как;то странно, герцог Букингэмский открыто смеялся, а их спутник с пластырем на носу смотрел на меня с нескрываемым любопытством. Лорд Кинтон казался несколько растерянным и смущенным. Так мы молча простояли несколько минут, в течение которых я усердно призывал на помощь землетрясение или что;нибудь в этом роде, что вывело бы меня из затруднения. Король, очевидно, не был расположен сделать это, он был заметно недоволен и хмурился; но когда герцог Букингэмский снова громко расхохотался, то его величество последовал его примеру, хотя его смех звучал несколько насильственно.
– Итак, сэр, – начал король, обращаясь ко мне и принимая строгое выражение, – вы не расположены принять мое назначение и сражаться за меня с моими врагами?
– Я готов сражаться за ваше величество до последней капли крови, – застенчиво, но горячо ответил я.
– А между тем намерены отказаться от своего назначения. Почему же?
Я не знал, что сказать; объяснить ему мою причину было невозможно.
– Помощью женщины, – сказал король, – мужчины пользуются с очень древних времен. Даже Адам не постыдился прибегнуть к помощи Евы.
– Так ведь она была его жена, – заметил герцог.
– Никогда не слыхал об их свадьбе, – улыбнулся король, – но если так, то я не вижу разницы.
– Ну, разница;то большая, во многих отношениях, – рассмеялся герцог Букингэмский, с непонятным для меня выражением взглянув на хорошенького мальчика, прислушивавшегося к разговору.
Король беззаботно рассмеялся и позвал:
– Чарли, поди сюда.
Тогда я сообразил, что это – его сын, впоследствии известный граф Плимутский, и понял значение герцогского взгляда.
– Чарли, какого ты мнения о женщинах? – спросил король мальчика.
Тот подумал с минуту и ответил:
– Это – очень несносные существа, ваше величество.
– Почему так?
– Они никогда не оставят ничего в покое.
– И никого, мальчик, ты прав.
– А потом они всегда что;нибудь выпрашивают – ленточку, подвязку, бантик…
– Или титул, кошелек, либо место кому;нибудь, – произнес король. – Как видно, мистер Дэл, Чарли, вы и я – мы все здесь одного мнения о женщинах. Если бы это было в нашей власти, то на свете скоро не было бы ни одной женщины.
Должно быть, я имел очень жалкий вид, потому что лорд Кинтон поспешил мне на помощь и стал говорить о моей преданности королю и моей готовности всю свою жизнь положить к его ногам, при единственном условии, о котором он уже упоминал.
– Однако сам мистер Дэл ничего не говорит обо всех этих прекрасных вещах, – заметил король.
– Не всегда много делает тот, кто много говорит, ваше величество, – возразил лорд.
– Итак, этот молодой человек, не говорящий ничего, будет делать все. – Король обратился к своему спутнику с пластырем на носу и сказал ему: – Милорд Арлингтон, кажется, мне придется освободить мистера Дэла.
– Думаю, что так, ваше величество, – ответил Арлингтон, на которого я с любопытством посмотрел, услыхав, что это – патрон Дарелла.
– Я не могу иметь слуг, которые не любят меня, – продолжал король.
– И подданных тоже, – лукаво улыбнулся герцог Букингэмский. – К сожалению, я не могу так же выбирать министров, – заметил король и, обернувшись ко мне, холодно сказал: – Я вынужден счесть ваше поведение за доказательство преданности и любви ко мне. Буду очень рад, если вы докажете, что я не ошибся.
Он слегка склонил голову и двинулся вперед. Я низко поклонился, не будучи в состоянии произнести ни слова от смущения; мне казалось, что я навсегда погиб в добром мнении короля.
Король как будто хотел показать, что его недовольство не распространяется ни на кого больше, и снова остановился говорить с Кинтоном. К моему удивлению, ко мне подошел Арлингтон.
– Не огорчайтесь так, – приветливо сказал он. – Король несколько обижен, но скоро забудет это. Правда, ему хотелось увидеть вас.
– Королю хотелось видеть меня? – удивленно переспросил я.
– Ну да, он много о вас слышал. – Арлингтон искоса взглянул на меня, но видя, что я не намерен расспрашивать, продолжал: – Я тоже рад познакомиться с вами: мне очень расхваливал вас Дарелл. Знаете, есть много способов служить королю.
– Я очень желал бы найти хоть один из них, – заметил я.
– Я могу предложить вам его, если желаете.
– Был бы бесконечно благодарен вам, милорд, – поклонился я.
– Только я потребую от вас чего;нибудь взамен, – сказал лорд. – Надеюсь, вы – надежный союзник церкви, мистер Дэл?
– Я сам и вся моя семья, милорд.
– Отлично! В наше время у церкви крайне много врагов, она терпит гонения со всех сторон.
Я молча поклонился; выражать свое мнение было бы неуместно.
– Да, нас ожесточенно преследуют, – повторил Арлингтон. – Надеюсь, что мы с вами еще раз встретимся. Вас можно найти в квартире Дарелла? Вы скоро услышите обо
метил король.
– Не всегда много делает тот, кто много говорит, ваше величество, – возразил лорд.
– Итак, этот молодой человек, не говорящий ничего, будет делать все. – Король обратился к своему спутнику с пластырем на носу и сказал ему: – Милорд Арлингтон, кажется, мне придется освободить мистера Дэла.
– Думаю, что так, ваше величество, – ответил Арлингтон, на которого я с любопытством посмотрел, услыхав, что это – патрон Дарелла.
– Я не могу иметь слуг, которые не любят меня, – продолжал король.
– И подданных тоже, – лукаво улыбнулся герцог Букингэмский. – К сожалению, я не могу так же выбирать министров, – заметил король и, обернувшись ко мне, холодно сказал: – Я вынужден счесть ваше поведение за доказательство преданности и любви ко мне. Буду очень рад, если вы докажете, что я не ошибся.
Он слегка склонил голову и двинулся вперед. Я низко поклонился, не будучи в состоянии произнести ни слова от смущения; мне казалось, что я навсегда погиб в добром мнении короля.
Король как будто хотел показать, что его недовольство не распространяется ни на кого больше, и снова остановился говорить с Кинтоном. К моему удивлению, ко мне подошел Арлингтон.
– Не огорчайтесь так, – приветливо сказал он. – Король несколько обижен, но скоро забудет это. Правда, ему хотелось увидеть вас.
– Королю хотелось видеть меня? – удивленно переспросил я.
– Ну да, он много о вас слышал. – Арлингтон искоса взглянул на меня, но видя, что я не намерен расспрашивать, продолжал: – Я тоже рад познакомиться с вами: мне очень расхваливал вас Дарелл. Знаете, есть много способов служить королю.
– Я очень желал бы найти хоть один из них, – заметил я.
– Я могу предложить вам его, если желаете.
– Был бы бесконечно благодарен вам, милорд, – поклонился я.
– Только я потребую от вас чего;нибудь взамен, – сказал лорд. – Надеюсь, вы – надежный союзник церкви, мистер Дэл?
– Я сам и вся моя семья, милорд.
– Отлично! В наше время у церкви крайне много врагов, она терпит гонения со всех сторон.
Я молча поклонился; выражать свое мнение было бы неуместно.
– Да, нас ожесточенно преследуют, – повторил Арлингтон. – Надеюсь, что мы с вами еще раз встретимся. Вас можно найти в квартире Дарелла? Вы скоро услышите обо мне.
Он отошел от меня, приветливым жестом прекратив излияния моей благодарности. Вдруг, к моему величайшему удивлению, король обернулся и подозвал меня.
– Мистер Дэл, завтра у меня будет спектакль. Сделайте мне удовольствие, почтите его своим присутствием.
Я низко поклонился, почти не веря своим ушам.
– И мы постараемся, – король возвысил голос так, чтобы его могли слышать все окружающие, – найти некрасивую женщину и честного человека, между которыми можно было бы посадить вас. Первое найти нетрудно, но второе едва ли возможно; разве какой;нибудь приезжий еще пожалует ко двору. До свиданья, мистер Дэл! – и он пошел дальше, приветливо улыбаясь и держа за руку мальчика.
Как только король и его свита отошли от нас, ко мне проворно подбежал Дарелл и воскликнул:
– Что он вам сказал?
– Король? Он сказал…
– Нет, нет. Что сказал вам лорд Арлингтон?
– Он спросил, принадлежу ли я к приверженцам церкви, и добавил, что я еще услышу о нем. Но, если он так заботится о церкви, как он допускает ваше вероисповедание?
Дарелл не успел ответить, как вмешался лорд Кинтон:
– Это – умный человек; он сумеет ответить вам на вопрос о церкви относительно лорда Арлингтона.
Дарелл покраснел и сердито воскликнул:
– У вас нет повода нападать на религиозность секретаря.
– А у вас нет повода так пылко защищать ее. Оставьте меня в покое; я говорил больше этого ему самому в лицо, и он это перенес гораздо спокойнее, чем вы все сказанное относительно него.
Я плохо понимал причину этого спора. Слухи о подозреваемой склонности секретаря к католицизму не достигли нашей местности.
Очевидно, не желая более спорить, Дарелл откланялся милорду, ласково кивнул мне и пошел догонять короля и его спутников.
– Вам повезло с королем, Симон, – сказал лорд Кинтон, снова взяв меня под руку. – Вы заставили его рассмеяться, а человека, оказавшего ему эту услугу, он своим врагом считать не будет. Но что Арлингтон сказал вам?
Я повторил ему слова секретаря.
Лорд призадумался, но ласково погладил меня по руке.
– Вы хорошо выдержали первое испытание, Симон. Кажется, вам можно довериться. Очень многие сомневаются в лорде Арлингтоне и его преданности церкви.
– Но разве Арлингтон не исполняет воли короля? – спросил я.
– Я думаю, что да, – задумчиво ответил Кинтон и переменил разговор. – Раз вы видели короля, Симон, то ваш визит во дворец подождет. Поедемте ко мне, Барбара сегодня дома, пользуется отпуском, и будет рада возобновить свое знакомство с вами.
У меня было, конечно, некоторое основание бояться этой встречи, но я не успел еще обдумать, как держать себя с нею, или сообразить, как она меня примет, а уже очутился в прекрасном доме Кинтонов в Соутгэмптон;сквере и целовал протянутую мне руку хозяйки дома. Через несколько минут из других комнат вошла Барбара, а с нею – лорд Кэрфорд. Он был, очевидно, расстроен и даже не сумел скрыть это, несмотря на свое обычное самообладание; лицо Барбары горело, и она была также взволнована, но я не обратил на это внимания, будучи поражен переменой, происшедшей с нею в эти четыре года. Мисс Кинтон стала настоящей красавицей с изящными и надменными манерами истинной придворной дамы. Она небрежно протянула мне руку для поцелуя, не выказывая особенного удовольствия от возобновления нашего знакомства. Все;таки она была любезна со мною и как будто хотела показать, что хотя все обо мне знает, но скорее жалеет, чем осуждает меня: Симон еще так молод и неопытен, а как легко может обойти таких людей опытная в кокетстве женщина! Старый друг не должен отвернуться за это, хотя и чувствует отвращение к такого рода вещам.
По;видимому, Кинтон отлично понимал дочь и, желая дать мне возможность помириться с нею, занял разговором лорда Кэрфорда, а ей поручил показать мне в другой комнате портрет, написанный неким Лелли. Она повиновалась и, показав мне портрет, терпеливо слушала по поводу него мои замечания, которым я старался придать форму комплиментов. Потом я осмелился сказать Барбаре, что вступил в пререкания с лордом Кэрфордом, не имея понятия о том, что он – друг их дома, и снес бы от него, что угодно, если бы знал это.
– Но ведь вы не причинили ему никакого вреда, – улыбнувшись, заметила она и взглянула на мою подвязанную руку, спросить о которой не дала себе труда.
– Да, все кончилось благополучно, – сказал я, – только я был ранен, милорд же остался совершенно невредим.
– Так как милорд был прав, то все этому только рады, – заметила Барбара. – Вы достаточно рассмотрели портрет, мистер Дэл?
Но я не дал так легко переменить разговор.
– Если вы считаете неправым меня, то ведь я постарался с тех пор оправдать себя, – сказал я, не сомневаясь, что девушке известен мой отказ от назначения в гвардию.
– Не понимаю, – быстро сказала она, – что же вы сделали?
– Но ведь я получил от короля разрешение уклониться от оказываемой мне милости, – ответил я, удивленный ее незнанием.
Побледневшие было в это время щеки Барбары снова вспыхнули.
– Я думаю, что да, – задумчиво ответил Кинтон и переменил разговор. – Раз вы видели короля, Симон, то ваш визит во дворец подождет. Поедемте ко мне, Барбара сегодня дома, пользуется отпуском, и будет рада возобновить свое знакомство с вами.
У меня было, конечно, некоторое основание бояться этой встречи, но я не успел еще обдумать, как держать себя с нею, или сообразить, как она меня примет, а уже очутился в прекрасном доме Кинтонов в Соутгэмптон;сквере и целовал протянутую мне руку хозяйки дома. Через несколько минут из других комнат вошла Барбара, а с нею – лорд Кэрфорд. Он был, очевидно, расстроен и даже не сумел скрыть это, несмотря на свое обычное самообладание; лицо Барбары горело, и она была также взволнована, но я не обратил на это внимания, будучи поражен переменой, происшедшей с нею в эти четыре года. Мисс Кинтон стала настоящей красавицей с изящными и надменными манерами истинной придворной дамы. Она небрежно протянула мне руку для поцелуя, не выказывая особенного удовольствия от возобновления нашего знакомства. Все;таки она была любезна со мною и как будто хотела показать, что хотя все обо мне знает, но скорее жалеет, чем осуждает меня: Симон еще так молод и неопытен, а как легко может обойти таких людей опытная в кокетстве женщина! Старый друг не должен отвернуться за это, хотя и чувствует отвращение к такого рода вещам.
По;видимому, Кинтон отлично понимал дочь и, желая дать мне возможность помириться с нею, занял разговором лорда Кэрфорда, а ей поручил показать мне в другой комнате портрет, написанный неким Лелли. Она повиновалась и, показав мне портрет, терпеливо слушала по поводу него мои замечания, которым я старался придать форму комплиментов. Потом я осмелился сказать Барбаре, что вступил в пререкания с лордом Кэрфордом, не имея понятия о том, что он – друг их дома, и снес бы от него, что угодно, если бы знал это.
– Но ведь вы не причинили ему никакого вреда, – улыбнувшись, заметила она и взглянула на мою подвязанную руку, спросить о которой не дала себе труда.
– Да, все кончилось благополучно, – сказал я, – только я был ранен, милорд же остался совершенно невредим.
– Так как милорд был прав, то все этому только рады, – заметила Барбара. – Вы достаточно рассмотрели портрет, мистер Дэл?
Но я не дал так легко переменить разговор.
– Если вы считаете неправым меня, то ведь я постарался с тех пор оправдать себя, – сказал я, не сомневаясь, что девушке известен мой отказ от назначения в гвардию.
– Не понимаю, – быстро сказала она, – что же вы сделали?
– Но ведь я получил от короля разрешение уклониться от оказываемой мне милости, – ответил я, удивленный ее незнанием.
Побледневшие было в это время щеки Барбары снова вспыхнули.
– Разве лорд Кинтон не сказал вам об этом? – спросил я.
– Я не видела его всю эту неделю.
Да, но зато она только что видела Кэрфорда. Странно, что он, зная о моем отказе, ничего не сказал ей об этом. Барбара, видимо, поняла мою мысль; по крайней мере она смущенно отвернулась в сторону.
– Разве лорд Кэрфорд не говорил вам об этом? – настаивал я.
– Он говорил со мною, но не упоминал об этом. Расскажите мне сами, как было дело.
Я рассказал все коротко и просто.
– Но если вы не приняли этой милости, то все;таки должны были поблагодарить за нее, – заметила мисс Кинтон.
– Я почти потерял способность говорить в присутствии короля, – смеясь, признался я.
– Я говорю не про короля.
Теперь очередь краснеть была за мною, я еще не успел отвыкнуть от этого во время своего пребывания в городе.
– Я видел се, – пробормотал я.
– Поздравляю вас, сэр, с таким знакомством! – насмешливо сказала Барбара, делая мне низкий реверанс.
Когда находишься наедине с красивой женщиной, то не особенно приятно, когда кто;нибудь является мешать этому, но теперь, правду сказать, я был доволен, когда лорд Кэрфорд появился в дверях.
– Милорд, мистер Дэл сообщил мне новость, интересную для вас, – обратилась к нему Барбара, – король освободил его от назначения в гвардию. Не правда ли, это удивляет вас?
Кэрфорд смотрел на нее, на меня и опять на нее, не сразу собравшись с духом ответить, так как отлично знал об этом.
– Нет, – наконец отозвался он, – я знал и хотел поздравить мистера Дэла с его решением, но мне не пришло в голову сообщить вам об этом.
– Странно! – заметила Барбара. – Ведь мы – вы и я – только что сожалели, что это назначение досталось ему такой ценой, – и она пристально посмотрела на лорда, несколько презрительно улыбаясь.
Настало неловкое молчание.
– Конечно, я и сказал бы об этом, если бы мы не переменили разговора, – довольно неудачно попробовал вывернуться Кэрфорд. – А вы разве не вернетесь к нам? – добавил он, стараясь говорить непринужденно.
– Мне хорошо и здесь, – сказала она.
Лорд помедлил с минуту, затем раскланялся и вышел из комнаты. По;видимому, он был сильно рассержен и охотно затеял бы со мною новую ссору, если бы я дал ему малейший повод. Но, не оправившись от одной стычки, я не хотел завязывать другую.
– Удивляюсь, почему он не сказал вам, – заметил я Барбаре, когда Кэрфорд вышел.
Это был промах с моей стороны: гнев, вызванный Кэр;фордом, обрушился теперь на мою голову.
– А почему он должен был непременно сказать об этом? – напала на меня Барбара. – Не может же весь свет только и думать о вас и о ваших делах, мистер Дэл!
– Но вы были недовольны тем, что он не сказал вам об этом.
– Я? Недовольна? С чего вы это взяли? – надменно спросила Барбара. Рассердившись сначала на Кэрфорда, она теперь сердилась на меня, и я совершенно не знал, что мне и делать. – Скажите мне, какова с виду эта ваша подруга? – вдруг спросила она. – Я ее никогда не видела.
Это была неправда. Барбара не раз видала Нелл в деревне, в Кингтонском парке, но я счел за лучшее промолчать об этом. Ее гнев на меня, конечно, усилился бы вдвое, если бы она знала, что Нелл – это Сидария, а Сидария – Нелл. Зачем было мне самому выдавать себя, снова напоминая о своих прежних прегрешениях? Если ее отец не сказал ей, что Нелл и Сидария – одно и то же, то незачем говорить об этом и мне.
– Так вы не видали ее? – спросил я.
– Нет, и хотела бы знать, какова она.
Мне пришлось исполнить настоятельное желание Барбары. Я начал с очень скромного описания наружности Нелл, но презрительное замечание Барбары: «Что же тут особенного? Чем она сводит с ума мужчин?» – задело меня за живое; я увлекся, отдавшись воспоминанию о красоте Нелл, и закончил с таким жаром, что совсем забыл о своей слушательнице и опомнился только под ее глубоко изумленным взглядом, впившимся в мое лицо. Мое увлечение мигом угасло, и я смущенно замолк.
– Вы сами просили меня описать ее, – жалобно сказал я наконец. – Не знаю, такова ли она на самом деле, или в глазах других, но мне она кажется именно такой.
