Пирс. Правила философии

Descartes is the father of modern philosophy, and the spirit of Cartesianism—that which principally distinguishes it from the scholasticism which it displaced—may be compendiously stated as follows:

Декарта -- отца философии XIX века, живого духа картезианства, течения принципиально отличного от замененной им схоластики -- можно в общих чертах изложить следующим образом:

1. It teaches that philosophy must begin with universal doubt; whereas scholasticism had never questioned fundamentals.

1. Он утверждает, что философия должна начинаться с тотального сомнения.

2. It teaches that the ultimate test of certainty is to be found in the individual consciousness; whereas scholasticism had rested on the testimony of sages and of the Catholic Church.

2. Он учит, что окончательная проверка достоверности лежит на путях самосознания индивида; в то время как схоластика опиралась на Предание и авторитет католической церкви.

3. The multiform(??) argumentation of the middle ages is replaced by a single thread of inference depending often upon inconspicuous premises.

Многоподходная аргументация средних веков заменяется цепочкой выводов, часто основанных на
предпосылках, выраженных в неявной форме.

4. Scholasticism had its mysteries of faith, but undertook to explain all created things. But there are many facts which Cartesianism not only does not explain but renders absolutely inexplicable, unless to say that “God makes them so” is to be regarded as an explanation.

Схоластика -- это мир веры, но она пытается об'яснить все сущее (ens creatum). В этом отношении картезианство не только многого не об'ясняет, но вообще выводит за грань подлежащего об'яснению. Просто отмахиваясь фразой "бог создал все так", и отстаньте от меня.

In some, or all of these respects, most modern philosophers have been, in effect, Cartesians. Now without wishing to return to scholasticism, it seems to me that modern science and modern logic require us to stand upon a very different platform from this.

В некоторых, если не во всех, из этих подходов, большинство философов XIX века -- картезианцы. Если мы не хотим снова впасть в схоластику, то, наверное, современные знания и логика требуют от нас встать на иную платформу.

Ответим на эти посылки по означенным пунктам.

1. We cannot begin with complete doubt. We must begin with all the prejudices which we actually have when we enter upon the study of philosophy. These prejudices are not to be dispelled by a maxim, for they are things which it does not occur to us can be questioned.

Мы не можем начинать с тотального сомнения. Нам следует считаться в исходном пункте познания со всеми предрассудками, которые в нас сидят. Как бы мы ни приступаем к изучению философии, этого избежать невозможно . От наших предрассудков не отделаешься звонкой максимой. Но возможно и  нужно выявить их в своем сознании.

Hence this initial skepticism will be a mere self-deception, and not real doubt; and no one who follows the Cartesian method will ever be satisfied until he has formally recovered all those beliefs which in form he has given up. It is, therefore, as useless a preliminary as going to the North Pole would be in order to get to Constantinople by coming down regularly upon a meridian.

Из этого следует, что скептецизм в начале познания, это не столько реальное сомнение, сколько самообман. Поэтому никто, кто следует методом Декарта, не может быть им удовлетворен. По крайней мере, пока не откроет все те умственные предпосылки, которые он пытается смахнуть простым Cogito ergo sum, но которые вросли в него до самой задницы. Отмахнуться от них так же бесполезно, как идти от Северного полюса до Констаниполя строго по мередиану.

A person may, it is true, in the course of his studies, find reason to doubt what he began by believing; but in that case he doubts because he has a positive reason for it, and not on account of the Cartesian maxim. Let us not pretend to doubt in philosophy what we do not doubt in our hearts.

Человек, само собой, может, в ходе своих исследований найти повод сомневаться в том, во что первоначально он верил. Но в этом случае он сомневается, потому что он увидел резон в конкретном сомнении, а не из-за того, что он положил декартовый постулат исходным пунктом. Дурость это и больше ничего -- претендовать на сомнение из философских оснований, когда этого сомнения нет в нашем сердце.

