Литтлтон. Катон и Мессала

Marcus Portius Cato MESSALLA Corvinus.

CATO. Oh, Messalla! is it then possible that what some of our countrymen tell me should be true? Is it possible that you could live the courtier of Octavius; that you could accept of employments and honours from him, from the tyrant of your country; you, the brave, the noble-minded, the virtuous Messalla; you, whom I remember, my son-in-law Brutus has frequently extolled as the most promising youth in Rome, tutored by philosophy, trained up in arms, scorning all those soft, effeminate pleasures that reconcile men to an easy and indolent servitude, fit for all the roughest tasks of honour and virtue, fit to live or to die a free man?

КАТОН. О Мессала! Как это возможно, чтобы было правдой то, о чем говорят наши современники? Возможно ли, что ты стал придворным Октавиана, что ты принял должности и почести от того, кто стал тираном в нашей стране? Ты, смелый, с благородным образом мыслей, доблестный Мессала? Ты, кого на моей памяти мой зять Брут часто выделял, как одного из самых обещающих молодых дарований Рима. Ты, воспитанный лучшими философами, опытный во владении оружием, презирающий тот изнеженный образ жизни, который многих ленивых и праздных людей примиряет с постыдным рабством, в то время как ты сам был готов к самым тяжелым испытаниям, достойным жизни свободного человека, вплоть до смерти?

КАКОЙ СМЫСЛ УМИРАТЬ ЗА ИДЕЮ, ЕСЛИ ЖИТЬ БЕЗ ИДЕИ ВООБЩЕ НАМНОГО ПРОЩЕ И ПРИЯТНЕЕ?

MESSALLA. Marcus Cato, I revere both your life and your death; but the last, permit me to tell you, did no good to your country, and the former would have done more if you could have mitigated a little the sternness of your virtue, I will not say of your pride. For my own part, I adhered with constant integrity and unwearied zeal to the Republic, while the Republic existed. I fought for her at Philippi under the only commander, who, if he had conquered, would have conquered for her, not for himself. When he was dead I saw that nothing remained to my country but the choice of a master. I chose the best.

Мессала. Марк Катон, я с почтением отношусь и к твоей жизни, и к твоей смерти. Но последняя, позволь мне сказать тебе, не принесла никакой пользы автору. Да и жизнь твоя принесла бы больше пользы, если бы ты смог хоть немного поумерить крайности своей добродетели, чтобы не сказать самолюбования. Что касается меня, то я был привязан честно и неколебимо делу республики, пока республика существовала. Я дрался за нее при Филипполе, под знаменами того единственного полководца, который победи он, победил бы ради нее, а не из своих шкурных интересов. Когда он погиб, я понял, что для моей страны не осталось иного выбора, как склониться перед хозяином, что я и сделал.

CATO. The best! What! a man who had broken all laws, who had violated all trusts, who had led the armies of the Commonwealth against Antony, and then joined with him and that sottish traitor Lepidus, to set up a triumvirate more execrable by far than either of the former; who shed the best blood in Rome by an inhuman proscription, murdered even his own guardian, murdered Cicero, to whose confidence, too improvidently given, he owed all his power? Was this the master you chose? Could you bring your tongue to give him the name of Augustus? Could you stoop to beg consulships and triumphs from him? Oh, shame to virtue! Oh, degeneracy of Rome! To what infamy are her sons, her noblest sons, fallen. The thought of it pains me more than the wound that I died of; it stabs my soul.

КАТОН. Сделал и обделался. Перед человеком, который вероломно поломал всякое доверие, который вел армии республики против Антония, а затем вступил в ним и с глуповатым предателем Лепидом в сговор, чтобы создать триумвират еще более гнусный, чем бывший до тех пор. Перед человеком, который понапроливал крови в Риме своими жесточайшими проскрипциями. Человеком, который убил даже своего телохранителя, убил Цицерона, чьей непредусмотрительной доверенности он так усиленно добивался? Это и есть тот самый хозяин, которого ты выбрал. Это ему ты подобрал имя Августа и предложил сенату переименовать в честь него седьмой месяц. Это ему ты уступил свое консульство и потребовал для него триумфа. О стыд для добродетели! О дегенерация Рима! В какую низость его сыновья, его благороднейшие сыновья впали! Мысль об этом мучает меня больше, чем рана, от которой я умер. Она вонзается в мою душу даже здесь, в царстве мертвых.

ЕСЛИ ДИКТАТУРА ПРИНОСИТ ПОЛЬЗУ, ПОЧЕМУ БЫ НЕ?