Настало молчание. Лицо Барбары больше не пылало; напротив, она показалась мне бледнее обыкновенного. Я инстинктивно понял, что обидел ее. Красота всегда завистлива, и какой дурак станет рассыпать похвалы одной красавице в присутствии другой? И все;таки я был доволен, что не сказал, кто была Сидария.
Молчание было непродолжительно. Барбара отрывисто рассмеялась:
– Не удивительно, что вы попались, бедный Симон! Эта женщина, должно быть, действительно красива. Пойдемте теперь к моей матери.
Больше в этот вечер она не сказала мне ни слова.
он был сильно рассержен и охотно затеял бы со мною новую ссору, если бы я дал ему малейший повод. Но, не оправившись от одной стычки, я не хотел завязывать другую.
– Удивляюсь, почему он не сказал вам, – заметил я Барбаре, когда Кэрфорд вышел.
Это был промах с моей стороны: гнев, вызванный Кэр;фордом, обрушился теперь на мою голову.
– А почему он должен был непременно сказать об этом? – напала на меня Барбара. – Не может же весь свет только и думать о вас и о ваших делах, мистер Дэл!
– Но вы были недовольны тем, что он не сказал вам об этом.
– Я? Недовольна? С чего вы это взяли? – надменно спросила Барбара. Рассердившись сначала на Кэрфорда, она теперь сердилась на меня, и я совершенно не знал, что мне и делать. – Скажите мне, какова с виду эта ваша подруга? – вдруг спросила она. – Я ее никогда не видела.
Это была неправда. Барбара не раз видала Нелл в деревне, в Кингтонском парке, но я счел за лучшее промолчать об этом. Ее гнев на меня, конечно, усилился бы вдвое, если бы она знала, что Нелл – это Сидария, а Сидария – Нелл. Зачем было мне самому выдавать себя, снова напоминая о своих прежних прегрешениях? Если ее отец не сказал ей, что Нелл и Сидария – одно и то же, то незачем говорить об этом и мне.
– Так вы не видали ее? – спросил я.
– Нет, и хотела бы знать, какова она.
Мне пришлось исполнить настоятельное желание Барбары. Я начал с очень скромного описания наружности Нелл, но презрительное замечание Барбары: «Что же тут особенного? Чем она сводит с ума мужчин?» – задело меня за живое; я увлекся, отдавшись воспоминанию о красоте Нелл, и закончил с таким жаром, что совсем забыл о своей слушательнице и опомнился только под ее глубоко изумленным взглядом, впившимся в мое лицо. Мое увлечение мигом угасло, и я смущенно замолк.
– Вы сами просили меня описать ее, – жалобно сказал я наконец. – Не знаю, такова ли она на самом деле, или в глазах других, но мне она кажется именно такой.
Настало молчание. Лицо Барбары больше не пылало; напротив, она показалась мне бледнее обыкновенного. Я инстинктивно понял, что обидел ее. Красота всегда завистлива, и какой дурак станет рассыпать похвалы одной красавице в присутствии другой? И все;таки я был доволен, что не сказал, кто была Сидария.
Молчание было непродолжительно. Барбара отрывисто рассмеялась:
– Не удивительно, что вы попались, бедный Симон! Эта женщина, должно быть, действительно красива. Пойдемте теперь к моей матери.
Больше в этот вечер она не сказала мне ни слова.
VIIПОСЛЕДСТВИЯ ПРОСТОДУШИЯ
Я погрешил бы против истины, если бы стал утверждать, что все упомянутые тревоги и неприятности заглушили во мне радость бытия и увлечение моей новой разнообразной жизнью. Я был молод, честолюбив и смотрел на мир Божий далеко не суровыми глазами. В данное время я был всецело поглощен предстоящим мне представлением ко двору, и Джон Велл, мой слуга, был сильно занят приготовлением меня к нему. Относительно этого малого я сделал сильно поразившее меня открытие: однажды я неожиданно застал его за чтением пуританских псалмов, с глазами, устремленными к небесам, в глубочайшем молитвенном экстазе. Оказалось, что мой слуга – не меньший фанатик и ханжа, чем сам Финеас Тэт. Как и тот, он искренне считал весь двор и все относившееся к нему законной добычей сатаны и глубоко презирал все суетные удовольствия и потехи короля и его приближенных. Не желая смущать Джона, я ничего не сказал ему о своем открытии, но очень забавлялся, заставляя его снабжать меня всеми подробностями франтовства, моды, косметики, всего того, что вдруг стало необходимым новому мистеру Дэлу, поскольку это было доступно его скромным средствам. К этому меня побуждало присутствие мисс Барбары, в глазах которой я не хотел ударить в грязь лицом, поставив себе задачей не казаться деревенским простаком и ни в чем не отставать от любого придворнего кавалера. Поэтому я не задумывался опустошать свой кошелек, к большому неудовольствию Джона, ворчавшего на мое легкомыслие и расточительность. Он все время жестоко боялся, чтобы мне не вздумалось взять его ко двору, что было бы громадной опасностью для спасения его души. Но благоразумие взяло наконец верх, и я решил оставить его дома, чтобы не тратиться на роскошную ливрею.
Великолепие, встреченное мною при королевском дворе, поразило и ослепило меня. По внезапной прихоти короля он сам и все его приближенные были одеты в роскошные персидские костюмы, блиставшие золотым шитьем и драгоценными камнями. Герцог Букингэмский был ослепителен; многие из придворных не уступали ему в богатстве наряда, в особенности герцог Монмут, которого я видел впервые и признал за красивейшего юношу в целом свете. Дамы не могли воспользоваться случаем вырядиться в фантастические костюмы, но они щеголяли роскошью французских модных туалетов. Много наслышавшись о бедности финансов государства, о нуждах нашего флота, о денежных затруднениях самого короля, я только рот разинул от удивления при виде представшей предо мною роскоши. Собственные мои приготовления оказались такими ничтожными, что уже через полчаса я стал искать какой;нибудь укромный уголок, чтобы скрыть там убогую скромность своего наряда. Однако мне не удалось исполнить свое желание. Ко мне подошел Дарелл, которого я сегодня еще не видел, и заявил, что мне надо представиться герцогу Йоркскому. Очень смущенный и взволнованный, последовал я за ним через зал, но скоро какой;то джентльмен остановил Дарелла и стал приветливо расспрашивать его о здоровье. Вместо ответа Дарелл вытащил меня вперед и сказал, что сэр Томас Клиффорд желает познакомиться со мною, и стал распространяться о моем уважении к нему.
– Это – ваш друг, с меня этого достаточно, Дарелл, – сказал Клиффорд и прибавил несколько слов шепотом на ухо ему.
Тот покачал головою, и Клиффорд, казалось, не совсем был доволен полученным ответом. Однако он очень дружески пожал мне руку на прощанье.
– Что он спросил у вас? – осведомился я, когда мы пошли дальше.
– Только про то, разделяете ли вы мое вероисповедание, – рассмеялся Дарелл.
«Как все здесь заботятся о моей религии! Лучше бы побольше обращали внимания на свою собственную, – подумал я.
Из зала мы повернули в какой;то уголок, с трех сторон увешанный занавесами и уставленный низкими диванами в восточном вкусе. Красавец герцог Йоркский сидел здесь с лордом Арлингтоном. Напротив них стоял господин, которому после моего поклона герцог представил меня, назвав его мистером Гудльстоном, духовником королевы. Мне было хорошо знакомо это имя, принадлежавшее римскому священнику, помогавшему королю в его бегстве из Ворчестера[6]. Я с особенным интересом всматривался в его черты, как вдруг ко мне обратился герцог Йоркский, причем его обращение, хотя и очень приветливое, было гораздо церемоннее обращения короля.
– Лорд Арлингтон отзывается о вас, как о молодом человеке самых высоких качеств, – сказал он. – Я и мой брат очень нуждаемся в услугах такого рода людей.
Я уверил герцога в своей преданности и готовности служить. Арлингтон, взяв меня под руку, шепотом посоветовал мне не смущаться, а духовник королевы бросил на меня быстрый прощальный взгляд, как бы желая прочесть мои мысли.
– Я уверен, – сказал Арлингтон, – что мистер Дэл готов служить его величеству во всех отношениях.
– Я ищу только возможности доказать это, – раскланялся я.
– Во всех отношениях? – резко переспросил Гудльстон.
Арлингтон пожал мне руку с милой улыбкой и заметил:
– Он только что сказал это. Чего же нам больше?
Но, как видно, герцог Йоркский обращал больше внимания на мнение священника, чем на мнение министра.
– Знаете, милорд, – ответил он, – я никогда еще не слыхал, чтобы мистер Гудльстон задал какой;либо вопрос, не имея на то основания.
– Службу королю во всех отношениях некоторые понимают лишь в смысле исполнения того, что нравится им самим, – внушительно сказал Гудльстон. – Может новил Дарелла и стал приветливо расспрашивать его о здоровье. Вместо ответа Дарелл вытащил меня вперед и сказал, что сэр Томас Клиффорд желает познакомиться со мною, и стал распространяться о моем уважении к нему.
– Это – ваш друг, с меня этого достаточно, Дарелл, – сказал Клиффорд и прибавил несколько слов шепотом на ухо ему.
Тот покачал головою, и Клиффорд, казалось, не совсем был доволен полученным ответом. Однако он очень дружески пожал мне руку на прощанье.
– Что он спросил у вас? – осведомился я, когда мы пошли дальше.
– Только про то, разделяете ли вы мое вероисповедание, – рассмеялся Дарелл.
«Как все здесь заботятся о моей религии! Лучше бы побольше обращали внимания на свою собственную, – подумал я.
Из зала мы повернули в какой;то уголок, с трех сторон увешанный занавесами и уставленный низкими диванами в восточном вкусе. Красавец герцог Йоркский сидел здесь с лордом Арлингтоном. Напротив них стоял господин, которому после моего поклона герцог представил меня, назвав его мистером Гудльстоном, духовником королевы. Мне было хорошо знакомо это имя, принадлежавшее римскому священнику, помогавшему королю в его бегстве из Ворчестера[6]. Я с особенным интересом всматривался в его черты, как вдруг ко мне обратился герцог Йоркский, причем его обращение, хотя и очень приветливое, было гораздо церемоннее обращения короля.
– Лорд Арлингтон отзывается о вас, как о молодом человеке самых высоких качеств, – сказал он. – Я и мой брат очень нуждаемся в услугах такого рода людей.
Я уверил герцога в своей преданности и готовности служить. Арлингтон, взяв меня под руку, шепотом посоветовал мне не смущаться, а духовник королевы бросил на меня быстрый прощальный взгляд, как бы желая прочесть мои мысли.
– Я уверен, – сказал Арлингтон, – что мистер Дэл готов служить его величеству во всех отношениях.
– Я ищу только возможности доказать это, – раскланялся я.
– Во всех отношениях? – резко переспросил Гудльстон.
Арлингтон пожал мне руку с милой улыбкой и заметил:
– Он только что сказал это. Чего же нам больше?
Но, как видно, герцог Йоркский обращал больше внимания на мнение священника, чем на мнение министра.
– Знаете, милорд, – ответил он, – я никогда еще не слыхал, чтобы мистер Гудльстон задал какой;либо вопрос, не имея на то основания.
– Службу королю во всех отношениях некоторые понимают лишь в смысле исполнения того, что нравится им самим, – внушительно сказал Гудльстон. – Может быть, и мистер Дэл понимает это так же? Что он ставит выше – службу королю или свое собственное мнение?
Все трое смотрели на меня выжидательно, и было заметно, что пустой салонный разговор коснулся теперь чего;то важного. Какого ответа от меня ждали, я не знал, но Дарелл, стоя за спиной священника, озабоченно кивал мне головою.
– Я буду повиноваться королю во всех отношениях, – начал я.
– Хорошо сказано! – одобрил Арлингтон.
– Во всем, – счел своим долгом прибавить я, – кроме того, что будет во вред свободе королевства и реформатской религии.
Арлингтон внезапно выпустил мою руку и отодвинулся от меня, хотя продолжал любезно улыбаться. Герцог, очевидно, меньше владевший собой, сердито нахмурился, а Гудльстон нетерпеливо воскликнул:
– Ограничения! Королям не служат с ограничениями.
Скажи это герцог, я, конечно, смолчал бы и только поклонился в ответ, но теперь это меня рассердило. Кто был этот священник, чтобы так говорить со мной? Я забыл всякую осторожность и ответил:
– Однако король носит свою корону с этими ограничениями и сам согласился на это.
С минуту все молчали.
– Боюсь, что мистер Дэл – меньше придворный, чем честный человек, – сказал затем Арлингтон.
Герцог встал с места.
– Не нахожу никакой вины за мистером Дэлом, – холодно и высокомерно произнес он и, не обращая больше внимания на меня, отошел прочь, сопровождаемый Гудльстоном, бросившим на меня грозный взгляд.
– Мистер Дэл! Мистер Дэл! – укоризненно шепнул Арлингтон.
Он тоже отошел от меня, сделав знак Дареллу следовать за ним. Тот повиновался, досадливо пожав плечами.
Я остался один, и, как казалось, в полной немилости. Мое дело было проиграно, еще не начавшись. Как видно, двор не был для меня подходящим местом. Расстроенный, я сел на диван, обдумывая все происшедшее. Прошло с минуту, и вдруг портьера позади меня отодвинулась, и оттуда послышался веселый смех; затем какой;то молодой человек перепрыгнул диван и сел рядом со мною, от души смеясь.
– Отлично проделано, великолепно! Я дал бы тысячу крон, чтобы видеть их физиономии в эту минуту!
Я смущенно вскочил с места, потому что молодой человек был герцог Монмут.
– Сидите, – сказал он, толкнув меня снова на подушку дивана, – я был позади портьеры и все слышал. Слава Богу, что мне удалось сдержать свой смех, пока они отошли отсюда. Так как? «Кроме того, что будет во вред свободе королевства и реформатской религии»? Вот будет интересно рассказать эту сценку королю! – и он, откинувшись на спинку дивана, снова залился смехом.
– Ради самого неба, ваше высочество, не говорите об этом королю! – воскликнул я. – Я и так совсем погиб.
– Безвозвратно, конечно, в мнении моего дядюшки, – сказал герцог. – Вы – новичок при дворе, мистер Дэл.
– Самый ужасный новичок, – жалобно ответил я, на что он снова рассмеялся.
– Разве вы не слыхали сплетен о том, что милый дядюшка не выносит как свободы королевства, так и реформатской религии?
– Никогда, ваше высочество.
– А Арлингтон держал вас сначала за руку, а потом любезно улыбался до самого конца?
– Да, ваше высочество, он был очень ласков со мною.
– О, я хорошо знаю его манеру. Мистер Дэл, позвольте мне за это приключение считать вас своим другом. А теперь пойдемте к королю, – и, встав с места, молодой человек схватил мою руку и потащил за собой.
– Простите, ваше высочество, право, я… – начал было я.
– Ничего не хочу слышать, – настаивал он, а затем вдруг прибавил другим, серьезным, тоном: – я сам за свободу королевства и за реформатскую церковь. Разве же мы не друзья после этого?
– Ваше высочество делает мне слишком большую честь.
– Да разве уж я – такой плохой друг? Разве не стоит иметь другом старшего сына короля?
Герцог выпрямился с достоинством и грацией, которые ему необыкновенно шли. С какой нежностью я всегда вспоминаю этого милого юношу, которого так любили многие, не двинувшие бы пальцем для его отца или герцога Йоркского. Но в эту минуту мне было на него страшно досадно: я увидел мисс Барбару, проходившую под руку с лордом Кэрфордом. По;видимому, они успели помириться и очень мирно беседовали друг с другом. Заметив мисс Кинтон, герцог устремился к ней. Ловко отодвинув в сторону Кэрфорда, он стал осыпать Барбару самыми пламенными любезностями, в которых, однако, было больше страсти, чем уважения. Со мной она обошлась, как с мальчиком, но не сделала этого с герцогом, хотя он и был моложе меня; напротив, она слушала его с краской на лице и блестящими глазами. К моему удивлению, Кэрфорд не выражал никаких признаков недовольства; наоборот, он как будто был доволен ухаживаниями герцога. Мне же хотелось подойти к ней и просить не принимать поклонения сына короля.
– Ради самого неба, ваше высочество, не говорите об этом королю! – воскликнул я. – Я и так совсем погиб.
– Безвозвратно, конечно, в мнении моего дядюшки, – сказал герцог. – Вы – новичок при дворе, мистер Дэл.
– Самый ужасный новичок, – жалобно ответил я, на что он снова рассмеялся.
– Разве вы не слыхали сплетен о том, что милый дядюшка не выносит как свободы королевства, так и реформатской религии?
– Никогда, ваше высочество.
– А Арлингтон держал вас сначала за руку, а потом любезно улыбался до самого конца?
– Да, ваше высочество, он был очень ласков со мною.
– О, я хорошо знаю его манеру. Мистер Дэл, позвольте мне за это приключение считать вас своим другом. А теперь пойдемте к королю, – и, встав с места, молодой человек схватил мою руку и потащил за собой.
– Простите, ваше высочество, право, я… – начал было я.
– Ничего не хочу слышать, – настаивал он, а затем вдруг прибавил другим, серьезным, тоном: – я сам за свободу королевства и за реформатскую церковь. Разве же мы не друзья после этого?
– Ваше высочество делает мне слишком большую честь.
– Да разве уж я – такой плохой друг? Разве не стоит иметь другом старшего сына короля?
Герцог выпрямился с достоинством и грацией, которые ему необыкновенно шли. С какой нежностью я всегда вспоминаю этого милого юношу, которого так любили многие, не двинувшие бы пальцем для его отца или герцога Йоркского. Но в эту минуту мне было на него страшно досадно: я увидел мисс Барбару, проходившую под руку с лордом Кэрфордом. По;видимому, они успели помириться и очень мирно беседовали друг с другом. Заметив мисс Кинтон, герцог устремился к ней. Ловко отодвинув в сторону Кэрфорда, он стал осыпать Барбару самыми пламенными любезностями, в которых, однако, было больше страсти, чем уважения. Со мной она обошлась, как с мальчиком, но не сделала этого с герцогом, хотя он и был моложе меня; напротив, она слушала его с краской на лице и блестящими глазами. К моему удивлению, Кэрфорд не выражал никаких признаков недовольства; наоборот, он как будто был доволен ухаживаниями герцога. Мне же хотелось подойти к ней и просить не принимать поклонения сына короля.
– Мистер Дэл, – неожиданно позвал он меня, – еще одно могло способствовать нашей дружбе, а именно – ваша дружба с мисс Кинтон, о которой я сейчас узнал. Я – ее преданнейший раб, готовый ради нее служить всем ее друзьям.
– Что же вы собираетесь сделать ради меня, ваше высочество? – спросила Барбара.
– Чего бы я не сделал! – воскликнул он. – Хотя вы так жестоки, что ничего не желаете сделать для меня.
– Для вас я слушаю столько времени самые смешные речи, ваше высочество, – кокетливо улыбнулась Барбара.
– Разве любовь смешна? Разве можно смеяться над страстью? Вы жестоки, мисс Барбара! – горячо ответил герцог.
Мисс Кинтон весело рассмеялась и бросила на меня торжествующий взгляд, значение которого я хорошо понял: она мстила мне за поцелуй Сидарии, увиденный ею в Кинтонском парке. Теперь я смиренно стоял в стороне; перед ней рассыпался в любезностях его высочество, и половина придворных были свидетелями ее торжества. Я попробовал сказать ей глазами:
«Смейся, смейся, моя красавица? Я люблю ту, которая посмеется над тобой, когда придет ее очередь».
