Хозяйственное мыло

Новый брусок янтарного, пахучего хозяйственного мыла твёрдо лежал на сетчатом пластмассовом ложе. Я взял его в грязные руки. Оно большое, имеющее форму двух грубых квадратов. Мыло уверенно скользит от одной моей ладони к другой. В конце концов не вмещается в них и от того его движения неуклюжи, обрывисты, но так чисты, так старательны, что после его труда не остаётся порока, а лишь светлая плоть. Это дело недурное, напротив, удивительное дельцо! Но слёзы текут из глаз моих, и тело сворачивается в петлю, спадая под жемчужную раковину. Жизнь, зачем ты так невинна, зачем ты так грешна? На что мне блеск твоих ланит, на что мне твоё небесное око, если в голове моей пелена тревог? За какой проступок ты наказала меня и одарила бессилием? О жизнь, выдуманная Богом и Дьяволом, вознагради же меня мылом от душевных терзаний!
Долго я пролежал так, лёжа на холодном полу. И мысли кружились вихрем, и Страх танцевал с Тревогой в непревзойдённом вальсе, а я наблюдал. Наблюдал, как они глумятся, изматывают, ликуют, ведь это были не просто движения, подчинённые музыкальному ритму, это был настоящий марш в честь очередной победы, где я не имел и шанса противостоять им. Всё, что у меня получилось, это ощутить ледяную свежесть своих трудящихся запястий, вспомнить о нескончаемых обязанностях, заварить горячий чай и закурить.
А если всему этому нет конца? Определённо есть. Чехов же обещал: «в нашей жизни не бывает ничего, что не кончалось бы рано или поздно». Не мог же он… Или мог? Я выпустил из себя ядовитый дым, а сердце моё замерло. Снова пучина волнения поглотила меня. Снова глаза сделались влажными, воспалёнными. Жилы занемели, рёбра превратились в мрамор: я не ощущал себя. Что же делать? Как остановить бессмысленную канитель моей жизни? Остановить?
Мой взор прошёлся по пенному мылу, потом ласкал забытую верёвку в самом углу комнаты, а вдоль потолка проходила медная синяя труба. Она так стройно входила в изящную петлю верёвки, без сопротивлений, с величием, будто я воссоединил жгучих любовников. Табуретка скрипела от веса моей бестолковой плоти, а я с улыбкой вставал на её дощетчатый горб. Сейчас меня окутывали цепи неволи, но через минуту я буду свободен. Нервный вдох в предвкушении спокойствия и я закрыл глаза, думая, что меня убила не петля верёвки, а петля тревожных мыслей. Какая ирония! Выходит, что умирает не тело моё, а всё, что окутывало его, что оживляло, что именуется душой. И вот Он, торжественный шаг! Одна нога уже на весу, другой не терпится тоже окунуться в небытие, как вдруг: треск двери, громкий ах, чужие прикосновения.
И опять на полу, опять с сигаретой во рту, сестра целует остаток от моего лица, а я заливаясь смехом, царапаю ногтем на мыле забавные рожицы.