волшебная сила искусства

Лето шло к закату, в садах отошли абрикосы. Плети вьющихся растений, зелёным шатром затягивающие террасу, и к моему величайшему удивлению, оказались виноградом. Однажды он выстрелил метёлками чуть припылённых зелёных горошин, глухих на просвет и терпких на вкус. С каждым днём горошины округлялись, наливались солнцем, их кожица истончалась, показывая нам янтарную плоть и тени спрятанных до поры семян. Повсюду пробуждались краски осени. Из палисадников в окна белёных хат заглядывали кудрявые головы георгинов. Знойные полдни июля сменялись тёплыми августовскими вечерами. Сегодняшний день заканчивался. Южная ночь накрывала нас чёрным куполом с замысловатым искрящимся узором, отчеканенным сказочными мастерами. Шорох у летней кухни оповестил собравшихся, что ежи вывели своих детёнышей-подмастерий напоказ, и если посветить в сторону источника звука фонариком, то несколько пар чёрных бусин обязательно откликались перламутровым блеском. Кончики ежиных иголок, заточенные для искусного ремесла, мерцали в лунном свете. Это сказочная артель в миниатюрных фартучках с серебряными молоточками спешила продолжить извечную историю без начала и конца. Сквозь оставленные в материи ночного неба ежиные проколы на Землю лился таинственный свет не отбрасывающий теней, превращающий все сущее в мистерию. Августовские вечера - время затяжных настольных игр, и задушевных бесед на ночь.

 Сегодня, потрёпанные карты найденые в бабушкином комоде, уже были перетасованы и розданы по шесть в одни руки. Играли в «дурака» на желание и на щелбаны. Мне не фартило. В третий раз прокукарекав под столом, я объявила, что больше не играю, – Давайте лучше рассказывать страшные истории.
– Хорошо, чур, я первый! – Павлик шагнул в центр комнаты. Развернувшись лицом к аудитории, он мечтательно провёл взглядом по нашим лицам, будто выбирая жертву для кровавого пиршества. Мы затаили дыхание. Декламатор прочистил горло, подозрительно улыбнулся и, приподняв в театральном жесте руки, тихим голосом, глядя мне прямо в глаза, затянул старую, как мир песню, – В одном чёрном, чёрном лесу стоял чёрный-чёрный дом.
Мои пальцы похолодели и взмокли, Серёжа, согласно сценарию, захихикал. За окном в душной ночи упало зрелое яблоко и, судя по звуку, прокатилось по двору чуть дальше обычного. Хрустнула веточка под лапкой ежа. Мы обратились в слух, позабыв про веселое начало вечера. Павлик на наших глазах преображался в чудовище. Закатив глаза под лоб, направив скрюченные пальцы в сторону зрителей, гениальный артист, меняя модуляции голоса, продолжал подвывать, – В этом чёрном, пречёрном доме... – растянутые до ушей улыбки маской приклеились к нашим лицам. Из-за старого бабушкиного комода поползли подозрительные тени, запахло сыростью подполья. По мере перечисления всех чёрных-пречёрных участников сюжета, мы с Серёжей, взявшись за руки, вжимались в углы плюшевой оттоманки. Поскрипывание половиц под ногами раскачивающегося монстра аккомпанементом дополняло рассказ, вовлекая зрителей в живое участие. Действо достигло кульминации, когда рассказчик сделал резкий выпад, наклонился всем телом вперед и протянул руки к моему, искаженному ужасом лицу, – Отдай моё сердце! – заорал Пашка.
В то же мгновение мы с Серёжей издали ответный вопль. Взрывом нас выбросило с дивана вон из избы на свежий воздух.
 Во дворе среди обыденности хуторского вечера нам снова стало весело. Сверчки мирно пиликали, настраивая инструменты в антракте. Хор лягушек распевался за огородами, напоминая нам, что продолжение обязательно последует. Мы попинали воздух ногами, заглянули в театральный буфет. В летней кухне давали кипяченую водичку из носика помятого алюминиевого чайника. Вновь повстречавшись в фойе с режиссером-постановщиком, изучающим зрительские предпочтения, сообщили, что кричали мы от восторга и претензий к спектаклю не имеем. До сих пор удовлетворенного жизнью драматурга, такой разворот событий не устраивал. Печать разочарования легла на чело артиста, градус эмоций в зрительном зале был явно переоценен. Оборвав контакт с аудиторией, Пашка развернулся на пятке и исчез со двора через лаз в заборе. Стебли спелой кукурузы шелохнулись, пропустив его за кулисы. Торопясь забыть пережитое, мы отправились к ежам. Завершив на сегодня труд над украшением божественного свода, те мирно паслись в кустах тутовника, не опускаясь до мирских интриг. Последние минуты нашего покоя истекали. Павлик появился с компанией друзей из соседских дворов. Похоже, что приглашённой публике было обещано вечернее шоу с эффектным финалом и зрительские места в первом ряду. Захваченные врасплох обстоятельствами непреодолимой силы, мы с другом были прижаты к стене сарая и в одно мгновение из зрителей превратились в участников представления. Выстроив всю компанию в ряд перед нами, Павлик поклонился публике, взял паузу и со словами «Смотрите!» повторил уже отрепетированную сцену.
– В одном черном-черном лесу... – мы с Серёжей захихикали, – стоял черный-пречерный дом, – нам опять стало не смешно, зрители заволновались, почуяв добычу.
– Отдай моё сердце! – рука Павлика совершила знакомый выпад к моему горлу. Попытка сохранить достоинство перед зрителями не удалась, я заорала, Серёжа завел свою партию в знак солидарности... Зрители катались по земле, держась за животы. Усилием воли восстановив душевное равновесие, я встала перед выбором: смеяться со всеми или, заломив руки над головой, на правах единственной особы женского пола, изобразить жертву. Такая мизансцена могла бы способствовать повышению напряжения в сюжетной линии и выходу кульминации на новый уровень. Но это была не моя история. Оценив идею как банальную, я решила «обидеться и уснуть». Проигнорировав всеобщее веселье, молча легла на лавку и закрыла глаза. Дыхание начало замедлятся (кажется, я вообще перестала дышать), звуки отдалились и совсем затихли. Мысли покинули мою голову. Тело стало невесомым и растворилось в небытии вместе с прочим материальным. Оказавшись в центре торнадо, я почувствовала полную благодать и перестала ощущать движение времени.
Вселенского покоя меня лишил Павлик, он тряс мою руку, плакал и причитал: «Маруся, пожалуйста, не умирай!» Бледный Серёжа стоял рядом, остальная публика похоже срочно эвакуировалась из театра.
— Вот ещё, не собиралась я умирать, что уж человеку и поспать нельзя?
Павлик погладил меня по голове и пообещал больше никогда не рассказывать страшные истории на ночь, к которым, впрочем, я уже потеряла всякий интерес. Мой выход на сцену под занавес буффонады превратил её в театральный шедевр, резко развернув интригу в пользу актёров второго плана. В это мгновение в моей просветлённой голове зародилась вера в волшебную силу искусства.