Герцог продолжал свои излияния, а Кэрфорд смотрел на это со спокойствием, странным для претендента на руку девушки. Но теперь Барбара казалась смущенной и с беспокойством осматривалась кругом. Герцог не обращал на это никакого внимания. Я тихонько подошел к Кэрфорду и шепнул ему:
– Милорд, его высочество слишком отличает мисс Барбару. Не попробуете ли вы отвлечь его?
Он удивленно посмотрел на меня и, нахмурившись, спросил:
– Не хотите ли вы еще раз поучить меня, как себя вести?… Вы полагаете, что можно вмешиваться в разговор принцев?
– Принцев? – переспросил я.
– Герцог Монмут, конечно…
– Сын короля, милорд, – перебил я его и со шляпой в руке подошел к Барбаре и герцогу. Она признательно посмотрела на меня. – Ваше высочество не отменит моей аудиенции у короля? – спросил я, остановившись в почтительной позе.
Герцог бросил на меня гневный взгляд, очевидно, не зная, объяснить ли мой поступок наивностью провинциала, или слишком большой дерзостью с моей стороны, и натянуто рассмеялся.
Барбара воспользовалась случаем с поклоном отойти от нас. Герцог не последовал за нею, но взял под руку меня, пристально глядя мне в лицо. Я уже несколько научился самообладанию, и теперь только женский взгляд мог заставить меня покраснеть. Мое лицо было неподвижно.
– Вы осмелились перебить меня, – сказал он.
– Увы, ваше высочество, вам известно, какой я плохой придворный и как мало знаю…
– Мало! – перебил он. – Не слишком ли много, напротив? Я начинаю думать, что вы не так просты, как кажетесь, милейший Симон Дэл. Ну, не будем ссориться. Не правда ли, она – очаровательнейшее существо в мире?
– И лорд Кэрфорд находит это, ваше высочество.
– Однако не лорд Кэрфорд торопил меня идти к королю. Ну, а вы как находите ее?
– Я так ослеплен всеми прекрасными дамами двора, что не могу оценить каждую в отдельности.
– Да, мы все любим то, чего не хватает нам самим, – рассмеялся он, – герцог Йоркский обожает правду, герцог Букингэмский – скромность и смирение, Арлингтон – искренность, а я, Симон, боготворю благоразумие.
– Боюсь, что не могу им похвастать, ваше высочество.
– Меньше хвастайте, но больше выказывайте его, Симон. Вот и король!
Герцог поспешил вперед, по;видимому, очень довольный самим собою и мною и, должно быть, не потерял времени: когда я догнал его, оттесненный толпою придворных, расступавшихся перед ним, но не предо мною, он успел наполовину рассказать королю мою историю с герцогом Йоркским, так что помешать этому было поздно.
«Ну, теперь я пропал окончательно», – подумал я, однако, стиснув зубы, не выказывал ни малейшего волнения.
Король был один в эту минуту; он держал на коленях маленькую собачку с длинными ушами и гладил ее. Он невозмутимо выслушал рассказ своего сына и потом, взглянув на меня, спросил:
– Что это за свободы, которые вам так дороги?
Мой язык уже наделал мне довольно бед в этот день, и я, решив не давать ему воли, смиренно ответил:
– Те, какие хранятся и почитаются вашим высочеством!
Герцог Монмут рассмеялся и ударил меня по плечу.
– А реформатская церковь, какую вы ставите превыше моих приказаний?
– Вера, государь, та, какая находится под вашей защитой.
– Знаете, мистер Дэл, – угрюмо заметил король, – если бы вы говорили с моим братом так же осторожно, как со мною, ему не за что было бы сердиться.
– Но, когда я говорил с его высочеством герцогом Йоркским, надо было говорить правду, – не знаю, как у меня вырвалась эта неловкая фраза, вызванная лишь желанием оправдаться в моем столкновении с герцогом, но я поздно понял всю её неуместность. Герцог Монмут громко расхохотался; его примеру, минуту спустя, последовал и король.
– Верю, мистер Дэл, – сказал он, когда его смех утих, – так как я – король, то никто не обязан говорить мне правду. Но зато в этом мое утешение: не скажу ее и я ни одному человеку.
– И ни одной женщине, – рассеянно глядя в потолок, произнес герцог Монмут.
– Ни даже и одному мальчугану, – прибавил король, лукаво взглянув на своего сына. – Ну, мистер Дэл, значит, вы готовы служить мне и ваша совесть также?
– Без всякого сомнения, ваше величество, – ответил я.
– Король представляет собою совесть подданного, – сказал король.
– Что же тогда будет совестью для короля? – спросил герцог Монмут.
– Сознание того зла, какое он может принести, если не будет осторожен.
Герцог Джеймс Монмут понял замечание и принял его очень мило, нагнувшись, поцеловал руку отца.
– Трудно служить двум господам, мистер Дэл, – снова обратился ко мне король.
– Ваше величество – мой единственный господин, – начал было я, но король весело перебил меня восклицанием:
– А все;таки хотел бы я взглянуть в то время на своего братца!
– Позвольте Дэлу служить мне, – воскликнул герцог Джеймс. – Ведь я;то глубоко предан и этим свободам, и реформатской церкви.
– Это я знаю, знаю, Джеймс, – согласился король, – но очень печально, что ты говоришь так, как будто не предан им твой дядя, – и он лукаво улыбнулся молодому герцогу.
Тот вспыхнул до ушей, а затем, оправившись, спросил:
– Так что мистер Дэл может ехать со мною в Дувр?
Мое сердце замерло. Все только и говорили о веселье, предстоявшем в Дувре, и о скуке в Лондоне, когда король уедет встречать герцогиню Орлеанскую. Мне пламенно хотелось ехать туда, и я надеялся только на покровительство Дарелла; но – увы! – оно теперь было потеряно для меня. Я тревожно следил за выражением королевского лица. Казалось, эта просьба чем;то позабавила короля; он стал гладить свою собачку, желая скрыть веселую улыбку, и спросил:
– Почему же нет? И в Дувре мистер Дэл может так же служить и тебе, и мне, и своим принципам не хуже, чем в Лондоне.
Я склонился на колено и поцеловал руку короля, а потом и руку его сына, принявшего это выражение преданности очень милостиво.
Король смотрел на нас обоих задумчивым взглядом.
– А теперь идите, мальчуганы, – сказал он, точно мы были школьниками из городской школы, – оба вы еще зелены и глупы. Пользуйтесь своей молодостью, и да хранит вас Бог!
Он с доброй и усталой улыбкой откинулся на спинку кресла и снова стал ласкать свою собачку. Несмотря на все, что я знал о нем, мое сердце стремилось к нему, и, преклонив колено, я с глубоким чувством сказал:
– Да хранит Господь ваше величество!
– Господь всемогущ, – грустно заметил он. – Благодарю вас, мистер Дэл.
Отпущенные королем, мы оба отошли от него, и я хотел откланяться герцогу, но он обернулся ко мне и с улыбкой произнес:
– Королева посылает навстречу герцогине Орлеанской одну из фрейлин.
– Конечно, ваше высочество, как оно и следует.
– И герцогиня тоже. Если бы вам пришлось выбирать среди фрейлин герцогини – конечно, ни один разумный малый не выбрал бы из фрейлин королевы, – кого бы выбрали вы, мистер Дэл?
– Не мне это решать, ваше высочество, – ответил я.
– Ну, а я выбрал бы Барбару Кинтон, – и герцог Джеймс, громко рассмеявшись, последовал за дамой, бросившей ему кокетливый взгляд.
Оставшись один в прекрасном настроении, которого не испортила последняя шутка герцога, я стал осматриваться кругом. На сцене началось представление, но никто не обращал на него внимания. Все ходили взад и вперед, говорили, спорили, флиртовали. Вот прошел блистающий нарядом герцог Букингэмский. Герцог Йоркский проследовал с Гудльстоном, не ответив на мой поклон. За ними прошел Клиффорд, небрежно кивнувший мне головой. Минуту спустя около меня оказался Дарелл. Очевидно, его недовольство мною улеглось; он с комическим отчаянием всплеснул руками:
– Симон, Симон! Чем я могу вам помочь? Придется мне ехать в Дувр без вас, мой друг. Не могли вы придержать свой язык?
– Он не сделал мне никакого вреда, – спокойно сказал я, – и в Дувр вы поедете со мною.
– Как так? – удивленно воскликнул он.
– Разве только герцог Монмут и лорд Арлингтон поедут врозь.
– Герцог Монмут? Причем тут он?
– Я поступил к нему на службу, – гордо ответил я, – и поеду с ним в Дувр встречать герцогиню Орлеанскую.
– Это каким образом? Как это могло случиться?
Я смотрел на него, удивляясь его возбуждению, и, смеясь, ответил, что я понятлив и принял к сведению полученный урок.
– Про какой урок вы говорите? – в недоумении спросил Дарелл.
– Придерживать свой язык. Пусть тот, кто очень интересуется причиной покровительства мне его высочества, обратится за сведениями к нему самому.
Мой собеседник принужденно рассмеялся и сказал:
– Да, вы действительно понятливы, Симон.
8 глава. БЕЗУМИЕ И МЕЧТЫ
Когда занавес опустился и представление кончилось, веселая толпа рассеялась, и я отправился домой. После нашего разговора Дарелл резко отошел от меня, и больше я не видел его; пришлось мне идти одному. Но мои мысли были очень заняты, и я не скучал. Даже для непосвященного в придворные интриги новичка было ясно, что эта поездка в Дувр имела гораздо большее значение, чем простая встреча сестры короля. Мое любопытство было возбуждено, и мне сильно хотелось знать истинное значение этой комедии, в которой и мне пришлось играть хотя и скромную роль. Больше всего я был доволен тем, что если Барбара Кинтон едет в Дувр, то и я еду туда же. Мне было несколько трудно разобраться в своих чувствах. Я уверял себя, что мне будет приятно, быть может, быть полезным дочери друга моего отца. Как бы скромно ни было его положение, преданный друг всегда может пригодиться. Кроме того, какой;то инстинкт подсказывал мне, что в таком обществе, которое соберется в Дувре, защита легко может оказаться нужной для молодой девушки: недавнее поведение моего нового господина только что доказало мне это. А Кэрфорд, должно быть, был вовсе не ревнивым поклонником. Я не принадлежал к поклонникам Барбары – вся моя жизнь была поглощена другой несчастной любовью, но мне было отрадно подумать, что глаза, смотревшие на меня сегодня насмешливо, могут обратиться ко мне в ожидании защиты и помощи. Эта мысль возвышала меня в своих собственных глазах, и, подойдя к дому, я постучал в дверь своей тростью с таким чувством, как будто я был сам герцог Монмут, а не один из его свиты.
Как ни громок был мой стук, он не вызвал немедленного ответа. Я постучал снова, и в коридоре послышались шаги. Мой ворчливый слуга наконец проснулся и шел с обычным своим брюзжанием, но не с бранью (он никогда не бранился, считая это грехом), а, вероятно, с подавляемой зевотой. Однако Джон открыл дверь с глазами, горевшими ярким блеском; он, как видно, еще не ложился, его одежда была в порядке, а в моей гостиной горел яркий огонь. В довершение оттуда слышался гнусливый знакомый голос, громко и в нос распевавший псалом. Я не давал обета против брани, как мой слуга, и с громким ругательством, заставившим Джона в ужасе поднять к небу глаза, оттолкнул его и бросился в гостиную. Звучное «аминь» вылетело мне навстречу, и предо мною оказался бледный и тощий, но спокойный Финеас Тэт.
– Черт побери! Что привело вас сюда? – крикнул я.
– Служение моему Господу, – торжественно ответил он.
– Разве оно запрещает вам спать по ночам?
– А вы разве спали? – довольно дерзко спросил он.
– Я представлялся его величеству.
– Да простит Бог ему и вам! – последовал ответ.
– Может быть, и простит, – сердито сказал я. – Но ни я, ни король не нуждаемся в вашем разрешении. Если Джон впустил вас сюда, то без моего позволения. Прошу вас удалиться…
Отопри дверь мистеру Тэту!
– Выслушайте меня сначала! – воскликнул Финеас и угрожающе поднял руку. – Я послан к вам, чтобы отвратить вас от греха. Господь избирает вас Своим орудием. Опять куются оковы, опять злоумышляют предать наше государство Риму. Где ваши глаза и уши? Разве вы слепы и глухи? Обратитесь ко мне, я послан, чтобы указать вам путь. – Он мне страшно надоел, и я, отчаиваясь отделаться от него, бросился в кресло. Но следующие его слова возбудили мое внимание: – Человек, живущий здесь, с вами, – враг Господа.
– Мистер Дарелл римской веры, – усмехнулся я.
– Что ему надо было от вас? – таинственно спросил Финеас, подходя ко мне. – И все;таки прилепитесь к нему! Будьте там, где он, идите, куда он идет.
– Если вас успокоит, то я иду, куда идет он, – зевнул я, – оба мы едем с королем в Дувр.
– Это – перст Господень и Его святая воля, – воскликнул Финеас, хватая меня за плечо.
– Ну, довольно! – крикнул я, вскочив на ноги. – Руки прочь, если уж вы не можете сдержать свой язык. – Вам;то что до того, что мы едем в Дувр?
– Да, в самом деле – что? – раздался голос Дарелла. – Или вам надо еще обрезать уши?
– Творите надо мной свою волю! – вскрикнул фанатик, откидывая свои плоские волосы, и к своему ужасу я увидал, что верхушки его ушей были действительно обрезаны точно ножницами. – Творите свою волю – я готов. Но придет и ваш час, чаша скоро переполнится. – Будет что;нибудь хуже ушей, если вы не обуздаете своего языка, – строго сказал ему Дарелл. – Не ваше дело, куда и зачем едет король. Джон со страхом смотрел на обоих, стоя в дверях. Меня все это начинало занимать. – Но этот юноша не из ваших, – продолжал Финеас, не обращая внимания на слова Дарелла. – Его рвут из геенны, и его рука будет направлена Господом.
– Эта – ваша комната, сэр, – обернулся ко мне Дарелл, – неужели вы можете выносить здесь присутствие этого плута?
– Мистер Тэт не спрашивал у меня позволения прийти или уйти, – пожал я плечами.
– Для вас не будет полезно, когда узнают, что он был здесь, – сказал Дарелл, качая головой.
Как ни был хорош со мной Дарелл, но эта фраза рассердила меня, а до сих пор я не научился молча выносить упреки.
– Если узнает кто? – улыбнулся я. – Герцог Йоркский? Лорд Арлингтон? Или вы говорите о герцоге Монмуте? Я ведь служу теперь ему.
– Никто из них не любит фанатиков, – холодно заметил Дарелл.
– Но, может быть, кто;либо все;таки предпочтет фанатика паписту, – рассмеялся я.
Лицо Дарелла вспыхнуло, как огонь; мне показалось, что я попал в больное место. Были ли мы оба, Дарелл и я, пешками в какой;то крупной игре церквей, да и наши великие герцоги не менее нас? Может быть, и Финеас тоже участвовал в этой игре, где ставками были людские души. В такой игре ничто не было бы слишком ничтожно, ничто – слишком высоко для употребления. Догадки роились у меня в голове. Дарелл был, очевидно, сконфужен, Финеас же смотрел на него с самым нехристианским злорадством, а потом в новом порыве экзальтации обратился ко мне:
– Не считайте себя недостойным служить Господу! Иногда и недостойных призывает Он служить Ему. Благодать Божия может приходить даже через грешницу.
Он пристально смотрел на меня. Предо мной промелькнуло воспоминание о таверне «Петух и сорока», о Нелл Гвинт.
– Да, через грешницу, – повторил он. – Раскайтесь! Раскайтесь! Час возмездия недалек.
С этими словами он быстро вышел из комнаты, не дав нам возможности, если бы мы захотели, спросить о значении его слов. Дверь внизу хлопнула.
Я с улыбкой взглянул на Дарелла и тотчас же сказал ему:
– Безумие и бредни, дорогой друг. Не расстраивайтесь этим, не стоит. Если Джон впустит сюда еще раз этого молодца, то ответит за это.
– Право, мистер Дэл, когда я предложил вам помещение у себя, я не предвидел, какого рода общество может быть у вас.
– Судьба больше виновата в этом, чем наш собственный выбор, – заметил я. – Мое общество – то вы, то Финеас, то милорд секретарь, то его высочество. Глядя на то, как судьба играет человеком, глупо самому составлять планы будущего. Сам я – дитя судьбы, и ей предоставляю свою долю.
Видя мое явное нежелание ссориться, Дарелл счел нужным быть вежливым. Он сел у стола, и выражение его лица несколько прояснилось.
– Дитя судьбы? Что за странное выражение, Симон!
– И однако оно верно, – ответил я. – Не стоит уж ложиться спать; если хотите, я расскажу вам. Джон, принеси бутылку вина, и если оно будет хорошо, то тебе простят вторжение Финеаса Тэта.
Мой слуга принес бутылку вина, и мы распили его, пока я рассказывал Дареллу историю пророчества Бетти Несрот. Он слушал меня внимательно; я не раз замечал, что многие верят такого рода странностям, несмотря на то, что смеются над ними. Под конец своего повествования я был очень возбужден не столько выпитым вином, сколько впечатлениями этого дня, и, вскочив с места, громко продолжал:
– И разве же это – неправда? Разве мне не придется знать то, что он скрывает, пить из его чаши? Ведь, к несчастью, я уже люблю ту же, которую он любит.
Образ Нелл снова встал во всей своей красоте перед моими глазами; я бросился в кресло и закрыл лицо руками.
Последовало молчание. Дарелл сидел, насупившись и нахмурив брови. Наши взгляды встретились. Он наклонился ко мне через стол и насмешливо спросил:
– Итак, знать, что он скрывает, пить из его чаши?
– Да, так предсказано.
Он снова погрузился в задумчивость, а я, не в силах преодолеть свое возбуждение, вскочил с места и воскликнул:
– Разве вы верите таким басням? Разве будет Бог открывать будущее старым колдуньям? Я думал, что люди при королевском дворе умнее деревенских простаков. Теперь, слава Богу, не времена короля Якова.
– Во всяком случае, это – чертовщина, дело дьявола, – сухо заметил он.
– Тогда, значит, у дьявола больше дела, чем кажется, – сказал я. – Но чье бы это дело ни было, я это исполню: узнаю то, что он скрывает, и буду пить из его чаши. Ну, чего вы хмуритесь? Пейте, приятель! А что скрывает король, Дарелл? А? Что он скрывает?
Я взял его за плечо и пристально посмотрел ему в глаза. Мое лицо пылало и глаза горели от выпитого вина. Мой возбужденный вид, ночной час, собственное воображение моего собеседника – все вместе взволновало его. Он тоже вскочил с места и закричал, как безумный: «Боже мой, что вы знаете? Что?» – с таким видом, как будто я был тот самый дьявол, о котором он только что говорил.
С минуту мы так и стояли, впившись друг в друга взорами. Я опомнился первый: этот человек или был сумасшедшим, или знал какую;нибудь важную тайну. Но Дарелл безумен не был.
– Знаю ли я? Что? Что могу я знать? Что вообще можно знать? – вскрикнул я, как будто иронией скрывая свое знание.
– Ничего, ничего! – пробормотал Дарелл. – Это вино бросилось мне в голову.
– Вы выпили всего два стакана, остальное выпил я.
– Это проклятый фанатик взволновал меня… он и ваш рассказ о проклятой колдунье.
– Ну, фанатики и колдуньи не создадут тайны там, где ее нет.
– Но они могут заставить дураков видеть тайну там, где нет ее, – грубо сказал Дарелл.
