, и вряд ли станет изменять. Но месяц назад, когда Баладжа-ханым и свояк Теймур смотрели телевизор во мраке,  Джейран поманила его пальцем на кухню. Там они впервые поцеловались. А уже в  первую их близость она раскрылась: мол, порядком устала подавать тайные сигналы. « Я и до замужества хотела тебя. Но ты то ли игнорировал меня, то ли осторожничал. Признавайся!»

И в тот самый первый раз, он предупредил её, что им следует быть предельно осторожными при муже. На что Джейран тут же его успокоила: «Даже не переживай. Теймур оказался таким немощным в постели, что просто комплексует. Втайне от меня мастурбирует, сидя на унитазе.  И мне кажется, совсем не против, чтобы ему помогли... по-семейному». Через неделю Теймур Ордубадлы стал главным инженером лимонадного завода. Гейдар Алекперович решил взять над ним шефство по-родственному.

Джейран наконец завершила примерку белья, сопровождая это танцем живота и ягодиц. Совершенно голой легла  на него в «валетной» позе, овладев общим с сестрой достоинством, и выставив для  обозрения всё самое ценное, чем её наградила природа. А природа поработала на славу!  Гейдар лицезрел прелести свояченицы, и с интересом обнаружил, что они были почти абсолютно идентичны с прелестями её старшей сестры. Правда, с существенной поправкой на два десятка лет.

Мастерство молодёжи, понятное дело, неповторимо с учётом новых веяний в искусстве любви. Он в очередной раз взлетел к наивысшим облакам седьмого неба и зарычал, прижав её голову к своему паху без предварительных условий. И вновь отметил про себя преимущество: Джейран доводила концовку любви до ювелирной полировки, мастерски не пролив ни единой капли правительственной страсти. Её томный взгляд и влажные губы благодарили за наслаждение.  Баладжа в этом отношении была слишком старомодна: за 14 лет брака не только сама не познала всей прелести орального наслаждения, но и не принесла жертву на алтарь супружества.

Это было для Гейдара очень важно. Сразу после этого, витая в облаках, он обычно засыпал  минут на тридцать-сорок. Проваливался в глубокий сон.  И на этот раз его унесло куда-то вдаль. Последнее, что он услышал, это восхищение Джейран: «Этой Баладжашке так повезло! Он у тебя стоит, как топор!» Вскоре после этого он неожиданно для себя ощутил, что видит некий странный сон.

Сидит у подножья скалы неподалёку от дачи своей бабушки в Джульфе. Вдали шелестят морские волны, а под ногами шуршит сказочно золотистый песок. Отчётливо видит лицо бабушки, которая покоится с миром вот уже лет тридцать.  Но к своему удивлению не узнаёт её. Вблизи это оказывается вовсе не бабушка, а девушка с карими глазами, длинными чёрными локонами, с ямочками на щеках, в коротком ситцевом халате.  Она его зовёт к себе «Хэтэкар», и одновременно удаляется в сторону моря.

Гейдар идёт вслед за ней, зовя её почему-то по фамилии бабушки: «Товарищ Джаникян!». Но она не отзывается. Вдруг непроизвольно он позвал её чужим, незнакомым и даже странным именем. Она развернулась и встала в его ожидании. Затем опустилась на колени и раскрыла свои руки. Девушка была уже без одежды, и он понимает, что жаждет его принять. Когда он приближается, оказывается что она сидит к нему спиной. Он входит в неё сзади, не видя её лица, но отчётливо ощущая в ладонях упругую грудь, из которой капает молоко.

Он зарычал во сне так громко, что Джейран испугалась. Она дотронулась до «топора»: «Неужели ты опять кончил? Он у тебя никогда не падает, что ли? Я раздеваюсь.» Он смотрел на неё невидящим взглядом, будто впервые. А затем сказал: «Нет, даже не думай! Нам пора. Твоя сестра ждёт меня к ужину.»

Гостиница «Интурист» ему нравилась ещё и тем, что в люксовых номерах по его указанию установили репродукторы. Проходя мимо включил, поджидая пока Джейран надевает тёплые панталоны: октябрь 64-го был холодным. Диктор сообщил о Пленуме ЦК КПСС. На лице Гейдара появилась усмешка: всем старым партийным кадрам на самом верху пора складывать чемоданы.

Водитель Самир уже знал маршрут без подсказки. Довёз Джейран до дому, где у подьезда на ветру терпеливо ждал Теймур, прыгая с ноги на ногу. Помахав свояку рукой, он обнял за плечи свою утомлённую супругу и с улыбкой поцеловал в щёчку: «Знаю, что проголодалась. Приготовил твой любимый кюфтэ-бозбаш».  Гейдар Алекперович через десять минут уже входил к себе в подьезд пятиэтажки с лифтом.

Баладжа-ханым встретила его с хитрой улыбкой: «Звонила старая шлюха, Гончаренко. Спрашивала тебя. Злая, как собака! Говорит, в стране якобы чуть ли не переворот! Это правда?»  Он не спеша разделся, снял туфли, надел тёплые тапочки: «Переворот для таких, как она: хрущёвских подкладок. Скоро её тоже отправят на покой.» Жена обрадовалась, обняла его со спины: «Приготовила твою любимую телятину в томатном соусе.»

Затем прижалась к нему его любимой частью тела, выдающейся  грудью: «Пэрвиза искупала и уложила спать. Слушай, он голенький так похож на тебя. Прямо как две капли.» Её рука коснулась ширинки: « Я так соскучилась по нему, джаник». Гейдар поцеловал её в лоб и напомнил: «Сегодня же вторник, забыла? Где ты была вчера? У соседки просидела допоздна. Да и к тому же у меня был тяжёлый день. Потерпи до субботы.»

Расстроенная, она  прошла на кухню в задумчивости: от Гейдара исходил аромат новых, но знакомых ей  духов. Это не был, как обычно французский парфюм из специального правительственного магазина: у Эльвиры был изысканный вкус. Это был запах дешёвой болгарской фирмы. И она даже знала, кто этими духами постоянно пользуется.  Накрыв ужин, Баладжа прошла в спальню и набрала сестру. На жеманное и томное "Алло", она кратко спросила: "Ну что отсосала, сучка? Нажралась, наконец!", и бросила трубку.

Затем набрала коммутатор: «Соедините меня с Галадэрэси в Карабахе.» Ответила мать: «Что случилось, гурбан олум?» Баладжа-ханым уже не могла сдержать слёзы: «Ну что, Фатма-ханым, дождалась? Твоя любимая сучка добралась до моего мужа! Эта шалава хочет, чтобы я её задушила своими руками?»

После небольшой паузы услышала в ответ: «Не обращай внимания, джана: пусть лучше твой домашний дон-жуан спит с нашей Джейран, чем с кем попало. Грязи будет меньше.» Выдержав минуту, добавила: «Она ему быстро надоест: он у тебя меняет потаскух, как перчатки. А ты приезжай к нам, отдохнёшь, развеешься. В Галадэрэси такой чистый воздух!»
 


2. Почти святое зачатие.

Это произошло неожиданно: Арега совершенно не была готова к замужеству. Планы были несколько иными: добиться самодостаточности, а уже потом завести семью. Но однокурсник Самвел буквально осаждал, как возбуждённый артилерист сказочную крепость, используя при этом орудия всех калибров. Крепость сдалась не сразу, но признала полное поражение.

Она уступила не столько из ответных чувств, сколько из правил приличия: моральные устои секретаря ВЛКСМ факультета были попраны. И главное где? На последнем ряду кинотеатра «Севан». Как только потух свет и на экране повились первые строки киножурнала «Новости дня» Самвел умудрился запустить свою руку под её широкую юбку. Так неуклюже пробирался к цели, что разорвал на ней новенькие шёлковые трусики. Это произошло ещё до начала фильма.

Арега от неожиданности боялась повернуть голову. Экран заслонила фигура администратора. Он стоял и не отрывал глаз от живописной картины. Ей показалось, что все зрители Советской Армении видят её разорванное бельё и всё остальное. Слава богу, дальше трусов дело не дошло. Администратор вывел их  из зала, громко выговаривая: «Извращенцы! Совсем обнаглели! Раздеваются в общественном месте!»

Уже это само по себе означало, что целомудрие и честь Ареги оказались под сомнением: он стал первым мужчиной, который вошёл в неё так далеко. В стране это было преступлением. В Армении считалось несмываемым позором. Ей самой всё это казалось несколько необычным, но велением судьбы: «Чему быть, того не миновать», пришла к выводу. Самвел шёл с опущенной головой. Возле её дома Арега разрешила ему поцеловать в щёку: «Теперь ты меня увидишь только у дверей ЗАГСа!»

На следующее утро она услышала целую канонаду «артобстрела» со стороны собственной матери, секретаря Новемберянского райкома партии: «Какой стыд и позор! В нашем роду никому трусы не рвали! Даже не знали, какого цвета!» Затем понизив тон поправила себя: «До свадьбы, во всяком случае.» Она брезгливо держала в руке разорванную "честь» семьи, найденную в куче грязного белья. Слава богу, отцу решила пока не сообщать. Полковник КГБ в отставке мог истолковать это, как покушение на честь и совесть эпохи, со страшными последствиями.