2. The same formalism appears in the Cartesian criterion, which amounts to this: “Whatever I am clearly convinced of, is true.” If I were really convinced, I should have done with reasoning and should require no test of certainty. But then to make single individuals absolute judges of truth is most pernicious. The result is that metaphysics has reached a pitch of certainty far beyond that of the physical sciences;—only they can agree upon nothing else.

I don't see how Jim can ever amount to much. — Я не понимаю, как Джим сможет достичь чего-либо значительного

Тот же самый формализм проявляется в декартовом критерии, когда он провозглашает: "В том, в чем я ясно убежден, есть истина". Если я реально убежден, мое дело подтвердить свои убеждения резонами, а не размахивать как дурак красным флагом своей уверенностью. Да и делать отдельных индивидов говорящими головами истины просто опасно. Тогда метафизика по Декарту поднимется на такие высоты очевидности, куда и не снилось подняться физическому знанию. На меньшее она, видите ли, и не согласна.

In sciences in which men come to agreement, when a theory has been broached it is considered to be on probation until this agreement is reached. After it is reached, the question of certainty becomes an idle one, because there is no one left who doubts it. We individually cannot reasonably hope to attain the ultimate philosophy which we pursue; we can only seek it, therefore, for the community of philosophers. Hence, if disciplined and candid minds carefully examine a theory and refuse to accept it, this ought to create doubts in the mind of the author of the theory himself.

В науках, прежде чем исследователи придут к согласию, они выставят теорию на всеобщее обозрение для рассмотрения ее всеми со всех сторон. А когда таковое будет достигнуто, вопрос уверенности как нелепый отвалится сам собой, потому что, кто же будет сомневаться, когда всем всем все стало ясно. Невозможно, будучи в твердом уме и здравой памяти, индивидуально достичь окончательного ответа в философии. Поэтому нам, всем философам, следует трудиться одним колхозом. И только тогда, когда дисциплинированные (=натасканные в философском искусстве) и светлые умы тщательно проэкзаменуют теорию и откажутся принять ее, подходит очередь сомнениям и в самой теории, и в  писаниях отдельного автора.

3. Philosophy ought to imitate the successful sciences in its methods, so far as to proceed only from tangible premises which can be subjected to careful scrutiny, and to trust rather to the multitude and variety of its arguments than to the conclusiveness(?) of any one. Its reasoning should not form a chain which is no stronger than its weakest link, but a cable whose fibers may be ever so slender, provided they are sufficiently numerous and intimately connected.

Философии следует более следовать методам успешных наук. Нужно по мере возможности проследовать в исследованиях от начальных очевидных для здравого смысла посылок то, насколко они могут быть подвергнуты тщательному исследованию. При этом скорее доверять множеству и разнообразию всяких там аргументов, чем полагаться на некую исключительную силу одного из них. Рассуждения должны образовывать не цепь, в которой одно слабое звено губительно (?) для всей цепи, а многожильный кабель, гибкость и надежность которого обеспечивается достаточно многичесленными жилами.

4. Every unidealistic philosophy supposes some absolutely inexplicable(??), unanalyzable ultimate; in short, something resulting from mediation itself not susceptible of mediation. Now that anything is thus inexplicable, can only be known by reasoning from signs. But the only justification of an inference from signs is that the conclusion explains the fact. To suppose the fact absolutely inexplicable, is not to explain it, and hence this supposition is never allowable.

Всякая идеалистическая философия (=исходящая из одной идеи) предполагает некоторое абсолютно необ'яснимое , неанализируемое конечное. Типа нечто результирующееся из размышления самого по себе, без собственно говоря размышления (=размышления над конкретикой). Это необ'яснимое нечто может быть опознано посредством многозначных знаков. Однако лишь такая проверка вывода из знаков об'ясняет факты. Предполагать, что факт абсолютно необ'ясним -- это не об'яснить его, а уткнуться в допущение абсолютной непознаваемости.