– А других дураков спрашивать, известна ли она, – рассмеялся я. – Я ссориться не хочу. Есть ли тайна, нет ли се – я иду спать, приятель.
Дарелл постарался овладеть собою; он взглянул на меня и, вздохнув, произнес:
– Я собирался быть вашим руководителем в Лондоне, Симон, но вы идете своей дорогой.
– Дорога, указанная вами, была закрыта мне пред самым носом, и я пошел по первой предложенной мне.
– Герцогом Монмутом?
– Им или кем;нибудь другим, безразлично.
– Но к чему вам это, Симон? – настаивал Дарелл, – почему не жить спокойно, не оставить этих великих людей в покое?
– Охотно! – воскликнул я. – Поедемте завтра со мною в нашу чудную деревню, и пусть великие люди одни сдут в Дувр.
– Вы знаете, что нельзя: я служу лорду Арлингтону.
– А я – герцогу Монмуту.
– Но мой лорд – слуга короля.
– А его высочество – сын короля.
– Ну, если вы так упрямы… – сердито начал Дарелл.
– Упрям, как судьба, как мое предсказанье, как дьявол или как вы сами, – рассмеялся я, бросаясь в кресло.
Мой собеседник направился к двери.
– Ничего хорошего для вас из этого не выйдет. Я вас предупреждаю.
– Хорошо. Я предупрежден, но не убежден, Дарелл. Надеюсь, мы все;таки расстанемся друзьями? – спросил я.
– Да, мы расстанемся друзьями, – с некоторым колебанием подтвердил он.
– Во всем, исключая нашу службу королю?
– Если такая оговорка необходима, тогда – да! – грустно сказал он.
– И исключая свободы королевства и безопасности реформатской церкви, если такая оговорка необходима, – рассмеялся я при виде его хмурого лица.
Дарелл только покачал головой и вышел из комнаты. Таким образом, хотя мы и расстались довольно мирно, я понял, что с этих пор наши отношения должны измениться: обоюдному доверию пришел конец.
Однако потеря этой дружбы не особенно тяготила меня. Недоверие к своим силам вследствие неопытности и одиночества в Лондоне уступало место молодой отваге и самоуверенности. В своем воображении я строил чудесные воздушные замки, где играл роль героя Симон Дэл, а зрителем являлся весь Божий мир. Жалок тот, кто в юности не тешил себя подобными мечтами, в которых все кажется доступным и возможным, для которых нет ни пределов, ни границ.
Я думал, что бодрствую я один, а Джон Велл уже давно находится в постели, опасаясь моего гнева, но мои мечты были прерваны его появлением. Он вошел очень робко, однако ободрился, когда я ласково спросил его, что ему надо. Он застенчиво стал просить меня защитить его от гнева Дарелла, обещая, если я пожелаю того, никогда больше не впускать ко мне Финеаса Тэта.
– Пусть его приходит, – беспечно сказал я, – к тому же мы здесь побудем недолго. Мы с тобою скоро поедем путешествовать, Джон: мы отправляемся в Дувр, куда едет король.
Почудилось ли мне, или это было на самом деле, но глаза моего слуги загорелись странным огнем.
– В Дувр? – переспросил он.
– Да, и ты увидишь все тамошнее веселье, Джон.
Его лицо снова стало неподвижно и покорно по обыкновению.
– Ну, что же тебе еще надо от меня? – спросил я, не желая дать ему заметить свои наблюдения.
– Сегодня вас спрашивала молодая дама, приехавшая в богатом экипаже, на чудных лошадях. Узнав, что вас нет дома, она вызвала меня и дала мне поручение к вам. Я просил ее написать записку, но она засмеялась и сказала, что ей легче говорить, чем писать. Она просила передать вам, что желает видеть вас.
– Какова собой была эта дама?
– Она все время оставалась в экипаже, но показалась мне высокого роста. Она была очень красива, – со вздохом добавил Джон, в глазах которого красота была смертным грехом.
– Она не сказала, зачем ей нужно видеть меня? – возможно небрежно постарался спросить я.
– Нет! Она заявила, что вы знаете, зачем, и что она будет ждать вас завтра в Бэрфорд;роузе, в Челси. – Она не назвала тебе своего имени?
– Я спросил о нем; она назвала мне очень странное, языческое имя и рассмеялась при этом. Положим, она смеялась все время…
– Смеяться вовсе не грешно, – сухо заметил я. – Можешь идти, я сам разденусь и лягу.
– Ее имя…
– Я знаю ее имя. Ступай!
Джон вышел, очевидно, очень недовольный сердитым окриком или языческим именем, или дамой, назвавшей им себя – уж не знаю чем. Если одно имя привело его
в такое настроение, что сказал бы он, если бы знал, с кем говорил. Конечно, это языческое имя было Сидария, в этом я не сомневался, а великолепный экипаж и чудные лошади – о них я старался не думать.
Как только Джон вышел, я вскочил на ноги с громким восклицанием:
– Никогда! Нет, я не пойду к ней. Разве мало она меня мучила? Теперь она хочет снова сорвать повязку с нанесенной раны, снова, смеясь, зовет меня на пытку. Нет, я не пойду!
Она смеялась. Да, я помню этот серебристый, звонкий смех. Она действительно умела играть людьми. А ее экипаж, лошади, Бэрфорд;роуз? Я вспомнил Нелл простенькой девочкой в Кинтонском парке, где она играла мною как игрушкой! Она не чувствовала и тогда, она только смеялась, смеялась. Я знал, чем она была; кто знает, чем она будет? Образ Сидарии во всей своей прелести стоял передо мной, и я снова отдался во власть светлых грез и мечтаний. Но теперь я не думал о Дувре, о великих мира сего, о борьбе церквей, об игре партий. Я видел себя снова в деревне, любящим, любимым. Нелл снова со мною вся проникнутая любовью, победившая соблазны греха. О, если бы это могло быть! Финеас Тэт про;поведывал ей и ушел без всякого успеха. Я буду говорить с нею другим языком. Моя любовь, раненая, но не убитая, пошатнувшаяся, но не уничтоженная, всей своей могучей силой будет говорить за меня.
Увлеченный светлыми мечтами, я встал и подошел к окну. Разливалась утренняя заря, светлым пламенем разгорался ясный, ликующий день, но в моей душе ярче этой зари, светлее весеннего дня росли и крепли юные мечты.
Поднимаясь в спальню, я услышал в каморке, где спал мой слуга, его тихий голос, с жаром читавший псалмы и молитвы. Прислушавшись, я разобрал слова:
«Благословен Господь, сделавший каменистые пути гладкими, вложивший меч в руку слуги своего; да поразит Он сильных мира сего!»
О каких каменистых путях говорил Джон? Кого собирался он поражать своим мечом фанатизма? Я рассмеялся и вошел к себе. В эту ночь, кажется, все сошли с ума, и я больше всех: светлые грезы моих сновидений до утра витали надо мной.
*
9 глава БРИЛЛИАНТЫ И ПРОСТЫЕ КАМЕШКИ
Только смутно припоминаю я теперь, как это все было. Великолепный дом Нелл Гвинт, окруженный лужайкой, на берегу реки, стаю лакеев, роскошь ее жилища, какого;то знатного лорда, которого она удалила, как только я вошел; нарядную, веселую горничную – все это вспоминается, как в тумане. Зато все, что говорила или не договаривала, все, что она делала, как смеялась, – это все врезалось неизгладимо в мою память. На шее у нее было великолепное бриллиантовое ожерелье, которое сверкало и искрилось, как улыбка, игравшая на ее лице, как горели огоньки в ее чудных глазах. Я шел к ней, решившись добиться ее, и пришел обратно, решив все покончить с нею. Не знаю, как произошла эта перемена; думаю, что роскошь Нелл – знатный лорд и ее лакеи, ее великолепный дом – все это охватило холодом мое сердце. Это еще было не так важно, но, когда я заговорил с нею тем языком, который для меня был полон убеждения и заставил меня забыть весь мир кругом, она просто не поняла меня. Может быть, она и хотела бы понять, но не могла, и мой жар остыл сразу. Чувство погибало; что пользы было заботиться о нем? Темные тучи затмили солнце моей любви.
Теперь я уже не сожалею: я улыбаюсь тому, что вздумал просить, но не жалуюсь, что просил напрасно. Это сознание очень печально. Да, я был глуп и безумен тогда, но пусть и мои дети будут так же безумны, пока их сыновья в свою очередь не вырвут у них этого пылающего факела счастливого безумия юности, освещающего сумрак холодного мира.
Можно было подумать, что Нелл Гвинт вовсе не ждала меня, – так удивилась она моему приходу.
– Вы хотели видеть меня? – спросил я.
– Я? – воскликнула она удивленным тоном. – Ах, да! Я припоминаю: эта фантазия пришла мне в голову, когда я проезжала мимо вашей квартиры. Однако вы не заслуживаете такого внимания – вы были очень грубы со мною при последней нашей встрече. Но я не злопамятна: старые друзья должны прощать друг другу. К тому же вас надо извинить: вы были, вероятно, огорчены и удивлены, не правда ли, Симон?
– Какие бриллианты у вас на шее! – вместо ответа печально произнес я.
– А разве она их не достойна? – тихо спросила Нелл, отодвигая кружева платья, чтобы лучше показать свое ожерелье.
– Достойна вполне, но… не было ли бы обидно, если бы они оказались простыми, обыкновенными камешками?
– Ну, еще бы! – рассмеялась она: – Ведь я дала за них цену бриллиантов.
– Я тоже заплатил дорогую цену и думал, что владею бриллиантом…
– А он оказался простым камешком? – спросила красавица, склоняясь над креслом, в которое я опустился.
– Да, камешком… самым простым, обыкновенным камешком.
– Вы жестоки, Симон. Но все;таки – красивым камешком, похожим на бриллиант?
– Да, и все;таки…
– И все;таки бриллиантом я не была и тогда… – голос Нелл слегка дрогнул от волнения. – И тогда я была самым простым камешком.
– Да простит вам Бог! – грустно сказал я.
– А вы, Симон, прощаете ли мне? – Я молчал; чаровница резко отошла от меня. – Не один Бог может прощать, Симон. Разве люди не способны прощать?
– Прощать? – тихо спросил я, подходя к ней. – Не говорите о прощении! Я хочу говорить о своей любви.
– О любви? Теперь? – радостно и недоверчиво переспросила Нелл. – Вы любили бриллиант, Симон; разве можете вы любить простой камешек? Что скажет ваша матушка, что скажет почтенный пастор?
Я схватил ее руки, осыпал их поцелуями и стал умолять:
– Пойдем со мною! Я буду исполнять твое малейшее желание… Я забуду все прошлое…
Нелл отодвинулась от меня, но не отняла своих рук.
– Идти с тобою? Но куда? Мы ведь больше не в полях деревни.
– Мы могли бы опять быть там… одни, в нашей милой деревне.
Молодая женщина с недоумением смотрела на меня, как будто не понимая моих слов, и воскликнула:
– Ты хочешь, чтобы я… чтобы я оставила Лондон и уехала с тобою? С тобою одним?
– Да, со своим мужем.
– Ты с ума сошел! – нетерпеливо воскликнула она, отнимая руки.
– Может быть, но послушай, моя дорогая…
– Как? Чтобы я оставила столицу, бросила двор, уехала в деревню? А ты? Ты ведь приехал сюда искать счастье?
– Я и нашел его! – горячо воскликнул я, снова хватая ее руки.
– Бедный Симон! – слегка рассмеялась она, нежно сжимая мои пальцы, – ты действительно еще хорошо помнишь Сидарию. Но ее уже не существует: я теперь уже не та, чем была она. Какое безумие!
– Минуту назад ты не называла этого безумием.
– Значит, я была глупа, – горько заметила она. – Нет, я не создана для того, чтобы бродить среди полей и жить в хижине.
– Одной – нет, но с любимым человеком? Как много женщин способно на это ради своей любви!
– Ну, не думаю, чтобы очень много, – рассмеялась чаровница, – и я отнюдь не из их числа. Да к тому же, Симон, я ведь и не люблю тебя. Разве только немного, как старого друга, в память прежнего сумасбродства.
– Ты не хочешь идти за мной? Почему? Объясни причину!
– Я уже сказала, что не люблю тебя. Я – то, чем я стала.
– Ты будешь тем, чем я сделаю тебя.
– Тебе надо жить при дворе, служить герцогу Монмуту, не так ли?
– Я не забочусь об этом. Есть много других…
– Пусти мои руки! Пусти же! Видишь это кольцо? Хорошо оно?
– Великолепно.
– А кто надел его? Ты знаешь?
– Он – твой король, только пока ты этого хочешь.
– Да, и я не хочу это изменить. Помнишь, я говорила тебе, что хочу иметь власть? Она около короля.
– Что до власти, когда есть любовь?
– Не знаю твоей любви, а я люблю блеск двора и поклонение знати. Да что говорить с сумасшедшим!
– Для этого надо хоть отчасти разделять его недуг.
– Ах, Симон, и ты можешь обольщать женскую душу? Но побереги это уменье для своей будущей жены! Есть много девушек, которые охотно примут на себя это имя. Ты красив, Симон, и знаешь дорогу к женскому сердцу, – и Нелл тихо погладила мою щеку.
Я не считал себя побежденным; надежда жила в моем сердце – ведь моя чаровница ласкала меня. Я снова взял обе ее руки и смотрел в ее чудные глаза.
Она, улыбаясь, покачала головою и продолжала:
– Ты пригодишься на что;нибудь лучшее.
– Об этом предоставь судить мне самому, – горячо воскликнул я, осыпая поцелуями ее руки.
– Пусти меня! – вырвалась Нелл. – Сядь здесь, сиди тихо! Я сяду рядом. Видишь ли, я теперь жалею, что приезжала в деревню, что вызвала тебя в Лондон и позвала тебя сюда. До сих пор я знала придворных, знала еще одного, но такого безумия, как твое, я не встречала. Теперь мне жаль тебя!
– Ты можешь вознаградить меня за все, – тихо сказал я.
Она рассмеялась, потом вздохнула, потом опять рассмеялась.
– Ты не будешь сердиться на меня, Симон? – начала она. – Не сойдешь с ума, не станешь говорить о смерти и о других ужасах?
– Нет, я все выслушаю спокойно, – обещал я. – Что ты хочешь сказать мне?
– Если бы ты знал, Симон… А, они слагают стихи в честь меня и смеются надо мною, а Кэстльмэн смотрит на меня, как будто я – только грязь под ее ногами. Ну, хорошо же, мы посмотрим. Я покажу им всем! Из меня выйдет хорошенькая графиня, Симон, не правда ли? Кто такой тот, которому ты служишь, кому гордишься служить? Кто он такой? – и она залилась торжествующим смехом.
Мое сердце сжалось от ужаса, я тяжело опустился в кресло, как больной или пьяный. Теперь я понял, что мой бриллиант был действительно простым, никуда не годным камешком. Смех молодой женщины резал мне слух.
– Итак, я не пойду за тобой, Симон, не могу пойти.
Я сидел, поглощенный своими мыслями, как вдруг рука чаровницы дотронулась до моей. Я инстинктивно отшатнулся от этого прикосновения. Теперь я сожалею об этом, но тогда не могло быть иначе.
– Что это значит, Симон? – спросила она. – Или моя рука обожгла тебя? Та рука, которую ты только что целовал?
Нелл умолкла и смотрела на меня горящими глазами. Плохо сознавая, что делаю, я пошел к дверям, не сводя взора с лица красавицы; ее щеки вспыхнули, глаза затуманились, губы дрожали от обиды, как у маленького ребенка. Жалость охватила меня, я вернулся и, преклонив колено, поцеловал ее руку.
– А, теперь ты целуешь руку, до которой не хотел дотронуться? – опять рассмеялась Нелл.
– Я целую руку моей Сидарии, – сказал я. – Прощай, Сидария!
– Ты придешь опять, Симон? Придешь, когда… тебе будет лучше?
– Нет, – твердо и резко произнес я.
Молодая женщина сразу потеряла самообладание и накинулась на меня с пылкими упреками и укорами за то, что я так низко ставлю ее, что обхожусь с нею так дурно, как она не заслуживает. Я стоял беспомощно под этим ураганом слов, готовых перейти в рыдание.
Вдруг дверь распахнулась, и в комнату вбежала запыхавшаяся служанка; она что;то торопливо шепнула на ухо Нелл, бросая косой взгляд на меня.
– Король! – вскрикнула Нелл. – Лучше, если он не встретит тебя здесь, Симон.
– Я только и желаю иметь возможность уйти, – сказал я.
– Знаю, знаю! – нетерпеливо крикнула она. – Приход короля ничему не помешал, потому что между нами все кончено. Ступай, уходи с моих глаз. Уходи же!
В дверях показался король, слышавший последние слова Нелл.
– От кого это вы так стараетесь избавиться? – спросил он.
Я обернулся, низко кланяясь. Король нахмурил брови. Я думаю, что он уже достаточно видел меня, и новая встреча со мною, и притом здесь, раздосадовала его. Но он ничего не сказал, вопросительно глядя на Нелл.
– Вы его знаете, государь, – небрежно сказала она, опускаясь в кресло.
– Да, я его знаю. Но не будет ли нескромностью спросить, что привело его сюда? – промолвил король.
– Мое приглашение, – холодно ответила Нелл.
– Этого вполне достаточно, – поклонился король. – Значит, я пришел раньше своего срока, получив ту же честь?
– Нет, это он запоздал. Вы слышали, что я просила его уйти.
– Только не из;за меня, – вежливо сказал король.
– Из;за него самого. Ему здесь не по себе.
– Однако он даже запоздал?
– У нас было дело, государь. Он пришел ко мне с просьбой, но все оказалось иначе, чем он думал.
– Вам надо было сказать мне меньше или теперь сказать больше. Меня мучит любопытство. Не угодно ли мистеру Дэлу сесть? – предложил король, опускаясь в кресло.
– Попрошу позволения откланяться, ваше величество, – сказал я.
– Здесь все зависит от хозяйки. Здесь я – только ее слуга… нет, покорный раб.
Нелл встала и подошла к королю.
– Если бы дела обстояли иначе, мистер Дэл просил бы меня быть его женой, – сказала она.
– Если бы дела обстояли иначе, мистер Дэл поступил бы очень хорошо, – заметил король.
– Но теперь он меня более не хочет, – продолжала Нелл.
– Не мне судить о его намерениях, – сказал король, – хотя я вправе удивляться им.
– Теперь он просит у меня позволения удалиться.
– И вам так трудно дать его?
– О, да, удивительно трудно! Итак, вы покидаете меня, Симон?
– Да, сударыня.
– Чтобы пойти – куда?
– Этого я не знаю.
– К кому;нибудь, вероятно, – заметил король.
– К кому же, государь?
– Ну, я не знаю, как не знает и мистер Дэл. Но, вероятно, когда следует, узнаю, если могу быть ему полезен чем;нибудь, – приветливо сказал король.
Нелл с вызывающим видом подала мне руку и сказала с легким смешком:
– Прощайте, Симон!
Я видел, как король внимательно следил за нами. Я в последний раз глубоко заглянул в глаза его фаворитки, поцеловал протянутую мне руку, низко поклонился королю и вышел из комнаты. Задумавшись, я остановился было внизу, но лакей распахнул передо мной дверь, и я вышел на улицу.
Надо мною стукнула открытая рама окна. Подняв глаза, я увидел Нелл, смотревшую мне вслед. Ее гнев прошел, она улыбалась, нюхая цветы, бывшие в обеих се руках. За нею виднелось смуглое лицо короля, полускрытое занавесями окна. Вот протянулась такая же смуглая рука, и Нелл с кокетливой улыбкой вложила в нее один из цветков; другой цветок, полу увядший и измятый, она бросила ко мне, вниз. Дорогой с него облетели последние лепестки, и к моим ногам упал один стебель.