Свадьбу второпях назначили на ближайший вторник: все субботы и воскресенья на месяцы вперёд были недоступны в главном Дворце бракосочетаний Еревана. Словно весь народ решил вдруг улучшить демографическую картину республики.  Мать  каждое утро встречала с одним и тем же вопросом: «Задержки нет?»  Арега наконец не выдержала: «Он даже пальцем туда не попал. Разве в кинотеатре можно нормально кончить? Ты хоть пробовала?»  Эрна Арутюновна почему-то покраснела и стала мыть посуду. Видно кое-какие воспоминания юности были ещё свежи.

Но в любом случае этот спектакль уже был дурным предзнаменованием. И как результат,  брачная ночь принесла свои сюрпризы.

В двадцать лет любая девушка представляет себе первое соитие, как некое волшебство, святое таинство, которое сближает не только тела, но и соединяет мысли, чувства двух избранных людей. Арега тщательно подобрала для этой ночи не только платье и фату, но и  самое красивое бельё: крик европейской моды шестидесятых, завезённый зарубежными спекулянтами. Примеряя немецкую комбинацию бледно-сиреневого цвета (особого выбора и не было), мысленно представила Самвела, раздевающего её с нежностью и любовью.

Но в реальности всё получилось совсем иначе: грубо, быстро, больно и даже с некоторой долей брезгливости. Он был пьян в дупель: друзья постарались. От него разило потом за километр: в доме перекрыли воду.  Неуклюже долго возился с лифчиком: пуговицы ломались. Пришлось в конце концов растегнуть самой. Ноль реакции! На трико, облегающее попочку (мертвец мог восстать из могилы!), он на этот раз даже не обратил внимания: вошёл по-хозяйски, раздвинув трусы вбок.  А завершил супружеские обязанности вообще по-хамски: задремал, забыв сойти с неё. Проснувшись,  совсем «обкакал» праздник любви: позвонил сестре и победоносно заорал: «Она девочка! Так что, помалкивай!»

Правда, брачная ночь запомнилась Ареге не только этим. Под самое утро,  после стольких разочарований, ей приснился удивительный и непонятный сон. Она проснулась с первыми лучами солнца, и под мерный храп  супруга пыталась восстановить сновидение по тем деталям, которые ещё сохранились в памяти.

Вот она идёт босая по берегу какого-то моря. Берег  песчанный в отличие от побережья Грузии, где она однажды отдыхала с отцом. И запах был совершенно другой, чем на озере Севан, какой-то мазутный. Она шла будто, кто-то её звал. И вскоре действительно, позади  показался мужской силуэт. Лица не было видно, ибо лучи солнца били в глаза. Она прикрылась ладонью и стала различать некоторые черты: черные глаза, ямочка на подбородке, волосы с проседью и улыбка сердцееда. Усмешка в глазах.

И тут она вдруг обнаруживает, что стоит не только босая, но и... нагая. А он приближается к ней широко раскрыв руки в ожидании обьятий. И говорит что-то. Арега машинально прикрывает руками лобок, но вопреки логике опускается на колени. Глаза устремляются в мягкий золотистый песок. Боится поднять глаза. Она не видит, как он приседает рядом. Но чувствует близость. Запах самца теперь почему-то со  спины. Это некое ощущение энергии и мужской похоти.

Его руки ласкают ей соски,  шёпот слышится на чужом языке: «Наконец-то я нашёл тебя, товарищ Гаспарян!». Странно, что понимает. Она слегка пригибается и тут же чувствует внутри нечто твёрдое и упругое. Ей страшно повернуть голову и  открыть веки, ибо понимает, что происходит совокупление. А ей этого совсем не хочется. Вернее, не совсем хочется. Хотя, наоборот: очень даже.  Она отдаётся  ему толчками, шепча: «Нет, не надо! Я замужем!» Одновременно с этим, ей хочется иметь «это самое» в себе бесконечно долго.  Последнее что она помнит, это горячая лава, которая вливается в неё, и приглушённый мужской стон, похожий на вой волка. Хотя она волков никогда не видела.

Почувствовала спазмы в области живота. Кажется, мочевой пузырь. Муж отвернувшись в другую сторону, спал праведным сном сантехника, добросовестно выполнившего черновую работу. Арега медленно встала и прошла в ванную. Сбросив с себя новобрачную комбинацию, вошла под горячую струю воды.

Всё её тело испытывало незнакомую до сих пор истому, будто с её плеч свалился тяжёлый груз. Но этот груз каким-то образом опустился ниже живота. Она вдруг поняла, что этим утром зачала ребёнка.

Через несколько недель, когда было упущено время месячных, Арега убедилась в том, что была права. Но по непонятным причинам в ней росла странная убеждённость в том, что ей снился незнакомец, который её оплодотворил.

3. Карабахский бутон.

В мардакянской резиденции раскинулся сказочный цветник. Фиридун Моллаев с юности обожал цветы. Наверное потому, что в маленьком пригороде Сараи, где он родился среди нефтяных скважин и мазута было не до красивой растительности. Но побывав однажды в Шуше, он встретил настоящий бутон розы по имени Наргиз. «Бутончику» было всего семнадцать, и по своей изумительной красоте, она могла бы называться по нынешним стандартам мисс Шуша. Эталонная грудь среднего размера, карабахские ягодицы, мраморная белизна, жгучие глаза и словно нарисованные губы свалили Фиридуна наповал: они поженились там же в Шуше.

Под утро первой брачной ночи Наргиз сумела уговорить мужа отпустить её на пятнадцать минут: «Клянусь мамой, я сейчас могу описаться!» «Пятнадцать минут» растянулись на целых три часа: в соседнем доме через дорогу жил мамин брат. Пару лет назад он первым сорвал «цветок» и насадил его на свою «трость», и теперь ждал обещанных прощальных обьятий.

Вот такая была романтическая любовь. Именно тогда, в горах она зачала своего первенца и назвали его Ильхамом, что означает «вдохновение». И не столько от вдохновенного мужа, сколько в память о сладком дяде, которого так звали. Незаметно прошли годы. Партия и правительство сумело по достоинству оценить талант и усердие Моллаевых: в жаркий июль 1959 года Фиридун Юсифович Моллаев был назначен главой партийного хозяйства Азербайджана.

Никита Сергеевич Хрущёв никогда сам не приезжал в Баку. Но встретил Фиридуна Моллаева радушно: «Ты там уж постарайся отличать чёрное от белого. А то до нас тут доходят слухи о национализме, понимаешь! Этих сукиных детей сотрём в порошок. Ступай и докладывай мне через год!»  Спустя полгода, отдыхая в Пицунде, хозяин страны на пляже заметил восточные формы супруги Моллаева: «Слушай, Пирдун Исусович, а ты я вижу каждый день входишь в райские врата, мать твою!» Наргиз зарделась от удовольствия: «Если и в райские, Никита Сергеевич, то в наши советские. А в нашем раю один полновластный Хозяин.»

Она вернулась в номер правительственной гостиницы под утро. Фиридун протёр глаза: часы показывали четыре часа: «Как дела, бутончик мой?» Она устало сбросила с себя голубое платье, сшитое по такому случаю, розовую комбинацию, растегнула тугой лифчик и пошла вялым шагом в сторону душевой: «Так себе. В темноте долго не могла найти, но так и не подняла. Но «бутончик» обильно прослюнявил. » Перед тем, как войти под душ, успокоила «На орден «Ленина» развела.»

Очередной день рождения уже подростка Ильхамчика решили отметить в Мардакяне в узком кругу: человек двадцать, не больше. Именинник с каждым годом становился похож на своего карабахского «тёзку». В Азербайджане недаром говорят: хороший джигит – похож на дядю.

Как это принято на Кавказе, любое застолье нуждается в тамаде. Фиридун, восседавший справа от супруги, поднял бокал первым: «Добро пожаловать, расслабьтесь и отдыхайте, товарищи. Сегодня «работать» будет один из нас: Гейдар Алибеков. Вставай, тамада. Ты мастер болтать языком. И говорят, не только языком.»  Шутка понравилась всем. За исключением жены Гейдара,  Баладжа-ханым.

Гейдар вскочил проворно, как мальчишка, вызванный к доске классным руководителем: «Спасибо за доверие Фиридун Юсифович. Сочту за честь. Благодарен Вам лично и Вашей очаровательной супруге Наргиз Гусейновне за то что уже около пяти лет наш Азербайджан процветает под таким чутким руководством. Товарищи! Предлагаю тост за дорогого, многоуважаемого и талантливого руководителя нашего ЦК Фиридуна Юсифовича и его прекрасную, как свежий цветок, Наргиз Гусейновну. Пьём стоя, товарищи! И до дна!»

