Летопись Матилис. Остров. Мэрлин и тьма

В полумраке, у тяжелого черного бархата, что натянут, как парус, и уходит ввысь на несколько метров, говорить нельзя. И нельзя покидать своих мест. Но можно быстро протянуть ладонь и приложить ее к лицу человека, что стоит перед тобой. Накрыть ладонью губы, на несколько секунд. Микки так и делает. И Мэрлин накрывает своей ладонью ее пальцы. И прикасается кончиком языка к сердцевинке ладони, в самом чувствительном месте, где все линии и складочки стремятся сойтись и переплестись. На мгновение - легкое прикосновение языка к коже, не ужалить, но напомнить, щекотно, нежно - подать знак.
Бархат дрогнет, надо идти. Ладонь исчезла, надо идти, немедленно. И Янникель Мэрлин шагает на выдох, против правил. Из тьмы своей тайны на свет.

Вернуться через две страницы пьесы, протянуть во тьму рукав, правый рабочий. Всегда после мизансцены расстегивается идиотская кривая пуговица. И чувствовать, как по манжете порхнут пальцы, соединяя края, загоняя пуговицу в петлю, стряхивая меловую пыль - после сцены с бильярдным кием она всегда там. И повернуть голову, почувствовать, как накинут на шею платок, одним движением затянут узел, мазнут по щеке гримом, щеткой по волосам. И обратно, в следующие полторы страницы текста. Сегодня Шекспир, завтра Шеффер, на следующей неделе Шоу, но тьма одна и та же. И только потому, что кто-то там есть, тот, кто за него - Мэрлин еще способен выходить на эту проклятую сцену.

А потом на поклонах - не смотреть влево, где темнеет его закулисная тайна.

Вернуться в гримерку, стянуть рыбашку через голову, не расстегивая, запереть дверь. И закурить, глядя в окно, выходящее почти вровень с землей. Через несколько затяжек в проем окна проникнет тень, скинет капюшон с головы и присядет у его ног на подставку для обуви.
- Можно было и не выходить второй раз на поклоны.- проворчит Янникель.
- Можно. Но лучше выходить. Тебя же вызывают.
- Меня? Чарли они зовут. Слащавую худосочную жердину с длинным носом!
- Типаж, вот и зовут. Но и тебя зовут. Тебя намного чаще. Ты просто не прислушиваешься.

Они говорят о поклонах и о Чарли-красавчике. И замолкают. Микки берет сигарету, прикуривает от его сигареты так, как умеет только она, не уронив ни крошки пепла. И улыбается, сидя у его ног, берет за руку, прижимает к своей щеке и медленно произносит:
- Ты - простой великий актер, Янникель. Ты - мой самый простой великий актер.
Он усмехается, чтобы не выдать, как ждет этих слов, как счастлив, что хотя бы этот маленький зритель думает так.
Микки гасит сигарету, смачивает салфетки и снимает грим с его усталого и постаревшего лица. Он закрывает глаза и греется лаской, прикосновениями и тихим шепотом:
- Наклонись влево, теперь обратно. Вправо. Сейчас, еще парик надо снять. Потерпи, клей дурацкий.
Когда все сделано, он открывает глаза и берет со столика футляр для очков. В нем - его заветные кольца, которые он снимает перед работой. Но сейчас пора возвращаться в город. Янникель надевает крупную печатку со знаком Анкх. Это значит, что сегодня он хочет выпить.
- Пойдем в наше место?
- Пойдем.

У служебного входа стоят поклонники. Актер задерживается, чтобы сфотографироваться или дать автограф. Иногда - интервью. Но недолго. Для этого есть утро или репетиция. А вечер - только его.

Они приходят в "Горицвет", их бар через три дома от "Театра под Мостом". Мика берет кофе, а Янникель заказывает виски Бальблэр. Садятся у своего любимого окна, где ничего не видно. И тихо обсуждают спектакль. Мика достает блокнот, заносит идеи или замечания, что диктует Янникель.
Иногда ничего не пишет, потому что он чертыхается и клянется, что бросит все, уедет в глубинку и купит яблоневый сад. В такие вечера она молчит, выслушивает его жалобы и проклятия, а потом заказывает еще одну рюмку Бальблэра. И он успокаивается, не сразу, но всегда успокаивается.

Во тьме кулис, перед каждым спектаклем - легкую ладонь поймать, сердцевину тронуть кончиком языка, как она умудряется никогда не нарушить грим, сложный, многослойный? Как он умудряется не сойти с ума от этой нежности, которая охватывает его каждый раз, как маленькая ладонь выпархивает из тьмы? За что ему это все - тьма, тайна, Бальблэр и простое актерское величие, которого он достиг?
Мэрлин зовет это милосердием. Микки никак не называет. Слова не нужны. Нужно только быть рядом. Сколько получится.