Было ли это сделано умышленно или случайно? Этот цветок казался мне эмблемой моей любви; я поднял с земли и унес с собою. Прежний Симон исчез; новый Симон пришел в себя. Как давно это было!!!
***
10 глава «Я ИДУ, ТЫ ИДёШЬ, ОН ИДёТ»
Герцог Монмут имел одну особенность: он любил выставлять себя напоказ. Я уже не был таким простаком, чтобы не видеть этого и не понять причины тому. Чем больше видел герцога народ, тем более привыкал смотреть на него, как на сына короля; чем более народ привыкал к нему, тем менее был бы он удивлен, если бы случаю угодно было когда;либо доставить ему отцовскую корону.
Поездка в Дувр, конечно, была делом не первой важности, но и тут герцог Монмут сумел обратить на себя внимание. Он отправился туда не с отцом, не с герцогом Йоркским, а предпочел ехать впереди них и один, а чтобы еще больше возбудить внимание толпы своим путешествием, поставил на ноги все почтовые станции и все гостиницы, сделав путь от Лондона до Кэнтербери в течение одного;единственного дня, от восхода до заката солнца. Его единственным спутником в экипаже был лорд Кэрфорд, бывший теперь с ним неразлучным, все же остальные, в том числе и я, ехали верхом, меняя дорогой лошадей по мере надобности. Мы ехали очень весело и пышно, и герцог Монмут радовался, когда говорили, что до сих пор ни король, ни кто другой не совершали такого пути в столь краткий срок. Это вознаграждало его за всю спешку и беспорядок, за измученных сумасбродной гонкой лошадей и людей.
Мне было о чем подумать дорогой. Возраставшая интимность между герцогом и Кэрфордом очень занимала меня. Я уже знал о слухах, вследствие которых многие считали лорда тайным папистом, почему ему втайне покровительствовал герцог Йоркский; говорили о его постоянных сношениях с Арлингтоном при содействии услужливого Дарелла. Вследствие всего этого меня удивляла его дружба с герцогом Монмутом, в жертву которой он, очевидно, приносил даже свою естественную ревность влюбленного поклонника Барбары Кинтон. Впрочем, придворные нравы вполне допускали такие отношения, на них принято было закрывать глаза. Но я решил наоборот – смотреть в оба как ради своего нового господина, так ради своих старых друзей, а может быть, и ради себя самого: любезная вежливость Кэрфорда едва могла скрыть его вражду ко мне.
Мы приехали в Кэнтербери еще засветло и помчались по улицам города. Все жители высыпали из домов, чтобы видеть его высочество, и герцог Монмут был очень доволен. Он принимал поклонение толпы как должное, и едва ли принц Уэльский[7] был бы встречен с большей преданностью.
В прекрасном расположении духа герцог ушел в свои апартаменты вместе с Кэрфордом; меня он не пригласил с собою, чему, откровенно говоря, я был очень рад.
Воспользовавшись свободой, я пошел бродить в сумерках по улицам города и около старинного собора, погруженный в безотрадные думы о своей неудачной любви. Только когда желудок напомнил мне о своих требованиях, я вернулся в гостиницу, чтобы позаботиться об ужине.
Герцог все еще сидел с Кэрфордом, и я пошел в большой зал, очень желая избежать всякого общества за своим столом. Но хозяин гостиницы предупредил меня, что мне придется разделить свою трапезу с вновь прибывшим путешественником, тоже заказавшим ужин. К явному недоумению хозяина, этот господин, узнав о пребывании здесь герцога Монмута, не высказал ни удивления, ни малейшего желания видеть его. Двое его слуг были очень необщительны и, казалось, знали по;английски лишь несколько фраз. По;видимому, все эти люди были французы.
– Этот господин не сказал своего имени? – спросил и.
– Нет, но так как он не жалеет денег, то я не особенно и спрашивал его об этом.
– Разумеется, – презрительно согласился я. – Позаботьтесь об ужине.
Войдя в зал, я вежливо поклонился молодому, изящному господину, сидевшему у стола. Он так же вежливо ответил мне, и между нами завязался разговор. Он очень свободно объяснялся на английском языке, хотя с заметным иностранным акцентом. Его манеры были спокойны и уверенны, и я счел простой случайностью, что заряженный пистолет все время лежал у него под рукою. Он спросил меня о моей службе, и я сказал ему, что сопровождаю герцога в Дувр.
– Навстречу герцогине Орлеанской? Я слышал о ее поездке еще во Франции. Ее посещение доставит большое удовольствие королю, ее брату.
– Во всяком случае, ему больше, чем ее супругу, если верить слухам, – усмехнулся я. – При дворе много толковали о том, что герцог Орлеанский не любит выпускать из вида своей жены, к чему та постоянно стремится.
– Может быть, – ответил мой собеседник, – но в подобных обстоятельствах трудно угадать истину. Я сам знаю многих при французском дворе, но не верю таким слухам.
Я поспешил переменить разговор, сказав любезность по поводу английского произношения моего собеседника и высказав предположение, что он был когда;нибудь в Англии.
– Я недавно был в Лондоне, – отозвался он, – с год тому назад.
– Ваш английский язык заставил смутиться мой французский, – рассмеялся я, – иначе я говорил бы с вами по;французски.
– Сознаюсь, что для меня это было бы гораздо легче, – сказал он.
– О, я говорю неважно – по;купечески, а не по;придворному, – ответил я, действительно научившись этому языку от торговцев в Норвиче.
– Позвольте мне самому судить об этом, – вежливо сказал мой собеседник.
Я хотел уже исполнить его желание, как вдруг снаружи послышался громкий спор,
среди которого французские восклицания перемешивались с английской бранью. Мой собеседник, торопливо извинившись, поспешил выйти из комнаты, а я продолжал ужинать, думая, что его слуга поспорил с хозяином гостиницы и они оба не могут понять друг друга. Мое предположение оправдалось, когда француз вернулся. Он был, видимо, испуган, заметив забытую им на столе записную книжку, и бросил на меня подозрительный взгляд. Я с улыбкой возобновил разговор, сказав:
– Я говорю по;французски, как школьник; например, я могу проспрягать «я люблю, ты любишь, он любит», а больше того едва ли.
– Ну, вы несправедливы к себе, – любезно сказал француз. – Уж будто бы ничего больше?
– Что;нибудь в таком же роде, – продолжал я шутить. – Ну, что вы скажете, например, на это? – и, облокотившись обеими руками на стол, я нагнулся к нему и сказал первое, что пришло мне в голову: – это не так;то просто: «Я иду, ты идешь, он идет»!
Француз громко вскрикнул и вскочил на ноги. Торопливо выхватив из нагрудного кармана записную книжку, он стал лихорадочно осматривать ее кожаный переплет и застежку, а потом уставился на меня злыми, подозрительными глазами. Я с недоумением следил за ним и наконец сказал:
– Я не дотрагивался до книжки. Вас может извинить за такое подозрение только ваше крайнее волнение.
– Тогда как же?… Как же? – пробормотал он.
– Я ничего не понимаю, – продолжал я. – Я совершенно случайно проспрягал глагол «идти», а на вас это произвело впечатление какой;то абракадабры из черной магии! Если в вашей книжке заключается какая;нибудь чертовщина, то ведь я не украл ее у вас, черт возьми!
Француз все еще продолжал осматривать кожаную книжку, а потом схватил пистолет и стал оглядывать прицел. Я наконец расхохотался ему в лицо и спросил:
– Разве нельзя знать по;французски: «Я иду, ты идешь, он идет», иначе, как из вашей книжки? Вы очень ошибаетесь, если думаете, что никто в Англии не знает этого.
Он смотрел на меня недоверчиво и угрюмо.
– Откройте свою книжку! – продолжал насмехаться я, – удостоверьтесь, что все цело, сделайте мне это одолжение!
Мой собеседник действительно открыл книжку и стал перебирать бывшие в ней бумаги; кончив, он облегченно вздохнул, хотя, видимо, еще не оставил своих подозрений.
– Ну, а теперь вы, может быть, объясните мне эту комедию? – серьезно сказал я, скрестив руки на груди.
Сделать это француз не мог. Очевидно было, что я опять наткнулся на какую;то тайну, как с Дареллом. Была ли это одна и та же, или другая? Но тайна, несомненно, была. Французу ничего не оставалось, как отнестись к этому высокомерно, что он и поспешил сделать.
– Вы спрашиваете объяснений? – воскликнул он. – Объяснять нечего, да если бы и было что, то я даю объяснения, только когда мне это угодно и не первому встречному, кому вздумается их спрашивать.
– «Я иду, ты идешь, он идет» – фраза очень таинственная, – сказал я, – я не понимаю ее. Если вы не скажете мне этого, то я спрошу у других.
– Будет умнее не спрашивать никого, – угрожающе ответил он.
– Напротив, это будет глупо, – улыбнулся я.
– И все;таки вы никому не скажете о том, что произошло, – приступил француз ко мне с явным намерением заставить меня силой сделать то, чего нельзя было добиться убеждением.
Я встал на ноги и дерзко передразнил его:
– Я даю обещания, только когда мне это угодно и не первому встречному, кому вздумается их попросить!
– Вы дадите мне это обещание, прежде чем оставите эту комнату, – крикнул он.
Или его голос раздался слишком громко и грозно, или герцог и Кэрфорд к этому времени надоели один другому, но в эту минуту Кэрфорд открыл дверь пред его высочеством и вошел вслед за ним. Он застал нас в самых воинственных позах: француз схватился за пистолет, а я – за рукоятку своего меча. Герцог удивленно смотрел на нас.
– Что это значит, господа? – спросил он. – Мистер Дэл, вы поспорили с этим господином? – Но, прежде чем я успел ответить, его взгляд упал на лицо француза, и он воскликнул: – Месье де Фонтелль! Очень рад опять видеть вас в Англии! Кэрфорд, вот месье де Фонтелль. Вы ведь были знакомы, когда он состоял в свите французского посланника? Вы едете с поручением,сэр?
Я внимательно прислушивался к его словам, а де Фонтелль низко поклонился, ничего, однако, не ответив герцогу.
– Мистер Дэл, этот господин – мой друг, – несколько надменно обратился его высочество ко мне. – Скажите, зачем вы взялись за свой меч?
– Потому что он взялся за пистолет, ваше высочество.
– Вы, кажется, всегда готовы ссориться, мистер Дэл! Скажите, в чем дело?
– Я охотно расскажу все, что было, – благодушно согласился я, зная, что мне нечего стыдиться.
– Совершенно незачем говорить! – крикнул де Фонтелль.
– Мне это доставит удовольствие, – холодно произнес герцог.
Я подробно передал, как было дело, и закончил свой рассказ так:
– Склонившись через стол, я сказал ему фразу; последняя точно свела его с ума, а в конце концов он стал требовать от меня обещания, что я никому не передам обо всем этом происшествии. На это я не хотел согласиться, что и вызвало спор, обеспокоивший ваше высочество.
– Очень благодарен вам, мистер Дэл. А что же это была за удивительная фраза?
– Первая, пришедшая мне в голову. Я просто тихо и вежливо сказал этому господину (кажется, его имя де Фонтелль): «Я иду, ты идешь».
Герцог вдруг поспешно схватил меня за руку. Кэрфорд подошел и стал около него.
– Я иду, ты идешь… Да. А дальше? – воскликнул герцог.
– Дальше? – удивился я, – я только продолжал спряжение глагола: «он идет», больше ничего.
– «Он идет»? – в один голос воскликнули герцог и Кэрфорд.
– «Он идет», – повторил я, думая, не сошли ли они все трое с ума.
Кэрфорд что;то прошептал на ухо герцогу, а тот кивнул головой и что;то ответил ему. Оба, видимо, были чрезвычайно взволнованы; де Фонтелль молча стоял у стола, пристально глядя на герцога.
– Почему эта фраза произвела такое странное действие, я отказывался понять. Может быть, вам это удастся, ваша светлость, – сказал я.
Опять Кэрфорд шепнул что;то.
– Господа, – сказал герцог, – вам не из;за чего было поднимать этот глупый спор. Пожалуйста, будьте друзьями опять!
– Я просил обещания у этого господина, и он отказал мне в нем, – холодно сказал де Фонтелль.
– А я просил объяснения, и он отказал мне в нем, – тем же тоном сказал я.
– Тогда вы дадите свое обещание мне, мистер Дэл. Вы согласны? – спросил герцог.
– Я всегда в распоряжении вашего высочества, – поклонился я.
– И вы никому не скажете о волнении месье де Фонтелля?
– Если вам угодно. Правду сказать, мне нет до него никакого дела. А как же насчет объяснения, ваше высочество?
– Месье де Фонтелль также даст свое объяснение мне, – сказал герцог.
– Я согласен. Пусть же он даст его! – воскликнул я.
– Мне, мистер Дэл, а не вам, – улыбнулся герцог.
– А я так и не узнаю, за что он разозлился на меня? – спросил я.
– Вам же нет до него никакого дела? – улыбаясь, напомнил мне герцог.
Мое любопытство было возбуждено, но делать было нечего.
– Ваше высочество, желаете остаться наедине с господином де Фонтеллем? – с напускной небрежностью спросил я.
– Ненадолго, если позволите. Вы можете остаться, Кэрфорд, добавил герцог.
Не особенно довольный своей ролью, я раскланялся и вышел, ломая голову над скрывавшейся во всем этом тайной, которую выведал бы непременно у де Фонтелля.
«Вся суть, если я не ошибаюсь, в третьем слове, – размышлял я. – Недаром герцог, когда я сказал: «ты идешь», крикнул мне: «А дальше?»
Мне пришлось пройти в кухню, другой комнаты не было; она оказалась занята французами – слугами де Фонтелля. Они грустно сидели над пустой бутылкой, стоявшей перед ними, с пустыми стаканами. Мне пришла в голову хорошая идея.
– Господа! – сказал я, подойдя к ним. – Вы не пьете?
Оба встали, но я, взяв стул, сел между ними.
– У нас нет живительной влаги, сэр! – сказал один.
– Это дело поправимо, – возразил я и приказал хозяину подать три бутылки вина, после чего добавил, обращаясь к французам: – Гораздо удобнее, когда у каждого своя бутылка.
Вино скоро развязало языки. Де Фонтелль удивился бы беглости, с которой я говорил с его слугами по;французски. Разговор шел о различных дорожных приключениях во Франции и в Англии.
– Разных бродяг достаточно на дорогах и там, и тут, – улыбнулся я. – Но, может быть, вы не везете с собой ничего ценного и вам нечего бояться разбойников?
– У нас им нечем было бы поживиться, не то что у нашего господина.
– А? Что же, он везет с собой драгоценности?
– Только не деньги, – сказал один, и в тот же момент другой толкнул его, как бы советуя придержать язык.
– Что же, дольем стаканы, – предложил я.
Они охотно исполнили это.
– Ну, до сих пор многие нашли свой конец на этой дороге, между этим местом и Лондоном, – произнес я. – Но, конечно, под вашей защитой де Фонтелль может быть вполне спокоен.
– Да, нам поручено всеми силами охранять его до самого посольского дома.
– Но ведь разбойников иногда бывает трое и четверо, – продолжал я, – а вас может убавиться.
– Ну, мы дешевы, – рассмеялся один из слуг, – у французского короля нас много.
– А если убавится как раз ваш господин?
– Ну, что же? И тогда…
– Что? Разве вы могли бы исполнить его поручение в посольство?
Слуги нерешительно переглянулись. Я опять налил их стаканы.
– И тогда мы продолжали бы путь, хотя бы и без него: у нас тоже есть свое поручение.
– В самом деле? Королевское поручение? – воскликнул я.
– Вот именно, хотя мы его и не понимаем.
– Разве оно так трудно?
– Нет, на вид оно очень просто, в нем как будто мало смысла.
– А просто, так в чем же дело? Э, да ваша бутылка пуста! Другую? Последнюю бутылку? Не отказывайтесь, приятель! – и я велел подать четвертую бутылку.
Это было немедленно исполнено.
Когда мы почти опустошили ее, я небрежно спросил:
– Так какое же у вас поручение?
Несмотря на действие винных паров и на небрежность моего вопроса, оба мои собеседника только покачали головой и засмеялись.
– Нам запрещено говорить об этом. Приказ остается приказом, а мы – солдаты, – сказал один из них.
Между тем мне пришла в голову новая мысль, и я решил привести ее в исполнение.
– Однако хорошо вы храните свой секрет, и я не виню вас за это, – сказал я. – Но я сам разгадал вашу загадку. Слушайте! Если, не дай Бог, что;нибудь случится с вашим господином, то вы оба или в крайнем случае один из вас отправитесь как можно скорее в Лондон и разыщете там посланника вашего короля. Не так ли?
– Это нетрудно отгадать.
– Постараюсь отгадать дальше. Прибыв к посланнику, вы расскажете ему, что случилось с де Фонтеллем, и передадите его поручение. А это поручение заключается вот в чем! – Я придвинул ближе свой стул и положил свои руки на руку каждого из слушателей. – Это поручение действительно просто и кажется бессмысленным. Вы скажете посланнику: «я иду» (оба солдата вздрогнули), «ты идешь» (они затаили дыхание), «он идет», – торжествующе закончил я.
Солдаты оттолкнули свои стулья и вскочили в невыразимом изумлении; я, смеясь, смотрел на них, довольный успехом своей попытки.
Не знаю, что бы сказали они, но в эту минуту распахнулась дверь и в кухню вошел де Фонтелль. Он холодно поклонился мне и обрушился с бранью на своих слуг за их пьянство, приказывая немедленно идти к лошадям и лечь спать на конюшне, так как на рассвете они должны ехать дальше. Оба молодца тревожно посмотрели на меня как бы с просьбой о молчании. Я успокоил их кивком головы, и они вышли из комнаты. Я с веселой улыбкой раскланялся с де Фонтеллем, затем вышел из кухни и пошел наверх. Огонь еще горел в комнате герцога, он и Кэрфорд сидели за столом.
– Если я не нужен вашему высочеству, то пойду спать, – сказал я.
– Не нужны совсем, – ответил герцог. – Спокойной ночи, Симон! Вы сдержите данное мне обещание?
– Можете рассчитывать на меня, ваше высочество.
– Уверяю вас, что все это – пустяки! Это – просто любовная интрига; не правда ли, Кэрфорд?
– Не более того, – ответил тот.
– Но об этих вещах лучше не говорить.
Я откланялся и прошел в свою комнату. Любовная интрига С поручением к французскому посланнику в Лондоне, очевидно, скрывала в себе тайну, и последняя заключалась вся в маленьком словечке «он идет». Кто это «он»? Куда он едет? Зачем? Может быть, в Дувре я узнаю что;нибудь об этом.
11 глава. ДЖЕНТЛЬМЕН ИЗ КАЛЕ
Обстоятельства сложились так, что я невольно стал на виду у всего двора: друг Нелл Гвинт и любимец герцога Монмута, каким я слыл, волей;неволей обращал на себя внимание. Сам Кэрфорд снова стал воплощенной любезностью; Дарелл выказывал мне знаки дружеской близости; лорд Арлингтон представил меня в самых лестных выражениях представителю французского короля, Кольберу де Круасси, отнесшемуся ко мне с удивившей меня теплотой и сердечностью. Наконец, герцог Монмут настоял на моем помещении в его дворце, большинство же свиты должно было разместиться в городе. Хорошо, что природная скромность оберегала меня от легко возникающего при таких условиях тщеславия.