Наргиз Моллаева внимательно рассматривала восходящую звезду КГБ, недавно ставшего мэром столицы. Ей показалось, что он тоже смотрел в её сторону больше, чем полагалось. Первая мысль была «А почему бы и нет?» Затем перевела взгляд с Гейдара на его жену Баладжа-ханым. Дамы вперили глаза друг в друга на целую минуту. Баладжа-ханым не выдержала первой: протянула руку с бокалом в сторону главы республики: «За Ваше здоровье, дорогой Фиридун Юсифович!» . Наргиз улыбнулась и подумала: «Какой красавец и такая недалёкая дура.»

Фестиваль русской литературы и поэзии в Баку проводился традиционно в самом главном концертном зале – Доме культуры им. Дзержинского. Ходили слухи, что Феликс Эдмундович был заслуженным артистом многих стран. И требовал от чекистов мастерства лицедейства.  Клуб азербайджанских чекистов любил часто устраивать концерты. И даже театральные постановки. Ибо чекисты обожали вживаться в роль. Как народные артисты

На торжественных мероприятиях в  первых рядах, как правило рассаживается весь политический бомонд. По центру пустуют два кресла, предназначенные для Первого секретаря ЦК партии Фиридуна Юсифовича Моллаева и его супруги Наргиз Гусейновны. Но сегодня планировалось участие лишь супруги: главу республики срочно вызвали в Кремль.

Когда свет в зале медленно потух, в зал плавно вошла Наргиз Гусейновна. Раздались скромные, но подобострастные аплодисменты. Не успела она занять свое кресло, как дюжина высокопоставленных лиц  выстроилась в очередь, чтобы лично засвидетельствовать свое уважение к Даме номер Один. Было общеизвестно, что именно она является главным вершителем судеб, практически единственным кадровиком республики. Иначе говоря, все важные посты заполнялись лишь с её личного одобрения. Одобрения не только лояльности, идейности и дисциплины, но порой и важных физиолгических способностей. К женщинам это не относилось.

Наргиз Гусейновна ответив на приветствия, обратила внимание, что среди них нет Эльвиры Львовны Гончаренко, партийного босса столицы. Обернувшись, увидела за своей спиной, как она мило беседует с каким-то гостем из Москвы. Встретились глазами. Ноль реакции! Концерт начался уже с испорченного настроения. Ведущий обьявил концерт открытым: «Первым на эту сцену приглашется народный артист СССР Рашид Бейбутов» Зал взорвался аплодисментами. «Композитор Андрей Бабаев, «Я встретил девушку», за роялем заслуженная артистка Азербайджанской ССР, Сурая Сафарова» Зал вторично встретил овациями.

Наргиз Гусейновна обернулась влево. Через кресло от неё сидел приехавший из Москвы композитор Бабаев. Она пальцем пригласила его сесть рядом. Он выглядел неважно: врачи поставили ему смертельный диагноз. Она прикрывшись ладонью шепнула: «Привет, Андрюша. Ну как у тебя дела?» Он с улыбкой покачал головой: «Ничего хорошего. Но часто вспоминаю поездку в Шушу. И нашу незабываемую ночь.» Она протянула и сжала его руку: «Я тоже помню тебя. Держись, и пусть нам поможет судьба.»

Спустя два дня Фиридун Юсифович, вернувшийся из Москвы, вызвал к себе главу партийной организации Баку Эльвиру Львовну Гончаренко. Она была награждена медалью «За победу в социалистическом соревновании». После поздравления, он пригласил Эльвиру Львовну присесть за кофейным столиком: «Надо обменяться мнениями.» Начал издалека: отметил её прошлые успехи и пожелал здоровья по случаю приближающегося 60-летия. И уже в самом конце рассказал ей о новом курсе Партии по омоложению кадров. «Леонид Ильич уделяет этому вопросу особое внимание.»

Эльвира стала понимать, к чему он клонит и достойно приняв удар, спросила: «Надеюсь, это согласовано с Секретариатом ЦК КПСС?» Брови Первого Секретаря нахмурились. Он провёл рукой по своей кудрявой шевелюре: «Разумеется, Эльвира Львовна. Вы же знаете, что мы всегда соблюдаем субординацию.»

Эльвира Львовна окончательно убедилась, что в Кремле власть поменялась. Никита Сергеевич, который некогда остро нуждался в её особых услугах, теперь превратился в политического импотента.  Она облизнула высохшие губы в надежде предложить нечто комплиментарное товарищу Моллаеву. Но прочла в его взгляде: «Спасибо, уже не надо!»

Сложив губы бантиком, спросила: «И куда меня отправит партия? Надеюсь, не на три буквы, Фиридун.» Оказалось, нет: к счастью освободилось место директора Музея Владимира Ильича Ленина. И Фиридун, опережая вопросы, положил руку на её колено и  успокоил,: «Все привилегии, в том числе персональный транспорт, дача, спецмагазин и лечкомиссия сохраняются.» Она вновь облизнула губы. На этот раз с улыбкой: «Я всегда готова выполнить любой наказ партии. Ты меня знаешь не первый день.»

Фиридун Юсифович встал, давая понять, что встреча завершена: «Ничего исключать нельзя, дорогая. Ты очень ценный для меня кадр. Я вызову тебя, как-нибудь.»

4.Гость из Агдама.
 
Звонок Баладжа-ханым из Баку сильно встревожил Фатму. Мысли перенеслись в прошлые годы, вспомнилось тяжёлое детство.  Ей не было и тринадцати, когда в  их дом вошёл молодой и стройный азербайджанец из Агдама. Он нередко покупал у отца баранов, птицу, сыр и прочие продукты. На этот раз купил несколько овец, и заплатил гораздо больше, чем они стоили: «Это тебе за твоё гостеприимство, Амбарцум.», и кивнул его жене, Ашхен.

Амбарцум Саркисян, инвалид Первой мировой войны, имел небольшое пастбище в Галадэрэси. Женился поздно,  почти в сорок. Его племяннице, Ашхен было в день венчания пятнадцать. У неё был всего лишь  один недостаток: она косила на левый глаз. Но в остальном природа не обошла её стороной. Второй такой красавицы в Галадэрэси не было. Даже когда она шла по Степанкертскому базару, продавцы были готовы предложить ей свой товар бесплатно, но... небезвозмездно, как вы понимаете. Долго провожали круглые ягодицы, которые словно отплясывали карабахскую шикэстэ.

Через год родила дочь Амалию. На третий год у Амбарцума случился, как тогда это называли, удар. Говоря по-иностранному – инсульт.  Парализовало правую сторону. С тех пор покупателей стало больше. Даже из соседних сёл заезжали. Главным образом, поглазеть на молоденькую мамашу. Правда, торговля пошла вверх.

В тот день встретив гостя прихрамывая, но с улыбкой, Амбарцум велел жене состряпать праздничный стол: Джебраил очень щедро расплатился. Амалия  помогла матери нарезать хлеб, разложить сыр, ароматную траву, помидоры и огурцы. Мать за полчаса успела поджарить цыплят, картошки и даже быстро переодеться в праздничный наряд. На её лице была написана нескрываемая радость: ей наконец удастся купить дочери сандалии. Время от времени они с Джебраилом странно переглядывались.

Мужчины опустошили вдвоём литровый бидон тутовки. Ашхен по-армянски повторила несколько раз: «Тебе нельзя столько пить, цаветанем.» Амбарцум будто назло ей толкал в плечо гостя, требуя налить ещё.  Вскоре заснул прямо за столом и захрапел. Джебраил нехотя поднялся, чтоб оседлать свою лошадь, но тоже споткнулся и упал прямо у порога. Мать взяла его за плечи и  помогла привстать. По-азербайджански тихо шепнула: «Останься, утром уедешь.  Уже темно, тебя могут ограбить.» Он ухмыльнулся, небрежно обхватил её за талию и спросил: «Если ты постелишь, как в прошлый раз.»

Они медленно двинулись в сторону комнаты для гостей, где кроме шкафа и радиоприёмника , собственно говоря, больше ничего и не было. Амалия услышала голос матери: «Ахчи, принеси горячей воды!» Сама достала из шкафа тюфяк, постельное бельё и постелила на полу.

Ашхен привыкла мыть ноги мужу, каждую ночь, когда он ложился спать. Теперь она делала это с гостем, Джебраилом. Дочь была недовольна этим, и наблюдала со стороны. Помыв  и вытерев ноги, мать помогла Джебраилу лечь,  сняла с него рубашку и брюки. Он теперь лежал голый по пояс в белых кальсонах, держа Ашхен за руку. И тут его взгляд вдруг упал на Амалию: она с любпытством рассматривала волосатую мужскую грудь. Ашхен, не поднимаясь с края постели,  резко повернулась к дочери: «Унеси таз и ложись спать.» Когда Амалия была уже у порога, мать крикнула вдогонку: «Плотно закрой за собой дверь.»

Амалия не прошла к себе. Вышла во двор. Стояла тихая лунная июльская ночь. Широкое окно большой комнаты светилось: мать так спешила, что забыла потушить керосинку. Было видно, как она ловко сняла с себя одежду и осталась в короткой ночной рубашке. Повернувшись к нему спиной, спустила вниз панталоны. С улыбкой на лице и обыденно оседлала лежащего на спине Джебраила. Он тут же обхватил её одной рукой за  бедро, другой за грудь, задрав сорочку. Мать застонала.

