Девушка в синем

                1.            
               
              Календарём перевернулась очередная осень. Заметно погрустнела, брызгая первые золотистые краски-капельки на старинные деревья такого же парка.

Был небольшой городок, было утро, а ещё суббота, с её обязанностями и делами. Овдовевший мужчина, по жизни, — неудачливый художник, с утра, чисто набрившись, залившись дешевым одеколоном, покинув «рогатый» троллейбус, неспешно шоркал стоптанными ботинками, катил свою коляску, а в ней акварели, пол-литра, палитру и кисти.

Его многие здесь знали, поэтому здоровались, спрашивали, интересовались. Заглядывая на «мазню» — иные любовались, многие не хотели обидеть, было — искренне завидовали таланту. На последнее, он обычно, пусто и просто, с частым перегаром отвечал: «Был бы… здесь не стоял, и висел на Пушкинской, в галереи»
               
                2.

              Перед тем, как приготовится к священному действу, Павел Дмитриевич, аккуратненько вскрывал горлышко, в хрустальную стопку наливал, долго смотрел в бездонное небо, на свою, сложно прожитую жизнь. Не сразу пил, долго, над стеклом, над остаточной жизнью, акварельной темой размышлял, внимательно разглядывая прохожих, кои были для него все одинаковыми, чужими. Вечно, куда-то головой и ногами гонимые, озабоченные, в поисках успеха, счастья, пропитания, заработка. Он жалел таких людей, их бездарно потраченное время, на пустое, на совсем незначительное.

Он жизнь прожил, он многое только сейчас понял, когда остался совсем один. Даже издохла, старенькая кошка Муська. Тупой лопатой, упокоена земле, вон под тем дряхлеющим клёном, со сломанной макушкой.

В такие минуты, ему всегда вспомнится вторая ПОЛОВИНКА… её далёкое миленькое личико, особая красота… состарившейся образ, предсмертная тоска в глазах, трудная улыбка… прощальный звук, её высохших и чутких губ… До 55 лет вместе, чуточку не дотянули, не дожили, не долюбили…

Она теперь немой, на него немого, смотрит с разных фотографий… а ему бы, на колени перед ней живой сейчас пасть, поцеловать её кривенькие пальчики, с жуткой деформацией первого пальца стопы, губами прижаться, прощения за всё попросить. До утра ручки из ручек не выпускать, компрессы ставить, что-то из смешного рассказывать, чтобы боль заглушить, вместе,  измученными, забыться, уснуть… но…
               
                3.

               Его часто видели плачущим, склонённым над острыми коленями, над холодеющей землёй. Недопитая бутылка, перевёрнутая стопка, огрызки, недорисованная картина, брошенные кисти.

В небе пронзительный крик журавлей, плавающей цепочкой утягивая клин на юг, а внизу, ранней осени, грустная тоска и разлагающее одиночество, в заношенном плаще, в рваных носках и оторванной пуговицей на рукаве… сопли и слюни в не поглаженный платочек… а кто ты теперь без неё…

В такие сложные минуты, художник не спешил в пустую пыльную квартиру, пятиэтажный серый дом. Колёса его тележки скрипели в направление недалёкого кладбища, к холодному камню, к ней… оказывается такой родной и близкой… до бесполезного крика в пустое небо, до тягуче свинцового комка в горле… до глубинных слёз… а что ты теперь без неё…

Работники кладбища, часто видят этот медленный образ, выкатывающий за собой бессменную тележку, словно у него ничего в этой жизни больше не осталось.  Направлением  к одинокой берёзке, под ней — скромному деревянному распятию, и свежо вырытой земле. Они уже знают: там он допьет остатки, последние слёзы выльет, вслух наговорится, наверное, ещё больше состарится… а кто он теперь без неё… 

Издалека им видно, как пьяно шатаясь, прильнет к кресту, поцелует образок,  протрёт кривой рукой с лика все соринки, кладбищенскую пыль, на выход поплетётся, ни разу уже не остановится, не оглянется назад… а что он теперь без неё…

                4.

              Его, тихого и доброго, и его неоднозначные работы, часто видели на железнодорожном вокзале, автостанции, рынке. Летом, коляской приволакивался на широкое поле, где каждый год, в один и тот же месяц проводился фестиваль бардовской песни. Там умные и знающие люди с многих стран собирались, с живым интересом в глазах и действиях. Там его работы понимали… хорошо брали, помогая легко закрыть счета за коммуналку, продуктовую корзину, лекарственно-бытовую возню… но, ведь это только три дня в году…
   
                5.

              Заканчивалось «перестроечное» время, страну уже лихорадило, делая прилавки пустыми, как и кошельки у людей. А у кого-то было совсем всё наоборот. Рассвета, расцвета, счастья — начало.