MESSALLA. Moderate, Cato, the vehemence of your indignation. There has always been too much passion mixed with your virtue. The enthusiasm you are possessed with is a noble one, but it disturbs your judgment. Hear me with patience, and with the tranquillity that becomes a philosopher. It is true that Octavius had done all you have said; but it is no less true that, in our circumstances, he was the best master Rome could choose. His mind was fitted by nature for empire. His understanding was clear and strong. His passions were cool, and under the absolute command of his reason. His name gave him an authority over the troops and the people which no other Roman could possess in an equal degree. He used that authority to restrain the excesses of both, which it was no longer in the power of the Senate to repress, nor of any other general or magistrate in the state.

Мессала. Умерь, Катон, силу своего гнева. К твоей добродетели всегда примешивалось слишком много страсти. Энтузиазм, которым не столько ты владеешь, сколько он тобой, весьма благороден, но он искажает твои суждения. Выслушай меня терпеливо и спокойно, как подобает философу. Это верно. Октавиан сделал все, о чем ты говоришь, но не менее правда и то, что при нынешних обстоятельствах он правитель, которого только Рим и мог бы выбрать. Его ментальность лучшим образом подходит для империи. Его понимание ясно и сильно. Его страсти люминисцируют холодным светом и находятся под полным контролем разума. Одно имя его обладает непререкаемым авторитетом для войска и народа, которым не пользуется ни один другой римлянин. Он пользуется этими для того, чтобы удержать страну от эксцессов, которые более ни сила Сената, ни один из наших генералов ни в состоянии обуздать.

He restored discipline in our armies, the first means of salvation, without which no legal government could have been formed or supported. He avoided all odious and invidious names. He maintained and respected those which time and long habits had endeared to the Roman people. He permitted a generous liberty of speech. He treated the nobles of Pompey's party as well as those of his father's, if they did not themselves, for factious purposes, keep up the distinction. He formed a plan of government, moderate, decent, respectable, which left the senate its majesty, and some of its power.

Он восстановил дисциплину в наших армиях, первое средство спасения, без чего ни одно легитимное правительство не может быть ни сформировано, ни поддержано. Он удалил из своего окружения все одиозные либо ненавистные фигуры. Он поддержал и уважил всех тех, кого римский народ привык уважать. Он дал свободу слова. Он обращался с ноблеменами из окружения Помпея так же, как и с ноблеменами, входившими в партию его отца. Разве лишь они сами из-за фракционных разногласий отлынивали от союза с ним. Он сформировал план правительства, умеренный, достойный, респектабельный, который сохранил сенату достоинство и предоставил некоторые вполне реальные полномочия.

He restored vigour and spirit to the laws; he made new and good ones for the reformation of manners; he enforced their execution; he governed the empire with lenity, justice, and glory; he humbled the pride of the Parthians; he broke the fierceness of the barbarous nations; he gave to his country, exhausted and languishing with the great loss of blood which she had sustained in the course of so many civil wars, the blessing of peace a blessing which was become so necessary for her, that without it she could enjoy no other. In doing these things I acknowledge he had my assistance. I am prouder of it, and I think I can justify myself more effectually to my country, than if I had died by my own hand at Philippi. Believe me, Cato, it is better to do some good than to project a great deal. A little practical virtue is of more use to society than the most sublime theory, or the best principles of government ill applied.

Он вдохнул в законы дух и действенность. Он напринимал новые для улучшения нравов, и провел их в жизнь. Он правил империей с умеренностью, справедливостью и славой. Он опустил высокомерие парфян ниже плинтуса. Он пристращал дикие варварские племена. Он дал стране, истощенной и ослабленной большой потерей крови в течение столь многих и продолжительных гражданских войн благословение мира: то что необходимо прежде всего для процветания всего прочего. В производстве этих вещей, согласен, я ассистировал ему. Я более горд этим -- и, я думаю, что я могу самооправдаться, -- чем если бы перерезал себе горло после Филипполя. Поверь мне, Катон, лучше сделать доступное добро, чем стремиться к величайшему благу. Маленькая практическая добродетель более полезна для общества, чем самая превосходная теория, или самые лучшие принципы, которые, однако, трудно приложить к нашей грешной практике.

CATO. Yet I must think it was beneath the character of Messalla to join in supporting a government which, though coloured and mitigated, was still a tyranny. Had you not better have gone into a voluntary exile, where you would not have seen the face of the tyrant, and where you might have quietly practised those private virtues which are all that the gods require from good men in certain situations?

КАТОН. Не то вы говорите. Не то. Для Мессалы с его характером должно быть позорно присоединяться к правительству, которое пусть и подкрашенная и смягченная, но все же тирания. Не лучше ли было уйти в добровольное изгнание, где можно было не лицезреть тиранического лица и в тишине предаваться частным добродетелям, которых боги требуют от каждого человека в определенных ситуациях?