Амалия застыла с открытым ртом: она никогда прежде не видела ничего подобного. Это продолжалось неизвестно, как долго. В ночной тиши был слышен голос матери. Он звучал как-то необычно, словно она выла от удовольствия.  Что-то повторяла по-азербайджански несколько раз. Амалия слышала эти слова в школе и понимала смысл: так обзывались мальчишки-тюрки между собой.

Вдруг мать будто подкосили: она рухнула к его губам и ослабла. А он, прижав обеими руками к себе, продолжал раскачивать её обмякшее тело. Спустя несколько минут она, наконец, нехотя сошла с него, укрыла одеялом и вышла во двор с полотенцем в руках.

У колодца набрала два ведра воды. Сняла сорочку, осталась нагишом. Облила себя водой, обтёрлась полотенцем. Вдруг неожиданно упала на колени и стала креститься, выпрашивая у Бога искупления грехов на армянском языке. В конце попросила родить мальчика.

В апреле следующего года Амбарцум, уже еле передвигавшийся с палкой, погладил большой живот жены: «Знаю от кого, но не выгоняю из дома: без тебя мне не выжить.»  Когда сели за стол, он шлёпнул её по заднице: «Если родишь мальчика, куплю тебе зимнюю обувь. Если девочку – больше не ляжешь под него!»

К радости Амалии мать родила мальчика, Роберта.
 

5. Фатальная находка.

Баладжа-ханым перерыла всю квартиру, но так и не нашла любимый лифчик. Дело было не в стоимости. Это был подарок Гейдара, купленный им в парижском бутике. Всякий раз, надевая его, она ловила на себе взгляд голодного хищника. И как правило, ночь приносила им обоим часы наслаждения. Она была обеспокоена. Кому могло понадобиться её бельё? Это не было  воровством с бельевой верёвки. Баладжа никогда не развешивала стиранное на балконе, как это было принято во многих  бакинских домах и дворах.

В жилом здании, специально построенном для чиновников высшего ранга такой пещерный способ сушки белья был просто исключён.  Домашняя прислуга, Катерина занималась стиркой два раза в неделю. Местом стирки и сушилки служило подсобное помещение, оборудованное под крышей. Допрошенная Катя клялась на Программе КПСС, что видела злополучный бюстгальтер неделю назад в корзине с одеждой, предназначенной для стирки. Но она и так ни в коем случае не попадала под подозрение: за все годы службы ничего подобного не допускала. Не могла она из-за белья потерять такую работу. Да и размер груди был слишком велик для Катиных «персиков». «Хозяйка», как она привыкла называть Баладжа-ханым,  очень часто сама баловала её подарками.

Грешным делом она заподозрила даже своего сына-подростка: в тринадцать лет у мальчиков обычно пробуждается тайный интерес к женскому белью. Пэрвиз часто ходил по пятам за Катериной во время уборки, подглядывая под юбку. Мать купая его, удивлялась ранней эрекции у сына. Она перерыла все его шкафы и тайники, постель и портфель. Но тщетно.

Уже потеряв всякую надежду, она решительно отогнала подозрения и в адрес мужа. Это было совсем неправдоподобно. При его возможностях он мог задаривать своих любовниц изысканным бельём хоть тоннами, хоть километрами. Да и честно говоря, Гейдар в последнее время начал остывать к исполнению даже супружеских обязанностей. Искал и находил всякие поводы. Его стала изматывать не только работа. Младшая сестра, Джейран (будь она проклята) отсасывала его энергию до капли.

Очередная командировка Гейдара в Москву отвлёкла мысли от поисков пропавшего белья: найдётся к его возвращению. В понедельник ночью перед отьездом Баладжа пораньше уложив сына, надела коротенькую ночнушку и прижалась сосками к руке засыпающего мужа. Гейдар сонно пробурчал что-то и отвернулся в другую сторону. Она всю ночь ворочалась, но так и не смогла уснуть. Когда утром он уже садился в машину, чтобы ехать в аэропорт, она вспомнила, что ей нужно сьездить за покупками: «Кончились кое-какие продукты.» Муж тут же поручил шофёру вернуться после аэропорта за ней и сухо попрощался с ней.

Водитель первого класса Самир Мардухаев, сменивший пару месяцев назад ушедшего на пенсию старого Малинина, был из горских евреев.  Каждый раз провожал хозяина в командировку с затаённым чувством радости. И не только потому, что ему предстояла временная и относительная свобода. Собственно говоря, в этой свободе он особо и не нуждался: родители жили в Красной слободе, а своей семьи пока не было.

Дело было в другом: он с первых дней почувствовал влечение к супруге хозяина, Баладже Джебраиловне. Самир называл её именно так, с почтением и подобострастием. Каждая встреча с ней была словно  праздник. В любом наряде он находил её самим совершенством. Она не выходила из его головы ни днём, ни особенно по ночам.

Он понимал, что безнадёжно влюблён в женщину, почти вдвое старше: она годилась ему в матери. Но это его не смущало. Перепробовал несколько молоденьких девиц , и был  полностью разочарован в них. Почти всех интересовала зарплата. Одну из них он через месяц застал со своим соседом. Третья вообще наградила его «международной» инфекцией: оказалась валютной проституткой при гостинице «Интурист». Баку середины 60-х стремительно падал культурно и нравственно.

Печальный опыт лишний раз доказал Самиру, что женщины постарше должны быть мудрее. Баладжа Джебраиловна к тому же была исключительно красива: от её кругленьких бёдер, груди четвёртого (!) размера он просто балдел. Плюс к этому, она  богата и щедра. Не только подкидывала дефицитные продукты, но и одаривала зажигалками, американскими сигаретами и даже алкогольными напитками из Европы. По праздникам  втайне от мужа совала ему в карман наличные: «Ты молодой, у тебя расходы на девочек. Бери, сынок, не стесняйся.» Затем как правило шёпотом добавляла: «Только имей ввиду:Гейдар Алекперович не должен знать, ему это не понравится, если узнает. Пусть останется между нами.» При этом её заговорщический взгляд возбуждал Самира, сильнее денег. Это был взгляд зрелой женщины, которой нравятся маленькие секреты от мужа.

Самир хорошо знал и о похождениях хозяина. В том числе и о его «шашнях» с родной сестрой Баладжи Джебраиловны. Он не раз оказывал услуги многим любовницам хозяина: развозил их по магазинам. С позволения Гейдара Алекперовича, а иногда - по их личным просьбам в свободное время. Небезвозмездно, конечно: каждая из них пыталась перещеголять другую по щедрости на чаевые.

Ну а что касается Джейран, то она вообще открыто липла к нему без всяких тормозов ещё задолго до того, как они с хозяином стали тайно встречаться. От неверного шага «влево» Самира остановливали лишь два обстоятельства: строгость хозяина и страсть к его супруге, Баладжа Джебраиловне. Порой ему казалось, что она и сама устала от постоянных унижений. Он даже предполагал, что наверняка разлюбила мужа, но терпит его шалости только ради высокого положения в обществе.

Его предположения шли ещё дальше: может быть даже она питает симпатии к Самиру, но боится огласки. Разглядывая себя в зеркало, он убеждался в неоспоримых преимуществах перед Гейдаром Алекперовичем:  моложе, выше, стройнее, заочно учится на историческом факультете университета.  И самое главное – любит Хозяйку до потери сознания, не изменяет ей ни с кем, тем более, с её сестрой.

Из аэропорта он возвращался на крыльях. У самого подьезда достал из бардачка второе зеркало заднего видения и приладил его таким образом, чтоб  тайно обозревать заднее пассажирское сиденье. Этим способом он обозревал всякий раз, когда Хозяйка садилась и выходила из машины, невольно раздвигая ноги. Именно таким образом однажды обнаружил, что она бреет лобок: села в машину...без нижнего белья. То ли забыла, то ли было слишком жарко. Одно лишь прикосновение к такому лобку казалось ему несбыточной мечтой. Эти тайные обзоры стали него своего рода наркотиком.   

Хозяйка спустилась вовремя и велела ехать в универмаг: « И сразу же обратно домой: Пэрвиз один остался.» Завершив покупки, она погрузила их в багажник. У дома, когда Самир хотел помочь поднять покупки,  она вдруг спохватилась: «Подожди, сынок, я кажется уронила солнечные очки в машине. Найди их и принеси. А пакеты я заберу сама».

Нагнувшись вглубь багажника, она вдруг заметила под ковриком кусочек ткани розового цвета. Сердце забилось, будто случилось непоправимое. Там были спрятаны женские трусы. Именно они пропали месяц назад.  Но Баладжа-ханым не придала этому значения: старенькие «трикошки» давно вышли из моды. Она всё равно собиралась подарить их Кате.

Но теперь Баладжа была шокирована: значит и бюстгальтер мог находиться где-то здесь. Она перевернула коврик и ахнула: над инструментами лежал пластиковый пакет из парижского бутика. А в нём – любимый бюстгальтер.Она взяла его в руки: всё ещё исходил запах её тела, аромат парфюмерии.