Напомним: была суббота, уже с зыбким потуханием дня, солнечного света, с вот, вот, зачёркиванием ещё одного серо прожитого дня в судьбе одинокого человека, на измученном земном шарике, — обычную соринку, пыль, ничто…

Павлу Дмитриевичу, обычно помогали люди, втащить в салон троллейбуса тележку. Сегодня он пустым домой едет, за исключением одинокой девушки, спиной к нему. Воздух — осень, а она, почему-то в летнем, синем, с задумчивым видом, и взглядом в одну точку.

Катится одинокий троллейбус, замирает у пустых остановок, распахивается, хватает много воздуха, закрывается, дальше катит. Наверное, наездился, накатался, — устал, торопится в депо, домой…

Художник, невольно замер, уставился в чужую жизнь, в этот летне цветущий сад, на её «васильковое поле» со спины. Заторопился мозг, в памяти, в прошлом быстро нашёл, напомнил, картинкой показал: это же его любимая, из далёкого прошлого в той нищей жизни, — единственное. Подарком, сшитое доброй бабушкой, из премиального отреза «за победу в соц.соревновании»

Для впечатлительного художника, время тотчас остановилось. Ему ещё долго катить… а сколько ж ей? — заторопился творческих человек, чаще задышал, вроде даже капельку помолодел. Замаячил интерес, стимул жить и творить ещё больше. Ведь должно когда-нибудь прорваться, все другим стать… чтобы с ума не сойти, найти силы полноценно жить, не опуститься…

К имуществу потянулся, к карандашам, чтобы успеть, запомнить детали, драгоценный миг движения, словно долгого сна, необычное и милое видение, без лица, без переднего вида.

Заходили люди, не заслоняя образ — размещались, всё понимая, — не подсаживаясь. Иные, с интересом, стремились на заднюю площадку, чтобы глянуть на размашистый полёт графита, его видения мира, необычную незнакомку впереди. Павел Дмитриевич никого не видел и не слышал. Художнику, надо было успеть поймать, запомнить, накидать…

Объявили остановку, распахнулась дверь, старик потянулся в сумку за упавшим ластиком. Вдруг поменялся мир в глазах таланта, изменив ощущение жизни вокруг, сделав его прежним, пустым и неинтересным… 

   — Простите, молодой человек… а не скажите, на какой остановке вышла девушка в синем?

Трех, видно уставших горожан, возможно, со второй или третьей работы возвращающихся, спросил. Но, никто, оказывается, её не видел. Его не понимая, усмехались, мол: «Дедушка, Вы о чём!»

                6.

              «Наверное, с ума уже схожу» — тяжело втаскивался в холодное, с недавнего времени, совсем не уютное жилище, опечаленный человек.

За старым чаем, просроченной сушкой, задумчиво разглядывал наброски, пускал слезу. Ведь его уже никогда, никогда, не окликнут из дальней комнаты, о чем-то, по-доброму не попросят, к себе не позовут, по седеющей голове не погладят, о темах будущих работ не спросят. Не придвинется к худой ноге, ласковая Муська, не потрётся, жалобным звуком не попросит что-нибудь вкусного. Не уйдёт, к связанным тёплым носочкам, к ногам хозяйки, не спрячется в её старческом уюте и заботе… что ты теперь без неё…

                7.

               Он ещё несколько раз приходил на «их» первую остановку, в надежде ещё увидеть «васильковое поле», её лицо, рядом с ней, со спины проехать. Безрезультатно стоял на той, последней, примерной «её», остановке. По серым и неприветливым проулкам неприкаянно бродил, таская за собой старенькую тележку, обходя длинные очереди людей за пропитанием, за какой-нибудь тряпкой, вымаливая у самого Господа, встречу с необычной девушкой, так похожую, в молодости, на самого дорого человека в этом бренном мире.

                8.

               Павел Дмитриевич остановит своё сердце в позднею ночь, в шумный ливень за скучным окном, сделав последний мазок акварелями, уже последними, без всякого запаса, без всяких уже желаний… что ты без неё…

Законченным замрёт в веках и во времени, самый дорогой рисунок неудачливого художника, верного мужа, честного гражданина, тихо прожившего непростую жизнь в небольшом городе на Волге.

                9.               

              Через шестнадцать лет, «Девушка в синем», всплывёт на аукционе в Париже. Объявится, как уникальная работа неизвестного художника из России.

Будет лето, будут торги, там будут два успешных предпринимателя. Он и Она, кои, на риске и обмане, в лихие «девяностые» хватанув «шальные» деньги, сбегут из России на Запад. Там предсказуемо заживут, занимаясь антикварным делом.

В тот день, лил сильный дождь, в сливы катилась вода, весело журчала. Она без зонта, прыгая и перепрыгивая лужи, держась за мужа, глядя на большой сверток в его руках, сквозь прутья холодного дождя кричала: «Невероятно!.. Это же я!.. Это мой старенький троллейбус «двойка», моё васильковое платье! Слышишь, Паш… мне мама его сшила! Их знаменитую фабрику тогда уже разваливали... в тот месяц, им вместо денег, выдали тем, что они производили» (садятся в машину) — Помню... было холодно... но, мне так хотелось его людям показать... в тепле, весь маршрут проехать...

                6 июня 2023 г