Таким образом, первая часть пророчества Бетти Несрот уже исполнилась; остальное подвигалось вперед. Я знал уже о существовании некой тайны, неизвестной и более важным лицам, чем я. В ожидании приезда герцогини Орлеанской происходили всевозможные советы и совещания, на которых присутствовал почти всегда герцог Монмут, но от него я узнавал лишь общие толки о том, что герцогиня Орлеанская везет проект нового союза с Францией и войны с Голландией. Но были совещания и без герцога Монмута, где участвовали только король, его брат, как только приехал из Лондона, представитель Франции, Клиффорд и Арлингтон. Об этих мой принц не знал ничего, хотя и притворялся знающим. Он разинул рот, когда я ему сообщил, что король сидел два часа с Кольбером де Круасси, а герцог Йоркский гулял больше часа по городской стене в горячей беседе с Арлингтоном. Он был очень недоволен и выразил это Кэрфорду. Тот нахмурился и бросил на меня сердитый взгляд. Заметив это, принц сказал:
– То, что я говорю при нем, скрыто так же надежно, как и при вас, милорд, если еще не надежнее.
– Что значит «надежнее», ваше высочество? – негодующе спросил он. – Разве чья;нибудь честь надежнее моей? – Я ничего не говорю о вашей чести, но Симон находится в таких условиях, которые даются не каждому.
Излишняя щепетильность Кэрфорда возбудила мое подозрение, и я стал обращать больше внимания на совещания, происходившие без моего господина. Нередко видел я вместе Арлингтона, Кэрфорда и де Круасси, причем Кэрфорд просил меня не упоминать при герцоге об этих встречах, под предлогом того, что он должен был быть в это время при исполнении своих обязанностей у герцога. Я обещал исполнить его просьбу, но не переставал следить за ним, и скоро узнал, что герцог Йоркский считает полезным иметь доверенного человека при своем племяннике, и назвать это лицо не составляло труда. Пока все это мало касалось меня, но когда из Лондона приехала Барбара, накануне приезда герцогини Орлеанской, я понял, что ей предстоит играть здесь свою роль. Раз Кэрфорд получал плату за свою службу, то она, конечно, была немала, если ради нее он пустил в дело девушку, за которой ухаживал, желая иметь ее своей женой. Он старался обратить на нее внимание герцога Монмута разными незаметными, но для хладнокровного наблюдателя ясными способами. Я знал от ее отца, что он опять просил ее руки и что она отнеслась к этому снисходительно. Это, однако, не мешало ему строить на ней планы будущего. В то время можно было сделать отличную карьеру, закрывая вовремя глаза.
Я хотел предупредить Барбару, но мне никак не удавалось заставить ее обменяться со мной хотя бы несколькими словами; она держала себя со мною гораздо дальше, чем в Лондоне. Может быть, она знала о моем визите в Челси, только мне ничего не оставалось, как, скрепя сердце, смотреть на то, как герцог осыпал ее любезностями, принимавшими все более пылкий характер; Кэрфорд делал то же самое, когда герцога не было вблизи. Она торжествовала, не видя опасности этой игры, а Монмут не скрывал своей надежды на успех пред Кэрфордом и мною.
– Она – прелестнейшее создание на свете, – говорил он. – Выпьемте за ее здоровье!
Наконец накануне приезда герцогини я встретил Барбару одну у Констэбльской башни. Я собрался с духом и, как только мог осторожнее, постарался предупредить ее о грозящей ей опасности. Увы, из этого ничего не вышло. Она только покраснела и спросила меня:
– А разве я была бы плохой герцогиней, мистер Дэл?
– Если только вы ею будете, – решился сказать я.
– Вы оскорбляете меня, – воскликнула она, краснея еще более.
– Ну, я делаю это только сейчас, а герцог постоянно, – заметил я.
Девушка упрекнула меня в недостатке уважения к себе и напомнила об Анне Гайд, теперь герцогине Йоркской, «которой она имеет честь служить».
– А лорд Кэрфорд разделяет эти ваши планы? – насмешливо спросил я.
Барбара снова покраснела, но не смутилась.
– Лорд Кэрфорд сделал мне честь просить моей руки, но здесь не захочет стать мне поперек дороги.
– Конечно ни вам, ни его высочеству, – воскликнул я.
– Ну, вы кончили? – надменно спросила она.
– Кончил, сударыня, – поклонился я, и она пошла дальше.
«И все;таки я буду охранять тебя», – подумал я, следя за ее стройной фигурой.
Не мог же я думать, что Симон Дэл мог бы значить для нес больше, чем герцог Монмут, хотя и знал, что ее мечты – только обманчивый призрак.
Герцогиня Орлеанская прибыла наутро в сопровождении вице;адмирала; ее встретил недалеко от берега на яхте король со своей свитой. Герцогиня была действительно очень красива, но несколько высокомерна, и я с удовольствием перевел свой взор с ее эффектного лица на сиявшее красотой юности прелестное личико молодой девушки, стоявшей около нес и с заметным интересом смотревшей на все окружающее. Герцогиня представила ее королю, как Луизу Ренэ де Керуайль (имя, впоследствии сильно сокращенное народом). Король поцеловал ее руку с видимым удовольствием; он долго смотрел на нее украдкой, обращая очень мало внимания на остальных дам свиты герцогини, а затем спросил:
– Ты больше никого не ждешь с собою, сестра?
– Никого, кроме джентльмена из Кале, приезжающего завтра с поручениями от короля.
Больше я ничего не слышал, так как мне пришлось уступить место и отойти. Я смотрел на все и соображал, отгадывая свою тайну. Прибытие герцогини могло означать «я иду»; прибытие нашего короля – «ты идешь», а я не видел никого, способного достойно оправдать третье – «он идет», из;за чего стоило бы посылать нарочного в Лондон. Кого, однако, ждут из Кале? Я спросил об этом графа д'Альбона, стоявшего около меня и принадлежавшего к свите герцогини, кого она ожидает.
– Де Перенкура, – ответил он, – родственника этой девушки, которую вы видите около герцогини Орлеанской.
Я несколько разочаровался: неужели этот человек так важен, что «он идет» относится к нему?
Через некоторое время я заметил, что герцогиня ходит взад и вперед по палубе с герцогом Монмутом. Я любовался этой удивительно красивой парой, весело болтавшей между собою, и ничуть не удивлялся, что мой герцог был в прекрасном расположении духа; общество такой красивой женщины, не будь она даже принцессой, было бы приятно каждому. Я стоял, прислонившись к мачте, и смотрел на них, как вдруг заметил, что герцог указал своей собеседнице на меня; оба они рассмеялись, а затем герцог знаком подозвал меня к себе. Я сделал вид, что вовсе не обращаю на них внимания, и только по второму его знаку поспешил к ним со шляпой в руке. Герцогиня смеялась, и я слышал, как она сказала: «Хорошо, я поговорю с ним». Герцог пожал плечами и, когда я подошел ближе, представил меня герцогине. Она, улыбаясь, протянула мне руку для поцелуя и сказала:
– Я просила указать мне самого честного человека в Дувре, и герцог Монмут назвал мне вас.
Видя, что ей угодно шутить, я низко поклонился и ответил в том же тоне:
– Его высочество, вероятно, имел в виду замок Дувр; горожане, я думаю, все – люди честные.
– А вы сами? – улыбнулась она.
– О, я беру то, что нахожу, ваше высочество.
– То же говорит о вас месье Кольбер, – ответила она, бросая на меня проницательный взгляд. – Ну, а если брать не стоит?
– Тогда я храню это на всякий случай – может, пригодиться впереди, – сказал я, поняв, что Кольбер рассказал ей о моей встрече с де Фонтеллем, чем я, вероятно, и был обязан ее вниманию.
– А если это – чей;нибудь секрет? Этого не сохранить никому, – заметила она.
– Тот, кто не влюблен, может сохранить и это.
– Не вы ли – такое чудовище, мистер Дэл? – спросила она. – Это – позор для красавиц моей родины. А, впрочем, это к лучшему. Невлюбленным вы лучше будете служить мне, не правда ли?
– Мистер Дэл далеко не застрахован от увлечений любви, – лукаво сказал Монмут. – Не слишком испытывайте его на этот счет.
– Тогда пусть он влюбится в Луизу, – сказала герцогиня.
Монмут сделал гримасу, а она рассмеялась, через плечо глядя на короля, рассыпавшегося в любезностях пред мадемуазель де Керуайль.
– Боже сохрани! – живо отозвался я, не желая еще раз оправдывать предсказание Бетти Несрот в этом пункте. – Но вашему высочеству я готов служить душой и телом.
– Душой и телом? – переспросила герцогиня. – Нет ли у вас каких;нибудь оговорок?
– Вижу, что его высочество выдал меня с головою, – упрекнул я Монмута.
– Все это вам же на пользу, Симон, – ласково сказал последний. – Вот мы уже пристаем к берегу, и толпа народа приветствует вас, герцогиня.
– Я хорошо знаю преданность англичан, – тихо сказала она дрогнувшим голосом. – У них тоже свои оговорки… Вы что;то сказали, мистер Дэл?
– Про себя, ваше высочество, – поклонился я.
Она покачала головой и прошла дальше. Я был доволен, что она не настаивала, потому что пришлось бы солгать, если бы она добивалась ответа.
Король отпраздновал приезд сестры большим банкетом в залах своего замка, где очень много ели и пили, много говорили о привязанности нашего короля к королю Франции и короля Франции к королю Англии, о взаимной любви англичан и французов (которые, в сущности, ненавидели друг друга); пили больше, чем было нужно, а особенно герцог Монмут. Когда все вышли из;за стола, он остался на месте, пригласив Кэрфорда и меня сесть около него. Кэрфорд не торопился побудить его встать с места и косился на меня, стоявшего за стулом принца. Наконец мне удалось поднять его со стула, и мы с Кэрфордом, взяв его под руки, повели в его апартаменты. Зрелище было очень печальное, но вполне обычное при дворе того времени. Кэрфорд хотел вести герцога один, но я не уступал; когда же лорд сделал попытку оттолкнуть меня силой, то я спросил самого герцога, желает ли он, чтобы я ушел. Он ответил, чтобы я остался с ним, так как я – единственный честный человек и не папист, как некоторые иные. Я видел, как вздрогнул при этом Кэрфорд, герцог же видел только дверь своей комнаты, и то не совсем ясно. Мы ввели его туда, усадили в кресло и заперли дверь. Он потребовал еще вина, и Кэрфорд не замедлил принести его.
– Довольно с него, – тихо шепнул я. – Он выпил и так слишком много.
– Ваше высочество, – громко заявил Кэрфорд. – Дэл говорит, что вы пьяны.
– Да, я пьян, – добродушно согласился герцог, – но только ногами, милый Симон, голова же у меня в порядке. – Он оглянулся кругом и, взяв нас обоих за руку, спросил: – Не правда ли, мы здесь добрые протестанты?
– Несомненно, ваше высочество, – сказал Кэрфорд и тихо шепнул мне: – В самом деле, я думаю, что он болен. Пожалуйста, сбегайте за придворным врачом, мистер Дэл.
– Если вы желаете позвать врача – сделайте одолжение, его найти не трудно.
Я решил не уступать несмотря на гнев Кэрфорда, но спорить не было времени.
– Я предан своему отцу, – заговорил герцог, – предан не меньше любого из его подданных, но… но вы знаете, что готовится?
– Новая война с Голландией, как я слышал, ваше высочество, – сказал я.
– К черту Голландию! Тише, надо говорить тише! Кругом паписты. Они имеют и в этом замке, Кэрфорд. Тш;тш! И мой дядя, и секретарь. Нет, нет! Я молчу. Изменники говорят, что мой отец…
Кэрфорд перебил его:
– Не тревожьте себя таким вздором, ваше высочество!
– Этому я не верю. Я буду вместе с отцом. Но, если герцог Йоркский… нет, я больше ничего не скажу. – Голова герцога опустилась на грудь, но затем он неожиданно вскочил и громко крикнул: – Но я;то – протестант! А я – сын короля, да! Смотрите, никому об этом ни слова, – зашептал он, – но я готов, готов! Мы знаем, что должно случиться. Мы преданы королю и спасем его. Но если… если это не удастся, кто тогда будет протестантским королем? Кто?
Громко выкрикнув последние слова, молодой человек упал в свое кресло, как подкошенный. Взглянув на него, Кэрфорд сказал:
– Я побегу за доктором. Его высочеству надо пустить кровь.
– Его высочеству не надо ничего, кроме скромности его друзей, – твердо сказал я, загораживая двери. – Мы слышали безумные слова, которые не должны были слышать, милорд.
– Я знаю, что вы будете молчать о них, – сказал он.
– А вы? – быстро спросил я.
Лорд гордо выпрямился и резко сказал мне:
– Отойдите, дайте мне пройти!
– Куда вы идете?
– За врачом! На ваши вопросы я отвечать больше не буду. Остановить Кэрфорда было нельзя, не наделав шума, а это я не мог допустить. Я был уверен, что он немедленно отправиться к Арлингтону, и каждое сказанное слово будет тут же доложено герцогу Йоркскому, а может быть, и королю, который, конечно, будет предупрежден против сына из;за нелепой фантазии, забравшейся в его юную голову.
С ледяным поклоном я пропустил Кэрфорда; он ответил мне тем же и вышел, оставив меня одного со спавшим тяжелым сном герцогом Монмутом. Я поднял его и уложил в постель, довольный, что некоторое время его беспокойный язык будет молчать. Однако его слова навели меня на новые мысли. Дело было поважнее войны с Голландией; тут, очевидно, был затронут вопрос о вероисповедании короля. Моя «тайна» начинала несколько проясняться.
Я удалился в свою каморку, около спальни герцога Монмута; мои нервы были разбиты, и спать мне не хотелось. Немного погодя, я вышел из дома и пошел прогуляться по городской стене, выходившей на море. Сильный ветер заглушал шум моих шагов, и я не замеченный прошел мимо трех лиц, стоявших на стене: это был сам король, направо от него стояла Барбара, а в третьей я узнал Луизу де Керуайль. Я прошел дальше по стене, к самому морю; оттуда я стал украдкой наблюдать за маленькой группой. Двое отошли, а третья фигура осталась на месте, облокотясь на парапет стены. Я невольно подошел ближе и, узнав Барбару, хотел пройти мимо, не желая навязывать ей свое общество; но выражение ее лица остановило меня.
– Что с вами, мисс Барбара? – воскликнул я.
– Ничего особенного, – смутившись, сказала она. – Только разговор короля иногда бывает слишком свободен для меня.
– Если я буду вам нужен, то я здесь, – сказал я под влиянием не столько ее слов, сколько испуганного взгляда ее больших глаз.
Она как будто колебалась с минуту, но затем, овладев собою, промолвила:
– Судьба вам всегда быть «здесь», Симон. Об этом Бетти Несрот не предсказывала.
– Может быть, это к лучшему для вас, – горячо сказал я. Не знаю, что ответила бы Барбара, но в это время раздался голос часового. Он окликнул подъезжавшую лодку, ему ответили с нее световым сигналом. Кто мог прибыть в замок? Мы не могли угадать: однако его, как видно, ждали: через минуту мимо нас торопливо пробежал Дарелл; с ним были граф д'Альбон и Дюпюи, слуга герцога Йоркского. Все были донельзя возбуждены и чрезвычайно торопились. Барбара в порыве женского любопытства забыла свои огорчения.
– Кто бы это мог быть? – воскликнула она, близко подходя ко мне и всматриваясь в темный силуэт приближавшегося судна.
– Конечно, тот, кого ожидает герцогиня Орлеанская, – заметил я.
Мы долго стояли рядом в молчаливом ожидании, затем все опять прошли мимо нас в отпертые для них ворота. Впереди шел Дюпюи с большим чемоданом, далее – еще двое;трое слуг с багажом. За ними шел Дарелл с невысоким полным господином. Дарелл заметил Барбару и поклонился ей, то же сделал и новоприбывший. Он остановился около нас и пристально смотрел на девушку, бросив любопытный взгляд и на меня, а затем обратился к Дареллу:
– Представьте меня, пожалуйста!
– Это – господин де Перренкур, – сказал Дарелл странно звенящим от волнения голосом, – состоящий на службе ее высочества герцогини. Эта дама – мисс Барбара Кинтон, фрейлина герцогини Йоркской, временно находящаяся при герцогине.
Они обменялись глубокими поклонами. Перренкур бесцеремонно рассматривал ее смелым взглядом.
– Надеюсь, мы познакомимся с вами ближе, – сказал он Барбаре и, не сводя с нее глаз, раскланялся еще раз, после чего пошел дальше.
Она смотрела ему вслед, забыв о моем присутствии.
Напоминать ей о себе я не стал и молча поторопился вслед за Дареллом и его спутником. Их шаги были еще слышны, но выступ скалы скрыл их из глаз. Я обогнул угол и ускорил шаги, сгорая желанием еще раз увидеть этого приезжего, которого ждали, несмотря на необычайный час, и который держался так высокомерно, хотя и был званием не выше меня. Обогнув угол, я должен был увидеть их, но в этот момент неожиданно попал в объятия Дарелла, преградившего мне дорогу.
– Куда это вы, Симон? – холодно спросил он, не опуская глаз под моим испытующим взглядом.
– Только в постель, милейший Дарелл. Позвольте мне пройти! – сказал я.
– Подождите минуту, успеете, – остановил он меня.
– Нет! – резко отозвался я, схватив его за руки.
Он стоял неподвижно, я напряг силы и отбросил бы его в сторону, но Дарелл закричал сердитым голосом:– По приказу короля никто не смеет проходить здесь!
Я отступил назад, но поверх его головы успел разглядеть двух мужчин, горячо обнимавших друг друга. Никого не было поблизости, и Дарелл крепко держал меня за руку. Тучи, скрывавшие луну, рассеялись, и я, напрягая зрение, видел, как те двое повернулись и пошли вместе. Дарелл, заметив мой пристальный взгляд, тоже стал смотреть на них.
– Это Кольбер приветствует де Перренкура, – дрожа от волнения, но стараясь быть спокойным, произнес он.
– О, конечно! – улыбнулся я. – Но откуда у Кольбера такая звезда?
Я хорошо видел королевскую звезду, ярко блестевшую при лунном свете.
Дарелл помолчал, а потом ответил:
– Король пожаловал ему сегодня вечером свою собственную звезду, в честь герцогини Орлеанской.
Действительно, у Кольбера была надета эта звезда на следующее утро, и он горячо поблагодарил за нее короля. Ему следовало бы поблагодарить за нее кого;нибудь более скромного. Если бы я не видел этой звезды на груди человека, обнимавшего де Перренкура, то едва ли увидел бы ее у Кольбера де Круасси – в этом я не сомневался.
XIIСТРАННАЯ ПОКОРНОСТЬ ГЕРЦОГА
…Действительно, этот де Перренкур был несколько странен. Ему мало было приехать поздней ночью, мало охранять свое свидание с Кольбером (чью звезду настойчиво указывал мне на другой день Дарелл) именем короля. Он вообще предпочитал мрак, и днем его можно было видеть только в апартаментах герцогини или тогда, когда она посещала короля. Другие придворные французского двора интересовались городом, придумывали разные прогулки в окрестностях с герцогиней и герцогом Монмутом. Из Лондона прибыли королева и герцогиня Йоркская, и стало еще веселее. Но ничто не предвещало де Перренкура – он не выходил из замка. Дня два мне совершенно не удавалось взглянуть на него, но затем, видя его довольно часто, я удивлялся все больше и больше. Перренкур далеко не страдал избытком скромности и держал себя в обществе короля совершенно непринужденно. Было ясно, что он пользовался особым доверием герцогини; когда все удалялись при ее разговорах о важных государственных делах с братом;королем, когда даже герцог Монмут не позволял себе оставаться, он преспокойно стоял за стулом герцогини, очевидно, не придавая никакого значения разрешению присутствовать при этом. Носились слухи, что он был опекуном своей кузины Луизы де Керуайль, и в этом был секрет внимательного отношения к нему короля, явно ухаживавшего за этой девушкой. Это удовлетворяло общее любопытство и делало бесполезными назойливые вопросы.