Баладжа почувствовала тяжёлое и частое дыхание за своей спиной. Это был Самир с солнечными очками в руке. Она замерла в нерешительности. Ноги подкашивались. Если разбираться здесь, они оба станут обьектом для наблюдения. Не только для соседей, но и службы охраны, дежурившей у подьезда. Она силой воли постаралась сохранить на лице улыбку: «Поднимись домой сейчас же.»

В лифте, стоя  буквально плечом к плечу, оба молчали. Казалось, прошла вечность, пока Баладжа-ханым дрожащими от волнения руками, ковыряясь в сумке, достала ключи. Когда они вошли в квартиру и дверь закрылась, она вдруг с размаху влепила Самиру оплеуху: «Ограш!(подонок) Сын шалавы! Как ты мог пойти на такое?» Он стоял с опущенной головой и молчал. В это время из детской появился  Пэрвиз. Мать опомнилась: это уже слишком несваримо для сознания подростка. Ещё не дай бог, подумает, что между ней и Самиром сложились  неприличные отношения.

«Пройди в гостиную и жди меня там!», приказала Самиру ледяным тоном. Затем вернула Пэрвиза в детскую комнату: «Сынок, Самир чуть не врезался в другую машину ( На ходу сочинила!) Это произошло потому что он,  негодник,  смотрел  не на дорогу, а ....чёрт знает, куда. Но мне кажется, папе об этом  пока говорить не надо. У него тяжёлая работа, ему нельзя нервничать. Ты согласен со мной?»

Пэрвиз кивнул головой, хотя мать не была уверена, что сумела его убедить. Однако, надо было как-то завершать непредвиденный скандал. Нельзя его откладывать на потом. Баладжа-ханым добавила: «Я сейчас побеседую с Самиром, возьму с него обещание, что это не повторится. Ты без моего разрешения не выходи из детской.» Погладила его по голове и добавила:  «А потом он отвезёт нас с тобой в гости к твоему другу Орхану. Ладно, сынок?» Пэрвиз поднял на неё не по годам грустные глаза: «Он к тебе приставал?» Баладжа-ханым покраснела и растерялась: «С чего ты взял? Он никогда не позволит себе такого!»

Закрыв за собой дверь, Баладжа-ханым прошла в спальню. Она всё ещё слегка дрожала от неожиданного «открытия». Сняла с себя кофту и юбку, надела розовый японский халат, купленный у спекулянта за умопомрачительные деньги. Этот халат успокаивал. Она посмотрелась в зеркало, поправила причёску, разгладила щёки, облизнула губы. «Надо бы расслабиться» - повторила про себя несколько раз. Прошла на кухню и взяла из холодильника уже початую бутылку коньяка. Два больших глотка прожгли горло, но спустя минуту, Баладжа почувствовала лёгкость.

Самир сидел на диване, оперевшись локтями на колени, и смотрел на ковёр с отрешённым видом. Судя по его напрягшейся спине, он был готов к любому наказанию. Баладжа села напротив  с рюмкой в одной и бутылкой в другой руке. Теперь в ней просыпалась умеренная ярость и необходимость унизить этого мерзавца.  Молчание длилось слишком долго. Она пыталась подобрать подходящие слова. Выпила рюмку до дна, отложила на столик и перекинула ногу на ногу, мысленно возвышаясь в собственных глазах: «Надо выглядеть величественной и недосягаемой.»



6. Тюрк-оглы.

Роберт Амбарцумович Саркисян занял важный пост в областном КГБ пару месяцев назад. Понятно, что в своей биографии никогда не упоминал Джебраила Шушинского, от которого мать его родила. Младший брат, Сурхай наоборот: носил фамилию Джебраила, давно переехал в Баку и работал в Доме правительства. Братья редко виделись и никогда не переписывались.

В последний раз, когда Роберт был приглашён на утверждение в КГБ Азербайджана, он сперва нашёл Сурхая: «Я родился в доме Амбарцума Саркисяна, и он признал меня своим сыном. Ты родился после его смерти, и уже Джебраил признал тебя своим сыном. Пусть так и останется. Договорились?» Сурхай совершенно искренне не возражал: родство тяготило и его.

От Дома правительства до улицы Шаумяна было рукой подать. В приёмной КГБ было тихо и мрачно. Молодая женщина велела сесть и доложила председателю: «Старший лейтенант Саркисян прибыл, Семён Кузьмич.»  Раздался хриплый голос Цвигуна: «Пусть заходит.» Роберт почувствовал лёгкую дрожь в ногах. Но постарался держаться прямо.

Из-за стола тяжело поднялся высокий и грузный мужчина с заметным шрамом на лбу: «Давай без формальностей, садись и слушай меня внимательно. Тебя рекомендовал человек, которому я всецело доверяю. Надеюсь, ты заслужишь его оценки. Область неблагополучная, часто происходят стычки на этнической почве. Никогда не спеши с выводами. Приглядись, провентелируй мозгами. Докладывай моим заместителям о всех нарушениях партийной этики. Внедряй своих людей во все прослойки. В нашем деле уши и мозги должны работать быстрее, чем ситуация.»

Роберт сидел прямо и смотрел ему в глаза, почти ничего не слыша. Цвигун открыл папку и стал что-то читать. Затем снял очки и спросил: «А кем приходится тебе председатель колхоза товарищ Шушинский?» Роберт почувствовал, что в горле першит. Откашлялся. Генерал протянул ему стакан воды: «Нервничаешь? Бывает. Успокойся. Выпей водички.» Глотнув воды, Роберт отчеканил: «Он второй муж моей покойной матери Ашхен Саркисовой, товарищ генерал-майор!» Цвигун захлопнул папку и протянул ему руку: «Наверное поэтому тебя прозвали «тюрк-оглы»? Поздравляю с назначением и желаю успехов.»

Выйдя на улицу, Роберт с наслаждением глотал свежий морской воздух, выходя на набережную. Остановился у первого же телефона-автомата, набрал номер телефона Теймура Ордубадлы: «Привет, чувак! Всё прошло отлично! Спасибо тебе.» Теймур поздравил: «Не меня благодари, а моего свояка. Он с крутыми яйцами. Кстати, сегодня мы празднуем первую годовщину свадьбы с Джейран. Приходи, познакомлю с ним.» Джейран приходилась Роберту сводной сестрой.

В ресторан «Дружба» пришёл немного с опозданием. За длинным столом было шумно и тесно. Увидев Роберта у винтовой лестницы, ведущей в зал, к нему подбежала Джейран: «Где ты пропал, Робик? Я держу тебе место рядом с шикарной женщиной, Сурая-ханым.» Ведя его за руку, шепнула: «Обалдеешь! Она сегодня без мужа. Так что, держи пистолет на взводе!»

Джейран представила Роберта с сидящей слева от него Сурае-ханым, жене недавно назначенного в Степанакерт Первого секретаря обкома Сафарова. «Сурая-ханым, джаник, это мой кузен Роберт.» Затем шепнула: «Кэгэбэшник, причём холостой пока.» Это была довольно пикантная дама с пышными формами, в расцвете кризисного периода: около пятьдесяти: «А у тебя все кузены такие красавчики? Очень приятно, Роберт. Слава богу, теперь есть, кому за мной поухаживать. А то мужу как-то некогда.»

После закусок, перед тем как подали горячее, Сурая-ханым жеманно шернула: «Так хочется курить, но в Баку как-то не принято. Прихватите сигареты и проводите меня на балкон, пожалуйста.» На веранде дул приятный бакинский ветер. Роберт протянул ей пачку Marlboro. Ухоженные пальцы медленно вытянули сигарету, а глаза просверлили его насквозь: «За версту видно галантного мужчину. Спасибо.»

Он осветил ей лицо пламенем зажигалки. Огромные жгуче-чёрные глаза, небольшой носик и коралловые губы были восхитительны.  Она мягко прижала его руку, когда прикурила. Затянувшись пару раз, Сурая-ханым повела оголёнными плечами: «Кажется, погода портится, а я оделась так легко.» Он снял пиджак и накинул на неё. Глаза Сураи-ханым заблестели от такой вежливости: «Вы умеете ухаживать за женщинами. Почему до сих пор не женаты?» Он покачал головой: «Пока на моём пути не повстречалась такая элегантная женщина, как Вы. Я не такой счастливчик, как Георгий Ашотович.»

Сурая-ханым отвернулась в сторону бульвара, чтоб скрыть свои эмоции. Стоя к нему спиной, сказала: «Не завидуйте моему мужу. Всё в жизни намного сложнее, чем смотрится.» Затем задумчиво произнесла:  «Вокруг нас так много соблазнов. И приличное дело не назвали бы браком. Можете поверить мне на слово, мужья не видят, то что доступно для них. Им всегда не хватает сладкого десерта с чужого стола.»