MESSALLA. No; I did much more good by continuing at Rome. Had Augustus required of me anything base, anything servile, I would have gone into exile, I would have died, rather than do it. But he respected my virtue, he respected my dignity; he treated me as well as Agrippa, or as M;cenas, with this distinction alone, that he never employed my sword but against foreign nations, or the old enemies of the republic.

МЕССАЛА. Не лучше. Ибо я сделал больше добра, оставаясь в Риме. Потребуй от меня Август чего-нибудь низкого, чего-нибудь сервильного, я скорее бы ушел в изгнание, чем сделал это. Но он уважал мою добродетель, мое достоинство, он обращался со мной так же хорошо, как и с Агриппой, или как с Меценатом, с той только разницей, что он использовал мой меч лишь тогда, когда речь шла о внешней угрозе или о давних врагах республики.

CATO. It must, I own, have been a pleasure to be employed against Antony, that monster of vice, who plotted the ruin of liberty, and the raising of himself to sovereign power, amidst the riot of bacchanals, and in the embraces of harlots, who, when he had attained to that power, delivered it up to a lascivious queen, and would have made an Egyptian strumpet the mistress of Rome, if the Battle of Actium had not saved us from that last of misfortunes.

КАТОН. Должен сознаться, что поднять меч против этого порочного монстра Антония должно было бы быть сплошное удовольствие. Этот Антоний готовил заговор против свободы и сам стремился к единоличной власти среди вакханалии мятежей. Готовил в объятиях проститутки. И будь это власть им достигнута, он тут же вручил бы ее этой похотливой королеве, сделав каирскую блудницу хозяйкой Рима. Хорошо еще, что битва при Акциуме сохранила нас хотя бы от этого несчастья.

MESSALLA. In that battle I had a considerable share. So I had in encouraging the liberal arts and sciences, which Augustus protected. Under his judicious patronage the muses made Rome their capital seat. It would have pleased you to have known Virgil, Horace, Tibullus, Ovid, Livy, and many more, whose names will be illustrious to all generations.

МЕССАЛА. В этой битве я принял самое живое участие. А еще я пропагандировал свободные искусства и науки, которые были у Августа под протекцией. Под его пристальным патронажем музы сделали Рим резиденцией своего постоянного местопребывания. Было приятно познакомить тебя с именами Вергилия, Горация, Тибулла, Овидия, Ливия и др., имена которых прогремят в веках.

CATO. I understand you, Messalla. Your Augustus and you, after the ruin of our liberty, made Rome a Greek city, an academy of fine wits, another Athens under the government of Demetrius Phalareus. I had much rather have seen her under Fabricius and Curius, and her other honest old consuls, who could not read.

КАТОН. Я понимаю тебя, Мессала. Твой Август вкупе с тобой, отруинировав нашу свободу, сделали Рим греческим городом, академией прекрасных умов, нечто вроде Афин при Деметрии. Я же предпочел бы видеть наш город, каким он был при Фабриции и Курии и другими честными консулами, которые не умели читать.

MESSALLA. Yet to these writers she will owe as much of her glory as she did to those heroes. I could say more, a great deal more, on the happiness of the mild dominion of Augustus. I might even add, that the vast extent of the empire, the factions of the nobility, and the corruption of the people, which no laws under the ordinary magistrates of the state were able to restrain, seemed necessarily to require some change in the government; that Cato himself, had he remained upon earth, could have done us no good, unless he would have yielded to become our prince. But I see you consider me as a deserter from the republic, and an apologist for a tyrant. I, therefore, leave you to the company of those ancient Romans, for whose society you were always much fitter than for that of your contemporaries. Cato should have lived with Fabricius and Curius, not with Pompey and C;sar.

МЕССАЛА. Да пусть этими писателями наш город будет так же славен, как он был славен перечисленными тобой героями. Скажу больше, много больше благодаря счастливому мягкому правлению Августа. Я даже добавлю, что значительное расширение нашей империи, фракционная борьба нобилей, испорченность плебса, которую никакие правители в государстве не были в состоянии обуздать, толкали с необходимостью к изменениям в форме правления. И сам Катон, останься он в живых, не добился бы никакого толку, если бы он не солидаризировался с нашим принцепсом. Но я вижу, что ты меня рассматриваешь в качестве дезертира республики и апологета тирании. Поэтому я оставляю тебя в компании тех старых римлян, общество которых более подходяще для тебя, чем наших современников. Катону следовало бы жить при Фабрициях и Куриях, а не при Цезарях и Помпеях.

ДРУГИЕ ДИАЛОГИ ЛИТТЛТОНА
http://proza.ru/2026/01/09/1081