Однако я не особенно верил такому объяснению и допытывался иного. Например, какое дело было в таком случае герцогу Монмуту до этого де Перренкура? Очевидно дело было; он держал себя покорнейшим слугой этого француза. Это стало мне особенно ясно на третий вечер по приезде де Перренкура. Особое совещание продолжалось уже целые часы; все мы разгуливали взад и вперед пред закрытыми дверями, ничего не слыша, кроме долетавшего до нас иногда голоса герцогини, очевидно, волновавшейся или гневавшейся. Герцог, как всегда, был рад избежать скучных деловых разговоров, но, обидевшись за свое удаление, молча ходил взад и вперед. Я отошел в сторону и, усевшись в укромном уголке, погрузился в собственные мысли. Становилось поздно. Придворные кавалеры и дамы, истощив темы разговоров, мало;помалу разошлись кто ужинать, кто пить вино, кто просто спать. Было тихо; слышались только приглушенные голоса двух часовых на ступенях лестницы, ведшей на второй этаж. Я знал, что скоро надо идти и мне, так как двери лестницы запирались на ночь. Странной привилегией де Перренкура было и то, что он, единственный из свиты, был помещен вблизи царственных особ и занимал комнаты между апартаментами герцога Йоркского и герцогини. Сегодня долгое совещание происходило в кабинете короля, в глубине коридора.
На лестнице послышались шаги, голос Монмута произнес установленный пароль «Святой Денис», и в тусклом освещении коридора показался герцог под руку с Кэрфордом, который, казалось, в чем;то убеждал его. Монмут выдернул свою руку и громко воскликнул:
– Не хочу ничего слушать! Что мне слушать? Как король молится Пресвятой Деве?
– Молчите, ради Бога, молчите, ваше высочество! – умолял Кэрфорд.
– Он именно это и делает, не правда ли? И он, и Капеллан, и…
– Ради Бога, ваше высочество!
– И ваш милейший де Перренкур тоже, – и герцог громко и насмешливо рассмеялся при этом имени.
Я слышал слишком много и не знал, открыть ли свое присутствие или нет. Если бы герцог был один, я немедленно показался бы ему, но я не хотел, чтобы Кэрфорд знал, что я подслушал. С минуту я колебался, а затем, громко зевнув, потянулся, встал и умышленно вздрогнул при виде герцога.
– Симон! Как вы тут очутились? – спросил он.
– Я думал, что ваше высочество в кабинете короля, – ответил я, – и, дожидаясь вас, уснул на своем стуле.
Мое объяснение, видимо, удовлетворило герцога; Кэрфорд сдержанно молчал.
– Сегодня дело не в совещаниях, – рассмеялся Монмут. – Идите вниз, Симон, и ждите меня там! Мы с Кэрфордом сделаем визит фрейлинам герцогини Орлеанской и Йоркской.
Я видел, что он навеселе; Кэрфорд, пивший не меньше, делался от вина только еще мрачнее и хитрее. Ни их состояние, ни поздний час не подходили для визита, о котором говорил герцог, но сделать я ничего не мог и должен был спуститься вниз, где сел на ступень лестницы, скрытый высокой спинкой стула. Сначала все было тихо; потом наверху послышались взрыв смеха, быстрые шаги вниз по лестнице, и наконец мимо дверей пробежала женская фигура, вся в белом. Я узнал этот смех: это была Барбара Кинтон. За нею следовал герцог Монмут, пламенно упрашивая ее не быть жестокой, не бежать от него. Но где же был Кэрфорд? Он, вероятно, из скомности отстал от герцога, желавшего говорить с его невестой.
Я сидел за спинкой высокого стула и без зазрения совести подслушивал.
Сначала Барбара смеялась и отшучивалась, но герцог увлекался все больше и больше, делался все смелее и назойливее. В голосе Барбары звучала уже тревога, когда она стала просить его отпустить ее к герцогине, которой она могла быть нужна.
– Нет, я вас не отпущу, моя красавица, не могу отпустить вас! – возразил герцог Монмут.
– Мне необходимо идти, ваше высочество, – настаивала она. – Я позову лорда Кэрфорда, чтобы он убедил вас.
– Он не придет, – рассмеялся герцог, – а если бы и пришел, то будет на моей, а не на вашей стороне.
– Вам известно, что лорд Кэрфорд просил моей руки, – высокомерно и холодно сказала Барбара.
– Но он думает, что этой руке не повредит мой поцелуй. Вы не знаете, какого удобного мужа вы будете иметь, мисс Барбара!
Выглянув из;за стула, я видел, что мисс Кинтон стоит, прислонившись к стене, а напротив нее находится герцог Монмут, стараясь овладеть ее рукою, которую она настойчиво отнимает у него. Рассмеявшись, он придвинулся ближе. До меня донесся тихий шорох; я оглянулся и увидел на нижней ступеньке Кэрфорда; он посмотрел на эту пару и снова скрылся, но мне все же было видно очертание его фигуры. Герцог Монмут радостно вскрикнул; ему удалось схватить непокорную руку, и он осыпал ее страстными поцелуями.
– Не будьте глупы, моя красавица! – насмешливо сказал он. – Не отказывайтесь от своего счастья. Ведь я – сын короля.
Барбара стояла, как каменная, насколько можно было видеть при слабом освещении лестницы.
Герцог понизил голос и продолжал:
– И я могу стать королем. Такие ли вещи бывают на свете! Разве вы не хотели бы быть королевой?
– Дайте мне уйти! – послышался тихий голос Барбары.
– Хорошо, на сегодня я отпущу вас, моя прелесть, но, клянусь, не без поцелуя.
– Моя рука в вашей власти, ваше высочество, я не могу помешать вам, – с заметным испугом промолвила Барбара.
– Рука? Ну, нет! Теперь мне нужны губки! – дерзко воскликнул он, а затем, подойдя еще ближе, обнял стан девушки одной рукой, другою сжимая ее руку.
Мое терпение лопнуло, я больше не мог вынести свою роль и готов был броситься Барбаре на помощь, но в этот момент герцог внезапно замер на месте, не выпуская девушки. На лестнице послышались голоса. Я поспешил скрыться получше за своим стулом.
– Здесь пройти нельзя, – послышался голос Кэрфорда.
– Отойдите прочь! – последовал спокойный, повелительный ответ.
Кэрфорд на минуту колебался, но потом отступил в сторону, давая дорогу мужчине, спускавшемуся сверху и шедшему туда, где были герцог и Барбара.
Вверху лестницы, у нас над головами, слышались голоса и звуки шагов. Совещание в кабинете короля кончилось, и присутствовавшие на нем, обмениваясь приветствиями, расходились по своим комнатам. Я пристально смотрел на человека, так смело шедшего к герцогу; это был де Перренкур, придворный герцогини Орлеанской.
Герцог Монмут точно окаменел; мне было жаль, что я не мог рассмотреть его лица при слабом свете ламп. Кэрфорда было не слыхать не видать; Барбара стояла неподвижно, устремив взор на Перренкура. Тот стоял теперь против герцога. Молчание долго не прерывалось. Я ждал гневной вспышки герцога Монмута, выговора неосторожному и приказания не вмешиваться не в свое дело, произнесенного с обычной для него надменностью и горячностью. Однако с губ герцога не слетело ни слова, да и Перренкур продолжал молчать. Неслышными шагами осторожно подошел Кэрфорд и стал около него, но Перренкур все же молчал.
Покорно, точно повинуясь приказанию, которого ослушаться не смел, хотя и желал бы, герцог Монмут неохотно отнял свою руку, выпустил Барбару и отступил с дорога, не сводя взора с человека, помешавшего его забаве. Наконец де Перренкур заговорил резким, высокомерным тоном:
– Благодарю вас, герцог! Я был уверен, что вы сами увидите свою ошибку. Эта дама – не та, за кого вы ее приняли; это – мисс Барбара Кинтон. Я хочу поговорить с нею и прошу дать мне возможность к этому.
Сам король никогда не говорил со своим сыном таким тоном, герцог Йоркский не осмеливался на это, а де Перренкур не смягчил ни на йоту своего повелительного тона. Я ждал, что всегда несдержанный Монмут ударит его в ответ. Даже мне было обидно за такое обращение с моим господином, каково же было ему? Я слышал его порывистое дыхание – движение человека, старающегося сдержать себя.
Наконец герцог произнес голосом, дрожавшим от ярости: «Здесь, как и везде, вам стоит только приказать, чтобы вам повиновались! – и вдруг покорно склонил голову.
Эта странная покорность, по;видимому, не была оценена: де Перренкур не удостоил ответить; он только кивнул головою, очевидно, ожидая, чтобы его приказание было исполнено.
Кэрфорд подошел и предложил герцогу руку; тот принял ее; оба они низко поклонились де Перренкуру, повернулись и пошли из зала, причем герцог совсем прислонился к Кэрфорду, еле передвигая ноги. Когда они прошли в двух шагах от меня, я видел, что лицо Монмута было бледно от бешенства.
Я прижался ближе к стене; они прошли мимо. Остались лишь те двое, стоявшие у стены. Ни за какие блага мира я не двинулся бы теперь с места; мною овладело любопытство. Я припомнил все таинственное в этом человеке; мне вспомнилось поручение, подслушанное мною в Кэнтербери, и я решил слушать, не пропуская ни слова. Увы, это было напрасно. Да Перренкур говорил теперь, но так тихо, что ни одно слово не долетало до меня, ни один жест ничего не выдал, в противоположность горячности и громкому голосу герцога. Он говорил убедительно, но спокойно, настойчиво и вкрадчиво. Барбара слушала его спокойно, точно подчиняясь его тихому, ласковому голосу. Мне стоило большого труда усидеть на месте и не броситься на этого человека, которому чуть не до земли кланялся мой господин. Наконец до меня долетело несколько громких, умоляющих слов.
– Нет, нет! – возразила Барбара, – нет, оставьте меня!
– Скажите «нет еще», – промолвил тихо и ласково де Перренкур. – Итак, на сегодня, покойной ночи, прекрасная женщина! – Он взял руку девушки и поцеловал ее очень почтительно, низко кланяясь. Она пристально смотрела на его склоненную голову. – На сегодня до свидания, – повторил он с новым поклоном.
После этого он повернулся и пошел через зал все той же твердой, самоуверенной походкой. На последней ступени он оглянулся и еще раз поклонился девушке. На этот раз она ответила почтительным реверансом. Когда Перренкур скрылся из вида, она обеими руками закрыла лицо; до меня долетели сдержанное рыдание и заглушенные слова:
– Что мне делать?! Что мне делать?!
Я вышел из своей засады, где видел так много странных обстоятельств, и, держа шляпу в руке, подошел к мисс Кинтон, после чего сказал:
– Положитесь на своих друзей, мисс Барбара! Что другое может сделать женщина?
– Симон! – радостно вскрикнула она, протягивая мне руку. – Вы здесь?
– И, как всегда, весь к вашим услугам.
– Но разве вы здесь были? Откуда вы явились?
– Вот оттуда, из;за высокого стула, – указал я. – Я сидел там уже давно; его высочество приказал ждать его здесь, но, очевидно, забыл и свой приказ, и меня самого.
– Так что вы слышали, – тихо шепнула она.
– Все, что говорил герцог. Лорд Кэрфорд не произнес ни слова. Я уже хотел вмешаться в дело, но оно устроилось лучше. Вам есть за что поблагодарить де Перренкура.
– Вы слышали, что он говорил?
– Только несколько последних слов, – ответил я как будто с сожалением.
– И вы думаете, что мне надо быть благодарной ему? – слегка усмехнулась Барбара.
– Едва ли бы кто другой мог освободить вас таким образом от герцога. К тому же он был с вами крайне любезен.
– Любезен, да! – воскликнула девушка, опять закрыв руками лицо.
Я снова услышал сдержанное рыдание и счел долгом сказать:
– Успокойтесь! Герцог, конечно, – немалое лицо, но с вами не случится ничего дурного. Ваш отец поручил мне оберегать вас, и позвольте мне этим оправдать свое вмешательство.
– Я… я, право, очень рада, Симон. Но что мне делать? Зачем только я приехала сюда!
– Это – дело поправимое: стоит только уехать отсюда.
– Как могу я сделать это? – безнадежно промолвила Барбара.
– Герцогиня отпустит вас.
– Без позволения короля?
– А разве он не согласится? Герцогиня за вас попросит: ведь она очень добра.
– Нет, она за меня просить не станет, как не станет никто.
– Тогда надо уехать без позволения, если вы пожелаете.
– Ах, вы не знаете! – печально воскликнула Барбара, схватив мою руку и понизив голос до шепота. – Я боюсь, Симон! Я боюсь его! Что могу я сделать, как могу я сопротивляться? Со мной могут делать, что хотят. Если я плачу, надо мной смеются, если пытаюсь смеяться – это принимают за согласие. Что могу я сделать?
Я когда;то злорадно мечтал о том, что Барбара будет нуждаться в моей помощи; эта минута пришла, но – странно! – торжества она мне не принесла. Жалость сжимала мое сердце так сильно, что я едва мог проговорить:
– Вы хотите сказать, что мы можем сделать?
– Увы! Что можем поделать даже мы оба, Симон? – и она засмеялась сквозь слезы. – Я ничего не могу вам сказать, но вы знаете, Симон.
– Знаю, как нельзя лучше. Но герцогу не удастся поставить на своем.
– Герцогу? Если бы это был только герцог! Ах! – перебила сама себя девушка, тревожно всматриваясь в мое лицо, но я постарался придать ему невозмутимое выражение и насмешливо произнес:
– Он ведь очень послушен. Посмотрите, как де Перренкур отделал его и удалил ни с чем.
– Если бы я могла сказать вам то, что знают только король и двое;трое самых близких ему лиц!
– Как же узнали об этом вы?
– Да, узнала и я… – тихо сказала она.
– Можно узнать разными способами, – отозвался я: – может, кто;нибудь сообщит, а можно и самому доискаться. Конечно, обращение де Перренкура с герцогом было очень странно, а Кэрфорд убрался с его дороги, как будто этот Перренкур был сам король.
– Симон, – шепнула Барбара с выражением тревоги и страха, – молчите, ради Бога, молчите!
– Но ведь я сказал только «как будто» он был король. Скажите, почему Кольбер носит королевскую звезду? Не потому ли, что видели, как кто;то в такой звезде обнимал и целовал де Перренкура в ночь его приезда?
– Это были вы?
– Да, это был я. Скажите, о ком было послано известие в Лондон, под словами…
Она вцепилась в мою руку, не помня себя от страха.
– А теперь скажите, что говорил вам де Перренкур? Черт его возьми, он говорил слишком тихо, я ничего не расслышал.
– Я не могу сказать вам это, – вспыхнула она, выпустив мою руку.
– И все;таки я знаю. Если бы вы доверились мне!…
– Вы знаете, что я верю вам, Симон.
– И я выведу вас из этого положения, – горячо воскликнул я.
– Но как, как? Я боюсь, что тот, другой, де Перренкур – говорил мне то, что чувствовал всем сердцем.
– Можно и чувствовать всем сердцем, и все;таки ничего не добиться, – насмешливо заметил я.
– Да, для обыкновенных смертных, Симон.
– Так же, как и для…
– Тише! Вам будет плохо, если вас подслушают.
– Я не боюсь этого.
– Но я боюсь. Я – эгоистка, а мне нужна ваша защита.
– И вы будете пользоваться ею против герцога Монмута, и против…
– Будьте осторожны, ради Бога!
Но я не хотел быть осторожным, кровь бросилась мне в голову, и я громко и ясно
назвал де Перренкура тем именем, которое было известно лорду Кэрфорду и герцогу Монмуту, которое давало ему доступ на самые секретные совещания и все;таки заставляло его сидеть чуть ли не пленником в дуврском замке. Наконец я громко крикнул:
– Против герцога Монмута и, если будет нужно, против короля Франции!
Испуганная Барбара схватила меня за руку; я рассмеялся, но она украдкой указала мне через плечо. Оглянувшись, я увидел спускавшегося с лестницы человека, на груди которого ярко сверкала звезда. Это был Кольбер де Круасси. Он стоял на последней ступени, всматриваясь в полумрак зала.
– Кто здесь говорит о короле Франции? – подозрительно спросил он.
– Я, Симон Дэл, состоящий на службе у герцога Монмута. К вашим услугам! – отозвался я, подходя к нему и кланяясь.
– Что вы можете сказать о моем господине? – спросил он. На минуту я растерялся: слишком многое хотелось мне сказать относительно его величества, но все это было не для ушей его посла. Мой взгляд упал на звезду, сиявшую на его груди, я поклонился еще раз и, улыбаясь, произнес:
– Я заметил только, что милость, оказанная английским королем, пожаловавшим вам звезду со своей собственной груди, наверно, будет очень приятна его величеству королю Франции.
Де Круасси пристально смотрел на меня, но ему пришлось опустить свой взгляд пред моим, смело устремленным на его лицо. Молча, с маленьким поклоном он прошел дальше.
Как только он скрылся из вида, Барбара очутилась около меня, сияя веселой улыбкой.
– Симон, Симон! – сказала она. – Как я люблю вас за это!
Вслед затем она стала быстро подниматься по лестнице, легкая, как видение, в своей белой одежде.
Мое сердце билось от волнения и голова шла кругом от множества разнообразных дум. Я с удовольствием вспомнил о постели и немедленно отправился к себе.
«И все;таки завтра мы поговорим с господином де Перрен;куром!» – думал я, засыпая.
XIIIЯД ЛЮБОПЫТСТВА
На следующее утро мое воображение утихло. Я проснулся в очень дурном настроении. Затруднение было значительно и могло вызвать много неприятностей. Мне сразу стало противно все окружающее. До сих пор, храня воспоминание о своей неудачной любви, я обращал мало внимания на интриги придворных; теперь же все это изменилось. Я не мог изгнать из своих мыслей молодую девушку, попавшую в этот омут и ждавшую моей помощи и защиты. Ее приносили в жертву своим целям сначала как приманку, чтобы отвлечь герцога Монмута от честолюбивых целей, сделав их известными герцогу Йоркскому и его креатуре – Кэрфорду. Если теперь дело изменилось, то лучше для Барбары все же не стало. Этому де Перренкуру (я мысленно злобно рассмеялся при этом имени) король не мог ни в чем отказать и не задумавшись отдал бы ему Барбару, если бы тому вздумалось пожелать этого. Король был теперь душа в душу с де Перренкуром, его сын не осмеливался противоречить ему. Хотя галантные французы считали нас, англичан, грубыми и невежественными, но настолько мы знали, что сердце короля обладает преимуществами, против которых бессилен парламент. Теперь эта великая истина стояла предо мной во всей своей отвратительной наготе.
Я сел на своей постели, думая, что «небо найдет свой путь», раз дьявол сумел хорошо найти его. Мне вспомнился Финеас Тэт со своей проповедью.
Джон, квартировавший в городе, пришел на целый час ранее обыкновенного, но увидел меня уже вставшим и одетым, готовым действовать и способным на все. Я мало пользовался его услугами в последнее время, стараясь по возможности поскорее избавиться от его мрачной физиономии. Однако сегодня я был настроен к нему благосклоннее и обошелся с ним ласковее обыкновенного. Но он подошел ко мне и угрюмо сказал:
– Та женщина, что приезжала к вам на квартиру в Лондоне, в настоящее время находится здесь, в Дувре. Она просит вас молчать об этом и скорее прийти к ней. Я могу проводить вас.