Роберт положил руки на её плечи и прижался к пышным бёдрам: «Именно поэтому я и не спешу. Брак не должен лишать нас удовольствий, не правда?» Она не поворачивая головы, свободной рукой провела по его ширинке: «Разумеется, но при условии, что люди должны уметь держать язык за зубами. Всегда уважала чекистов за это.» Его рука погладила резинки от трусиков. Их губы соприкоснулись в поцелуе. Она провела языком по его нёбу и приглушённо застонала: «Проводи меня до машины. Мне уже не хочется оставаться здесь.» Она вошла в зал и направилась к Джейран: «Извини, детка. Мне срочно надо домой. Так неожиданно...ну ты меня понимаешь.» Роберт взял её под руку и попытался переубедить: «Может Вам что-то не понравилось? Я не имел ввиду ничего такого....»

Она посмотрела на него с улыбкой: «Какой же ты неуклюжий ещё. Садись в машину.» Окрылённый Роберт открыл заднюю дверь чёрной «Волги", пропустил её вперёд и на всякий случай шёпотом спросил: «А шофёр не доложит мужу?» Она приподняв подол платья, села и успокоила: «Садись, джаник. Это тебе не Степанакерт. Машина из гаража ЦК.» Затем вежливо попросила: «Кямранчик, отвези нас для начала на «Кубинку».

 


7.Путь наверх.

Первые три месяца беременности пролетели быстро. Врач-гинеколог оказался далеко не равнодушным. Средних лет, толстый, лысый и с одышкой, он встретил приветливо: «Вы не первая и не последняя. Все обычно говорят, не хотели, так случилось. Но разве мы не знаем, как дети получаются?»  Арега ещё не успела даже промолвить слово. Она посмотрела на него своим долгим утомлённым взглядом: «Доктор, не знаю, как получаются дети у Вашей супруги, но я сознательно вышла замуж, добровольно легла в брачную постель и зачала в первую же ночь».

Он сначала застыл от неожиданности, а потом сухо произнёс: «Раздевайтесь, гражданка Мовсесян.»  Изучал чересчур долго, явно злоупотребляя служебным положением. У неё отекли ноги. Когда он поднял голову, с его губ текли слюни.  Ширинка брюк выросла бугорком.  Арега подумала про себя: «Вот извращенец! Ведь каждый день видит одно и тоже, неужели не противно?»

Она прикрыла веки и решила думать о чём-то постороннем. Вспомнила свой сон под брачное утро. Хотела представить себе интимые подробности, но тщетно. Перед глазами было лишь супружеское «хозяйство»: Самвел спал без трусов и не укрывшись. И этот единственный известный ей экземпляр инструмента любви, далеко не впечатлял. «Как хорошо что я не уролог!»- с брегливостью пронеслось в голове.

Доктор Мясникян наконец удовлетворил своё любопытство: «Можете одеваться.» Прошёл к письменному столу, снял резиновые перчатки и стал заполнять медицинскую карту. Арега вышла из-за ширмы и присела на край стула.

Врач посмотрел на неё со слащавой улыбкой: «Пока всё идёт, как по учебнику. Но учитывая жаркое лето, рекомендую Вам провести его за городом, на свежем воздухе. Желательно, делать ежедневные физические упражнения. Но лёгкие, без особых нагрузок». Затем строго предупредил: «Это касается и супружеских обязанностей. Не чаще, чем раз в неделю. И только в щадящих позах. Без извращений!»

Он даже не подозревал, что Арега не собиралась допускать к себе мужа чаще, чем раз в месяц. На прощание врач протянул ей свою визитную карточку: «Буду рад, если заглянете на консультацию.» В его взгляде была написана вся гамма лёгких физических, не обязательно супружеских, упражнений. Арега всё же взяла карточку. Это был кандидат медицинских наук  Армавир Галустович Мясникян.

Старенькая «Волга» с армейскими номерами поджидала возле поликлиники: отец позаботился. Сержант Николай по-военному чётко спросил: «Куда прикажете, барышня?» Арега, не раздумывая ответила: «На дачу.»  Путь к озеру Севан был не такой уж и дальний: пара часов часов с учётом состояния дороги. Она раскрыла книгу «О сновидениях» Зигмунда Фрейда дореволюционного издания.

К сожалению, там не было обьяснений сновидения о  сексе с незнакомым мужчиной намного старшим по возрасту. И судя по ощущениям –с иностранцем. Его не совсем чёткий образ постоянно преследовал в сознании. Она отчётливо ощущала его запах. В ушах порой раздавался его густой баритон. Хотя слов было не разобрать. И сейчас углубляясь в страницы Фрейда под шуршание колёс по асфальту, она пыталась воспроизвести черты его лица. Спустя десять минут она откинулась на спинку и незаметно для себя уснула.

Он приснился вновь. Она узнала по шагам. Он шёл по длинному нескончаемому коридору. Вдруг открылась одна из дверей слева. На пороге стояла дама его же примерно возраста. Профиль дамы был знаком. Хотя Арега пока не могла понять, кто это. Он вошёл вместе с ней в просторную комнату, похожую на оранжерею: повсюду были цветы. Дама вела его за руку, Арега видела её только со спины. Наконец они остановились и она повернулась. Почему-то без особого удивления узнала в ней... свою мать. Книга Фрейда упала из её рук, и она тут же проснулась. Машина вьезжала на дачу.

Эрна Мовсесян, в свои сорок три выглядела аппетитной кинозвездой. Роскошные локоны цвета зрелой пшеницы были её главным украшением. Помимо этого в отличие от своей дочери, она не без основания гордилась светло-голубыми глазами, римским носом с горбинкой и чувственными губами. В остальном они обе были одинаковой горделивой осанки и не позволяли мужчинам доминировать над собой.

Успешный партийный чиновник среднего звена, Эрна Арутюновна, на днях неожиданно для всех  заняла пост министра образования, и срочно собиралась в Москву для формального утверждения в отраслевом отделе ЦК КПСС.  Собирая вещи, она внимательно слушала новости. А новости были оглушительными: Никита Хрущёв был отстранён от должности. Новым Хозяином страны стал Леонид Брежнев.

Она встретила дочь с удивлением и растерянно: «Разве уже начались каникулы? Почему ты здесь без звонка?» Арега вкратце рассказала ей про рекомендацию врача. Мать тут же забеспокоилась о зяте: «А как же Самвел? Ты его оставила одного в городской квартире?» Заметив, что дочери это безралично, она уточнила: «В его возрасте мужчин нельзя надолго оставлять одних. Неужели ты не понимаешь?» Арега подняла руку, чтобы остановить поток нравоучений: «Ты бы лучше позаботилась о моём отце. В его возрасте  это тоже опасно. Ты слишком часто ночуешь в командировках.»

Эрна отвернулась от неё и захлопнула чемодан: «Он давно уже не одинок. Меняет женщин, как перчатки. Мне не нужна чужая грязь. И давай оставим этот разговор. Я просто хочу остановить тебя от повторения моих ошибок.» В это время дверь в спальню открылась и на пороге появился мужчина, которого Арега часто видела по телевидению. Мать поспешила познакомить их: «Это моя дочь,  Карен Серобович.» Арега вспомнила: секретарь ЦК Компартии Армении Демирчян.

Ей стало понятно, каким образом мать добилась «высокого доверия партии и правительства»: она спит, с кем выгодно! Секретарь ЦК забыл застегнуть ширинку, ибо был чем-то расстроен: «Ты слышала..?» Мать кивнула головой. Демирчян стоял бледный, как известь: «Кажется, всё катится в пропасть, Эрна.» Она с улыбкой успокоила его: «Не переживай, ты не пропадёшь. Я тебя знаю.»

Арега в глубоком раздумье взглядом проводила их к стоявшей за воротами «Волге» с правительственными номерами. Она вдруг представила мать в постели с этим неотёсанным мужланом. И пришла в ужас: «Нет! Только не это!»


8. Свадьба по деревенски.

Джебраил вернулся с работы удручённым. Фатма накрыла ужин и перешла в кухню, где её ждала соседка Гюльсюм. Она была намного моложе Фатмы, ровесница Джейран. Но души не чаяла в Фатме-ханым и любила посплетничать с ней. Её муж Гара-бала работал шофёром в Обкоме партии.

Не успел Джебраил налить себе тутовки, положить в рот кусок телятины, как зазвонил телефон. На линии была Гюльшэн Мирзоян: «Ты в курсе, что затеяли эти ублюдки? Хотят обьявить мне выговор, а на тебя сочинили жалобу  в Агдам, твоему начальству.» Джебраил расхохотался: «У них не только башка не работает, но и всё остальное. Не знают, с кем связались! Не переживай, джаным,  всё улажу.»

Покончив с ужином, он позвонил в Степанакерт: «Роберт, это я. Заезжай ко мне, надо поговорить.» Роберт попытался увернуться: «Сейчас много работы. Давай через неделю.» Джебраил оборвал на полуслове: «Через неделю я тебе яйца вырву и засуну в задницу, donuz o;lu (сын свиньи)! Слушай меня внимательно: хоть через труп Сафарова, а хоть через задницу его жены, Сураи, из которой ты не вылезаешь, но ты должен отменить решение бюро. Иначе потеряешь не только работу, но и остатки достоинства.» И бросил телефон.

Женщины на кухне переглянулись. Гюльсюм поманила Фатму выйти с ней во двор. Там прошептала: «Твой Джебраил и Гюльшэн Мирзоян уже давно шалят тайком в гостинице. Кто-то их сфотографировал, в чём мать родила и послал Георгию Сафарову в обком.» Фатма спросила: «Это твой Гара-бала сочинил?»

Соседка покачала головой: «Бери выше, гурбан олум. Только между нами: сам Жорик мне сказал.» Фатма удивлённо посмотрела на неё. Гюльсюм гордо подняла голову:  «Он уже три месяца мне проходу не даёт.» Фатма стыдливо прикрыла ладонью рот: «Ты что, спишь с Сафаровым? Не боишься Гара-балу?». Гюльсюм, испуганно прошептала: «Именем Аллаха, тише! Нет, ай гыз, не сплю! Просто иногда он ...только в рот хочет. Понимаешь? Я же не дура, чтобы забеременеть от армянина.»

Проводив соседку, Фатма поняла её намёк. Пошла мыть посуду. А мысли вновь унесли её в далёкое прошлое.

После рождения Роберта, в начале мая Джебраил  приехал с подарками. Отцу, Амбарцуму досталось двухствольное ружьё, матери он вручил золотую цепь с полумесяцем, а ей подарил жемчуг, который сам же и обернул вокруг тонкой шеи три раза: «Тебе уже пора замуж, джейран-бала.» Для новорожденного Роберта он ничего не привёз. И даже не подошёл близко к его кровати.

Затем уже по-хозяйски прошёл в гостевую и включил радио. Передавали речь товарища Сталина на ХVП сьезде ВКП(б). Уже подвыпивший Амбарцум позвал: «Ара, выключи это говно. Иди сюда, выпьем». Подняв маленький гранённый стаканчик, он чокнулся с Джебраилом и хитро подмигнул: «А ты слышал, что этот шандыга (сукин сын) спит одновременно и с женой, и с тёщей?» Джебраил поднял стакан и ответил: «У нас говорят, “bacarana can qurban” (долго ли умеючи)! Дай бог ему здоровья! Давай выпьем за товарища Сталина!»

После обеда он посмотрел в сторону Амалии и что-то шепнул Амбарцуму. Отец отодвинул от себя тарелку и велел жене и дочери выйти во двор. Через пятнадцать минут они услышали его зов. Он уже сидел с Джебраилом в обнимку. Перед отцом лежала толстая пачка денег: «Ашхен, садись и слушай меня внимательно. Джебраил только что сказал, мол, хочет жениться на Амалии. Я дал уже своё согласие. Свадьба будет в Агдаме, через два месяца. Теперь и у нас в Галадэрэси будет свой товарищ Сталин!»

Ашхен замерла с раскрытым ртом. По щеке прокатилась слеза. Затем попробовала по-азербайджански возразить: «Джебраил, ей всего четырнадцать. Зачем она тебе? И потом:  я не успею приготовить  приданое с новорожденным на руках.»  Джебраил остановил её с улыбкой: «Приданое Амалии уже на ней: Всевышний дал ей твою красоту и девственность.» Амбарцум подмигнул жене: «А ты сама разве не приданое для своего зятя?»

Перед свадьбой Амалию познакомили со свекровью, Гюльсюм-ханым Шушинской. Это была надменная карабахская аристократка из ханского рода. Вначале она лично отвела будущую невестку в домашнюю баню: «Искупай меня, гызым (дочка), там решим.» Оставшись довольной после бани, потребовала, чтобы её обследовал фельдшер Зейнаб. После вердикта о целомудрии, Амалии позволили принять Ислам в агдамской мечети и сменить имя. С тех самых пор она стала мусульманкой Фатмой. Вскоре Фатма уже свободно читала суры Корана, и  свекровь приняла её, как невестку.

Через полгода скончался Амбарцум. Ашхен якобы обнаружила его в колодце. То ли сам упал, то ли помогли. Уполномоченный из Степанакерта майор Петренко допрашивал Ашхен несколько раз, но так и не сумел найти ничего подозрительного. Похороны были скромными и без плача. Ашхен сняла траур через неделю.

Джебраил, к тому времени был уже главным агрономом колхоза «Ленинский путь». Встретившись с уполномоченным Петренко он подарил ему мотоцикл с «люлькой», признанную роскошь по тем временам. За два месяца выстроил двухэтажный особняк на месте старой лачуги для любимой тёщи и маленького Роберта.

Фатма понесла от мужа сразу, в первую же ночь: Джебраил не сходил с неё до первых петухов. Вечером повторил всё в домашней бане. С нетерпением ждал появления на свет ребёнка. Сдувал с неё пылинки до последнего дня.  Но когда узнал, что родилась дочь, он впал в тоску. Правда, Баладжа-ханым, названная в честь бабушки, стала любимицей свекрови.

Сразу после её рождения  Джебраил остыл к жене. Он перебрался в Галадэрэси, где тёща ждала, опережая его желания каждую ночь. Вскоре Ашхен родила зятю второго сына. Его назвали Сурхай. Джебраил записал новорожденного на свою жену, чтобы сплетни не дошли до Баку.

Мать с дочерью теперь встречались крайне редко. Когда Джебраил по праздникам привозил жену в Галадэрэси, Фатме приходилось ночевать с тремя детьми в комнате, расположенной под спальней матери. Всю ночь она слышала, как Ашхен возбуждает зятя неслыханно пошлыми фразами. Примерно как в ту ночь, когда изменяла Амбарцуму при жизни. Наутро Ашхен выходила на кухню помолодевшей, в ярких вызывающих нарядах, с новыми золотыми украшениями.

Странным было то, что Джебраил не позволял жене ходить без платка даже дома. А тёща разгуливала перед ним с оголёнными коленями и плечами, в прозрачных платьях, часто без нижнего белья.  Ашхен к дочери обращалась свысока, упрямо называя её Амалией. Каждый вечер перед сном кокетливо мыла ноги зятю, присев перед ним на корточки, задрав подол юбки и демонстрируя ему свои прелести,  а затем звала дочь: «Ахчи, вылей воду. Ты должна сама мыть такому мужу ноги  и пить воду, неблагодарная.»

Спустя пятнадцать лет ситуация наконец, начала меняться. Джебраила Шушинского назначили председателем колхоза. В Агдаме накрыли праздничный стол. Но муж был расстроен: Ашхен не смогла приехать, заболела. На следующее утро хирург из Степанакерта обнаружил у неё  рак толстой кишки с обширным метастазом. Ничего хорошего не обещал.

Узнав об этом, свекровь отвела Фатму на кухню: «Вот что происходит с женщинами, которые слишком увлекаются греховным совокуплением. Не позволяй Джебраилу делать то же самое с тобой.» Вначале Фатма не поняла, о чём идёт речь. Но спустя неделю после похорон тёщи, Джебраил вошёл в супружескую спальню, напившись и еле держась на ногах.

Он разорвал на Фатме одежду и бельё, назвал почему-то шлюхой,  повернул лицом к стене и приставил возбуждённое орудие страсти к её нетронутой заднице. Фатма даже не успела опомниться, как он буквально разорвал её. От дикой боли она даже не услышала свой собственный нечеловеческий вопль.

На крик вбежала свекровь, держа в руке трость с тяжёлым бронзовым набалдажником. Джебраил сразу упал от тяжёлого удара, схватившись за голову. Фатма, истекающая кровью, накинув на себя халат, попыталась помочь мужу, но её властно остановила свекровь: «Иди займись собой! Если он ещё раз попробует это сделать, я своими руками вырву его яйца! Он уже отправил на тот свет твою мать, хватит!»

Она пригнулась  ниже, к лежавшему с закрытыми глазами сыну: «Надеюсь, ты меня услышал, животное! Клянусь могилой твоего отца Алиаги Шушинского, я отучу тебя от греха!»

Наутро Джебраила было не узнать. Он был тише воды и ниже травы. В ближайший воскресный день отвёз Фатму в Степанакерт в маленькую ювелирную лавку. Сам выбрал и прицепил бриллиантовые серьги. Той ночью она снова зачала от него. На этот раз, когда появилась на свет младшая,  Джебраил устроил пышные торжества и назвал дочку Джейран.

 


9.Вербовка.

«Комсомольская правда» перепечатала статью начинающей журналистки Ареги Мовсесян из Еревана. В ней очень эмоционально было высказано предположение о возможных конфликтах на этнической почве. И в первую очередь,  в  Нагорном Карабахе. Статья вызвала бурный шквал. Многие осуждали автора в преднамеренном подогреве националистических настроений. Особенно в Армении. Даже собственная мать отчитала её: «Мы пытаемся открыть в Степанакерте филиал Университета, и нам ни к чему сейчас твоя  «бочка с керосином».»

Арега всю ночь боролась с кошмарами. Один страшный сюжет сменялся другим. И всё это вперемежку с каким-то неожиданным соитием с  мужчиной. Во сне он взял её в грязном подьезде, причём не снимая с головы военную фуражку с козырьком. Проснулась в поту. Включила телевизор, чтобы отвлечься.

После дежурных фраз о достижениях в строительстве жилых домов, диктор сообщил о событиях, происшедших в Степанакерте: «Первыми жертвами столновений стали несовершеннолетние Армен Джавадян и Самая Вердиева из села Галадэрэси. Их нашли раздетыми догола и задушенными на чердаке недостроенного дома.»

Она ушла в себя, не видя и не слыша ничего вокруг. Словно онемела. Полностью оглохла. Ноги отнялись. Руки повисли. В таком виде её застал Самвел. Он вошёл, ведя под руку свою сестру, Мариам: «Эрика срочно направили в Нагорный Карабах. Там очень много раненных.»  Арега запомнила эту ночь на всю жизнь. Мариам осталась ночевать с ней. Самвел ушёл с лёгким сердцем: нашёлся удобный повод переспать с племянницей Марго. «Он, сукин сын, своего не упустит!»

В девять тридцать утра раздался телефонный звонок. Мужской голос потребовал: «Вас приглашает к себе председатель Комитета Госбезопасности генерал Гурджиян. За Вами выслана машина.»

Георгий Гургенович оказался чуть выше среднего роста, стройный и симпатичный. Судя по внешности ему не было и сорока. Оставлял впечатление интеллектуала, хорошо знающего себе цену, воспитанного в армянских традициях и получившего московское образование. Он встретил её с улыбкой, пригласил сесть напротив за приставным столиком: «Простите, если Вас потревожил. Похоже у Вас неприятности?» Арега кивнула: «Да. Очень близкий мне человек уехал в Степанакерт. У меня тяжёлое предчувствие.»

Глава КГБ проявил осведомлённость,  сразу понял, о ком идёт речь: «Наверняка это подполковник медицинской службы Эрик Товмасян. Он Ваш родственник по линии матери?» Арега покачала головой: «Муж моей золовки. Газеты молчат, телевидение ослепло, недоговаривают. Буду благодарна за любую информацию о нём.» Генерал встал, открыл бутылку минеральной воды, налил в стакан: «Он здоров и выполняет задание. Думаю, в скором времени благополучно вернётся к супруге и дочери.» Выдержал небольшую паузу и спросил: «А как складываются дела в Вашей семье? Вы ведь совсем недавно вышли замуж, не так ли?»

Арега почувствовала какой-то подвох. Она посмотрела ему в глаза и вздохнула. Он успокоил: «Можете не отвечать. Мы давно наблюдаем за Вашим мужем. У него большие неприятности в институте и в автомастерской. Кроме того, крупная карточная задолженность: он связался с уголовниками. Ну и наконец, вот ещё что.» Он протянул ей пачку фотографий: «Самвел занимается любовью со своей племянницей Марго, с дочерью подполковника Товмасяна, о котором Вы так беспокоитесь. Она ведь учится только в седьмом классе. А это уже тяжкое уголовное преступление.»

Арега смотрела перед собой ничего не видя, кроме ухоженных скрещённых длинных пальцев кэгэбэшника. Эти пальцы она видела вчера во сне. Они раздевали её в темном подьезде. И сейчас от него исходил знакомый запах одеколона. Почти также пахнет от дяди Эрика, её кумира с детства. Этот запах сводит её с ума!

Они встретились взглядами. Она тихо спросила: «Вы хотите завербовать моего мужа? Лично я не возражаю. Он мне безразличен. Можете даже привлечь к ответственности. Между нами, можно сказать, всё кончено.»

Его губы разошлись в улыбке: «Не совсем. Он нам не интересен. Им займутся органы прокуратуры и  внутренних дел. Нас интересуете Вы, Арега.» От неожиданности она вздрогнула. Генерал продолжил: «Я прочёл Вашу статью в «Комсомольской правде». У Вас есть талант предсказателя, а значит есть и  аналитические способности. Я хотел бы сделать Вам достойное предложение.»  Он пересел поближе к ней. Запах одеколона усилился. К нему добавился аромат табака и мужской спермы. Арега почувствовала давление в бюстгальтере и спазмы ниже живота.

Покрылась потом, опустила глаза, чтобы скрыть эмоции: «Но это так некстати, товарищ ...» Он положил руку на её колено: «Просто Георгий Гургенович. Понимаю. Но не спешите. Причин для беспокойства нет. Ваш отец, Сурен Арамович Гаспарян – почётный чекист, пользуется уважением. Ваша мать, Эрна Арутюновна Мовсесян занимает высокий пост в правительстве. Вы можете расчитывать на хороший ранг и быстрый рост. Служба в КГБ не только ответственна и почётна. Вы станете обладать определённым влиянием и привилегиями.»

Арега поняла, что попадает в хорошо расставленные сети. Подняла глаза и спросила: «Что я должна для этого сделать?» Он встал, перешел к набору телефонов и включил селектор: «Анджела, не соединяй ни с кем.» Затем обратился к ней: «Есть определённые процедуры, которые следует соблюсти. Мы с Вами перейдём в другую комнату, чтобы подписать формальные обязательства». Она почувствовала, что ноги её не слушаются: «Мне нужно пять минут, чтобы привести в порядок... мысли..., Георгий.»

Он подошёл к стене, открыл сейф и достал бутылку коньяка. Разлил в две рюмки: «Один глоток, не больше, чисто символически. Просто, для храбрости. Знаю, Вы на пятом месяце беременности.» Арега протянула руку с игривой улыбкой: «Неужели так видно?» Он покачал головой: «Нет, не очень. Но я знаю о Вас всё, что необходимо для близкого...знакомства.»

Он проводил её в комнату для отдыха и показал на дверь: «Это помещение, где Вы можете привести себя в порядок.»  Это был туалет, совмещённый с душевой: «Он хочет, чтобы я подмылась?»- проскочило в мыслях. Постояла у зеркала. Поправила ставший тесным лифчик. Хотя уже подозревала, что всё равно придётся раздеться. На всякий случай, спустила воду из бочка. Через минуту вышла. Он любезно указал на диван:«Располагайтесь.» Затем вернулся в кабинет. Арега услышала щелчок замка, и поймала себя на мысли, что предчувствие не обмануло: предстоит близость с этим симпатичным генералом.

Георгий Гургенович вошёл с тонкой папкой, сел рядом и бросил бумаги на стол, как нечто второстепенное. Его взгляд на открытую ложбинку груди обьяснил ситуацию лучше слов. Арега взяла его за руку и положила к себе на живот: «Надеюсь, ребёнку не будет стыдно за свою мать, как ты считаешь?.» И тут же почувствовала его губы на шее: «Я позабочусь о нём, даже не сомневайся.»

Был крайне учтив и заботлив. Раздевал медленно, не спеша. Аккуратно сложил кофту и юбку на спинку кресла. Протянул руки к чулкам и бретелькам пояса, но она встала, повернулась спиной и тихо попросила: «Я сама, только отвернись, пожалуйста». Разделась,  оставшись лишь в комбинации. Прикрыла руками грудь и присела. Он стоял перед ней в чёрных семейных трусах. Её взгляд поневоле остановился на возникшем силуэте мужской страсти. Подняла глаза к нему. Хотела мысленно воспроизвести свой сон, но никак не получалось.

Он подошёл ближе. Его взгляд заставил её своим руками опустить резинки чёрных трусов. Первое о чём подумалось «Самвел со своим «мизинцем» не идёт ни в какое сравнение».  Но и этот «жорик», как она про себя назвала «пистолет» генерала, по размеру тоже был далёк от кошмарных сновидений. Она тихо прошептала: «Я не буду...брать его...никогда.»

Он осторожно и молча уложил её на спину: «Знаю. И не должна.»  Задрал комбинацию, раскрыв грудь и припал губами к соскам. От нахлынувшего ощущения входящего в неё «предмета» Арега ушла в небытие. Он овладел ею властно и со знанием дела. Его пальцы ласкали соски, а губы шептали дежурные слова о её красоте. Арега сжимала в руке нижнее бельё и хотела поймать «кайф», о котором слышала от подруг: некий женский оргазм. Она пыталась не упустить его, чтобы понять, как это происходит. Но так ничего не успела. Открыв глаза, опустилась на землю: Георгий надев трусы, застёгивал сорочку.

Подождал пока Арега оденется, отвернувшись к двери. Потом протянул ей небольшой портфель: «На следующей неделе поедешь в Степанакерт и передашь это в Управление КГБ Роберту Саркисяну. Постарайся установить с ним неформальные ...отношения. Он нам нужен.» Она замерла с незастёгнутым  лифчиком: «Что ты имеешь ввиду? С ним тоже трахаться?»  Он проводил её до дверей кабинета: «В зависимости от обстоятельств. Позвонишь после возвращения. И поздравляю тебя, товарищ лейтенант  госбезопасности.»

Уже вернувшись домой, она нашла в своей сумке пять стодолларовых купюр. Это были немалые деньги.  «Неужели это моя первая зарплата?» - подумала с юмором. Затем открыла портфель. Он был набит листовками, написанными на армянском и на русском: «Арцах – это древняя армянская земля! Обьединимся с Родиной!»




КНИГА ИЗДАНА В США.