Я слушал с удивлением. Я ведь поставил «конец»под этой главой своей жизни. Что еще готовила мне судьба? Притом странно было видеть Джона в роли Меркурия.
– Она в Дувре? Зачем? – спокойно на вид спросил я.
– Не сомневаюсь, что для греха, – решительно ответил Джон.
– И все;таки ты проводишь меня к ней? – улыбаясь, спросил я.
– Провожу, – кисло заявил он.
– Я не пойду.
– Дело касается вас, – сказал он, – но может касаться других.
Было рано; я знал, что при дворе еще часа два никто не шелохнется, а потому мог пойти и успел бы вернуться. Меня влекли любопытство и отголосок старого чувства. Через десять минут я шел за Джоном по берегу, а затем по узкой улице, спускавшейся изгибами к морю. Джон шел быстро, без колебаний, пока мы не остановились пред одним из домов.
– Она здесь, – сказал Джон, указывая на дверь с гримасой отвращения.
Внутри дома раздавался веселый голос Нелл: она громко пела. Мое сердце забилось, и я был готов вернуться, но она увидала нас и сама распахнула настежь двери.
Она жила внизу, и, следуя ее пригласительному жесту, я вошел в маленькую комнату. Теперь в Дувре трудно было найти помещение, и комната, судя по тщательно постланной постели, служила ей гостиной и вместе спальней. Не замечая, куда девался Джон, я, смущенный и взволнованный, сел на стул.
– Что привело вас сюда? – неожиданно для самого себя спросил я, глядя на Нелл, стоявшую предо мною и слегка покачивавшуюся на каблуках.
– Как и вас, Симон, – дело, а если хотите знать больше – приглашение короля. Это огорчает вас, Симон?
– Ничуть!
– Немножко? Ну, немножко, Симон? Будьте довольны: король пригласил меня, но у меня не был. И вот мое дело состоит в решении вопроса: почему он не пришел ко мне? Я подозреваю некоторые вещи, но мои глаза, как они ни велики, не могут видеть сквозь стены замка, а ноги, как они ни малы, не могут переступить его порог. Однако я знаю кое;что. Например, что француженка здесь. Какова она с вида?
– Насколько я рассмотрел, она очень красива.
– А у вас зоркий глаз, Симон. Она останется здесь долго?
– Герцогиня пробудет здесь дней десять.
– И француженка будет с нею?
– Этого я не знаю.
– Не знаю и я, – промолвила Нелл, после чего помолчала с минуту и вдруг резко добавила: – Вы не любите Кэрфорда?
– Не понимаю вашего вопроса. Что Кэрфорду до француженки?
– Думаю, что вы можете узнать это. Любовь проницательна, не правда ли? Да, если хотите знать, мне немного досадно, что вы снова готовы влюбиться. Но это между прочим… Симон, я не люблю этой француженки.
В прежнее время Нелл снова овладела бы мною, теперь же мне было только как;то сострадательно жаль ее. Прежнее чувство страсти не зажигалось во мне. Но об этом надо было молчать – она только бы рассмеялась в ответ. Однако мне казалось, что ей обидно мое равнодушие: женщина не может спокойно терять поклонника, как бы мало ни ценила его раньше. Впрочем, это – общечеловеческое свойство: мужчины, как и женщины, делают то же.
– Но, по крайней мере, мы;то – друзья, Симон? – рассмеялась Нелл. – И, по крайней мере, мы – протестанты, – она снова засмеялась, – и оба мы ненавидим французов. Я, по крайней мере, не выношу их…
– Но что можем мы сделать?
Она подошла ближе ко мне и, осторожно оглянувшись кругом, шепнула:
– Вчера ночью у меня был посетитель, который меня не особенно любит. Это, однако, ничего не значит: мы теперь попали в один мешок. Это был герцог Букингэмский.
– Но, говорят, он помирился с лордом Арлингтоном?
– Да, как мирятся кошка с собакой, когда велит хозяин. Герцог Букингэмский подозревает, что теперь дело идет о гораздо большем, чем война с Голландией. Собственно, я не люблю войны – она поглощает слишком много королевских денег.
– Это делает, по слухам, и не одна война, – заметил я.
– Тсс… Так теперь идут переговоры не только о войне?
– Не нужно быть герцогом или министром, чтобы угадать о чем.
– А, подозреваете и вы? О религии короля? – шепнула Нелл.
Я утвердительно кивнул головой; это было мне известно.
А что же еще знает герцог Букингэмский? – спросил я.
– То, что король слушает иногда женские советы, – улыбнулась красавица.
– Удивительная проницательность! – усмехнулся я. – Может быть, ему открыли это вы?
– Нет, он знал это еще до меня. Так что если король станет католиком, то будет еще лучшим в обществе католички. А эта де Керуайль (так, кажется, зовут ее?) – ярая католичка. Она предана своей вере не меньше, чем я – королю. Не хмурьтесь, Симон! Итак, французский король послал из Кале…
– А, из Кале? Это герцог сказал вам? – улыбнулся я, видя, что доверие герцога к своей союзнице не безгранично: он должен был знать де Перренкура в Париже.
– Да, он сказал мне все. Французский король прислал сказать из Кале, что потеря Луизы де Керуайль лишит его двор лучшей красавицы, а герцогиня Орлеанская уверяет, что не отдаст самой красивой из своих фрейлин. Однако она нашла, кем заменить ее, и король Франции, увидев ее портрет, думает, что это возможно. В общем, наш король чувствует, что не будет хорошим католиком без Луизы Керуайль, а король Франции желает во что бы то ни стало получить для себя другую красавицу… Ее имя не вертится у вас на языке, Симон?
– Я знаю, про кого вы говорите, – ответил я, – так как мои наблюдения привели к тому же выводу. – Но что думает об этом герцог Букингэмский?
– Он – протестант, как мы с вами.
– Но ведь помешать он ничему не может?
– Нет, он может помешать королю Франции настоять на своем, а для этого ему нужны некоторые вещи.
– И он дал вам поручение ко мне?
– Нет, я сама сказала ему, что знаю человека, который подойдет для его цели; ему нужны четыре вещи: сердце, голова, рука и, может быть, шпага.
– Это есть у всех.
– Сердце должно быть верным, голова – умной, рука – твердой, а шпага – готовой. За хорошей наградой дело, по его словам, не постоит. Вы подумаете об этом, Симон?
– Я? Нет. Но, может быть, попробую…
– Вы очень милы, Симон. А портрет, показанный королю Франции, очень красив, не правда ли?
– Но я не люблю ее, клянусь честью?
– Я клянусь, что вы ее полюбите.
– Вы хотите остановить меня таким пророчеством?
– Ну, мне все равно, кого вы любите, – сказала Нелл и рассмеялась. – Зачем женщины так лгут? Нет, мне не все равно, не все равно настолько, что я желала бы…
– Помешать мне?
– Нет, только ударить вас, Симон!
– Это не трудно сделать; если вы могли разбить сердце – ударить гораздо легче, – сказал я, подставляя свою щеку для удара.
– Вы могли бы отплатить мне – мое лицо в вашем распоряжении. Я не могу ударить того, кто не даст мне сдачи, – и Нелл рассмеялась со всей своей прежней веселостью.
Если бы мы встретились раньше и она сказала мне это, я конечно, согласился бы, – она была так обольстительно хороша! Но теперь обстоятельства были иные, и я только вздохнул, а затем произнес:
– Я слишком любил вас когда;то, чтобы поцеловать теперь.
– Вы иногда бываете странны, Симон! – вздохнула Нелл.– Я бы так же поцеловала того, кого любила, как и всякого другого.
– Или ударили бы его по лицу?
– Если бы я не дорожила поцелуем, то и не ударила бы. Куда вы, Симон?
– Пора идти, ведь у меня есть служба.
– Я тоже предлагала вам ее, и что вы с нею сделали?
– Разве это все еще не прощено мне?
– Все прощено и все забыто. Симон, почти все…
В это время до нас донеслись звуки, весьма странные в доме, где жила Нелл. Они доносились из верхнего этажа: гнусливый голос нараспев читал псалмы. Я приподнял руку, прислушиваясь, Нелл весело рассмеялась:
– Шут с ним! Да, это – он; он твердо намерен обратить меня на путь истины. Этот дурень забавляет меня.
– Финеас Тэт? – воскликнул я, узнав голос чудака.
– А вы этого не знали? Между тем другой болван, ваш слуга, все время с ним. Они только что сидели часа два, запершись вдвоем.
– За пением псалмов?
– Как всегда. Впрочем, иногда они молчат.
– Он читает вам свои проповеди? – Немножно. Когда мы встречаемся, он бросает мне проклятие и обещает благословение; больше ничего.
– Из;за этого не стоило приезжать в Дувр.
– Вы приехали когда;то и дальше ради моего общества.
Это было верно, но ничего не объясняло мне по поводу Финеаса Тэта. Что привело его сюда? Не пронюхал ли он чего;нибудь и не явился ли защищать свою веру?
Я вышел из комнаты в коридор, а Нелл, улыбаясь, стояла на пороге двери. Я больше ничего не спрашивал, не ставил никаких условий, зная, что герцог Букингэмский не может явно вмешиваться в такие дела и что все предоставлено мне, моему сердцу, голове, руке и шпаге с богатой перспективой впереди, если мне удастся довести дело до конца. Я подождал с минуту, думая, что Финеас Тэт, услышав мой голос, выйдет ко мне, но он не появлялся. Нелл кивнула мне, я откланялся и вышел, направив свои шаги к замку. Теперь весь двор был уже на ногах, и для меня самого, столько же как для нового поручения, только что полученного мною, мне следовало быть на своем посту.
Не успел я отойти нескольких шагов, как услышал позади себя тяжелое дыхание и сопение. Эти звуки издавал Джон Велл, догонявший меня с большой корзиной в руках. Я совершенно не жаждал его общества, но меня привлекала его корзина. Мои запасы съестных припасов и вина пришли к концу, а для того, чтобы разузнать то, что мне было, необходимо, не лишне было иметь в запасе чем угостить нужного человека, а тем более бутылку;другую хорошего вина, которое, как известно, обладает свойством развязывать языки.
– Что там у тебя такое? – спросил я, дождавшись, чтобы Джон догнал меня.
Он объяснил, что делал покупки в городе.
Я похвалил его за усердие, а затем спросил:
– А ты был у своего приятеля Финеаса Тэта?
Мой слуга сразу изменился в лице, побледнел, и бутылки зазвенели в его корзинке – так задрожали у него руки, хотя я спросил довольно ласково. Наконец он заговорил:
– Я? Я видел его раз или два, не больше, с тех пор как узнал, что он здесь. Я думал, что вы не желаете, чтобы я виделся с ним.
– Можешь видеться с ним, сколько тебе угодно, лишь бы я не видел его, – небрежно ответил я, наблюдая украдкой за своим почтенным слугою.
Его волнение показалось мне странным. Если Финеас явился только затем, чтобы обратить на путь истины Нелл Гвинт, с какой стати было бы Джону бледнеть, как полотно?
Мы пришли в замок, и я отпустил его, поручив доставить в целости его ношу на мою квартиру. Затем я отправился в апартаменты герцога Монмута, задавая себе вопрос, в каком настроении найду его после вчерашних приключений. Он ведь и не подозревал, что я был свидетелем всего, что произошло.
Когда я вошел в его комнату, герцог сидел в кресле, а около него стоял Кэрфорд. Лицо Монмута было мрачно и расстроено; Кэрфорд смотрел спокойно и сочувственно. Они горячо говорили о чем;то, но замолчали оба, как только я вошел; я предложил герцогу свои услуги.
– Сегодня утром вы мне не нужны, Симон. Я занят с лордом Кэрфордом.
Я откланялся и вышел. Оказалось, что сегодня в замке все были заняты. Я поминутно наталкивался на пары, занятые горячей беседой. При моем приближении наступало мгновенное молчание; из вежливости произносили несколько слов и, видимо, терпеливо ждали ухода лишнего человека, чтобы возобновить прерванный разговор. Король, как я слышал, сидел в своем кабинете с герцогиней Орлеанской и герцогом Йоркским, но де Перренкура там не было.
На пространстве сотни футов, на городской стене, между двумя часовыми, виднелась одинокая фигура, задумчиво смотревшая вдаль на море. Я тотчас же узнал в ней Перренкура и почувствовал сильнейшее желание поговорить с ним. Но как было миновать часовых? Их присутствие показывало, что де Перренкур желал быть один. Я подошел к одному из часовых и хотел пройти, но он загородил мне дорогу.
– Я нахожусь на службе у его высочества, герцога Монмута, – заявил я.
– Хоть у самого дьявола. Здесь не пройдет никто без королевского приказа.
– А не может ли его изображение заменить его приказ? – спросил я, опуская монету в его руку. – У меня есть поручение от его высочества к французскому джентльмену, притом секретное. Черт побери, отцы не всегда знают о делах своих сыновей.
– Как и сыновья – о делах своих отцов, – усмехнулся солдат. – Ступайте скорее и, если услышите мой свист, бегите живее, это будет значить, что идет мой офицер.
Итак, я очутился в запретном месте наедине с де Перрен;куром. Приняв беззаботный вид, я смело пошел мимо него. Услышав шаги, он вздрогнул, оглянулся и спросил:
– Что вам угодно?
Он мог немедленно удалить меня своею властью или по приказу короля, но если он не сделал этого, то надо было пользоваться случаем.
– То же, что и вам, – ответил я, – а именно подышать свежим воздухом и полюбоваться морем.
Он слегка нахмурился, но я не дал ему времени заговорить.
– Часовой сказал мне, что сюда пройти нельзя, но ведь короля здесь нет?
– Как же вы прошли тогда? – спросил француз, не обращая внимания на мой вопрос.
– Очень просто, – ответил я, – я солгал, сказав, что имею поручение к вам от герцога Монмута, и чудак поверил мне. Ну, мы, придворные, должны стоять друг за друга. Не правда ли, вы не выдадите меня? Даете мне слово?
– Нет, я вас не выдам, – слегка улыбнулся де Перренкур. – Вы хорошо говорите по;французски.
– Так говорил мне и месье де Фонтелль, которого я встретил в Кэнтербери. Не знаете ли вы его?
На этот раз он не выдал себя, чем я был доволен.
– Очень хорошо: его друзья – и мои также, – ответил он, протягивая мне руку.
Я дружески пожал ее и улыбнулся.
– Собственно, я не заслуживаю этого. Я и месье де Фонтелль почти поссорились.
– По какому же поводу?
– По пустякам.
– Все;таки скажите мне.
– Если позволите, я лучше умолчу об этом.
– Я хочу знать и приказ… прошу об этом.
Мой пристальный взгляд остановил слово «приказываю», чуть не сорвавшееся с уст моего собеседника. Клянусь Богом, он покраснел. Теперь я иногда рассказываю своим детям, как заставил покраснеть его, а это, право, было делом нелегким. Но его смущение было мимолетно, и мне в свою очередь пришлось опустить глаза под его холодным взглядом, но на его вопрос о моем имени я смело ответил: «Симон Дэл».
– Я слышал ваше имя, – сказал он, а потом отвернулся и стал опять смотреть на море.
Если бы он был в своем настоящем виде (если можно так выразиться), то это значило бы, что он отпустил меня, и я должен был бы уйти. Но для простого придворного, де Перренкура, его поведение было только невежливо, и я решил отплатить ему за него.
– Правду ли говорят, – спросил я, подойдя к нему ближе, – что французский король теперь находится в Кале?
– Думаю, что правда, – ответил он.
– Мне очень хотелось бы, чтобы он приехал сюда! – воскликнул я. – Я страстно желаю видеть его. Говорят, что он – очень красивый малый, только низок ростом.
Де Перренкур не обернулся ко мне, но я видел сбоку его вспыхнувшую щеку. Я слышал от герцога Монмута, что заметить его маленький рост было величайшим преступлением в глазах короля Людовика.
– Какого роста король, – допрашивал я. – Он выше вас?
Де Перренкур молчал. Правду сказать, я начал чувствовать себя плохо. В Дуврском замке были крепкие подземелья, а мне нужна была моя свобода на эти дни.
– Ведь о королях говорят столько глупостей, и крайне часто про них говорят ложь, – простодушным тоном продолжал я.
Теперь он обернулся ко мне и сказал:
– В этом вы правы: король Франции среднего роста, он приблизительно с меня ростом.
Я, ей Богу, никак не мог сдержать себя. Правда, я ничего не сказал, но мои глаза ясно выражали: «Но ведь ты;то настоящий коротышка!» Он, очевидно, понял этот язык моих глаз и вспыхнул снова.
– Так я и думал, – спокойно сказал я и с поклоном пошел дальше.
Но на беду мне пришлось пожинать плоды своей смелости. Еще минута – и я скрылся бы из вида, но в это время кто;то прошел мимо часового, отдавшего ему честь. Это был сам король. Скрыться было невозможно. Он шел прямо ко мне. Издали приветливо поклонившись на легкий привет де Перренкура, его величество строго спросил меня:
– Как вы прошли сюда, мистер Дэл? Часовой говорит, что сообщил вам о моем приказании, и вы все;таки настояли на своем.
Де Перренкур был, по;видимому, очень рад: он стоял и улыбался. Я не находил, что сказать: повтори я свою выдумку о поручении герцога – и взбешенный француз, конечно, выдал бы меня с головою. Наконец я пролепетал:
– Месье де Перренкур был здесь так одинок, ваше величество!
– Немножно одиночества иногда не мешает, – сказал король, а затем, вынув из кармана записную книжку и написав записку, подал мне вырванный листок, промолвив: читайте!
Я прочел:
« Симон Дэл должен быть под арестом у себя в комнате в течение двадцати четырех часов и не может выйти иначе, как по особому приказу короля».
Я сделал кислую мину.
– А если я буду нужен герцогу Монмуту? – начал было я.
– Он обойдется без вас, мистер Дэл, – перебил король. – Месье де Перренкур, позвольте мне вашу руку!
Они под руку пошли дальше, оставив меня проклинать свое любопытство, вовлекшее меня в такую неприятность.
«А еще герцог Букингэмский считает меня «умной головою!» – корил я сам себя, направляясь к башне, где жил герцог Монмут и где была моя каморка.
Действительно, я разыграл настоящего дурака. Те двадцать четыре часа, в продолжение которых мне предстояло сидеть под арестом, вероятно, дали бы мне богатый материал для наблюдений, теперь же я не мог ничего поделать. По крайней мере, мне следовало послать известие в город, чтобы там не рассчитывали пока на мою помощь. Придя к себе, я громко позвал Джона. Было немного больше полудня, но моего слуги нигде не было. Когда я хотел выйти из своей комнаты, то у ее дверей нашел не Джона, а часового.
– Что ты здесь делаешь? – спросил я.
– Стерегу вас, – усмехнулся он.
Должно быть, король очень дорожил тем, чтобы я исполнил его приказ, если так поторопился принять свои меры: я не особенно был расположен к послушанию и, в сущности, был рад, что он поставил около меня часового, а не взял с меня честного слова. Не ручаюсь за то, что я выдержал бы такое испытание.
Однако где же был Джон? Как мне послать известие в город? В порыве досады я кинулся на постель. Через несколько минут отворилась дверь, и вошел Роберт, слуга Дарелла.
– Мой господин просит вас отужинать с ним сегодня вечером, – сказал он.
– Поблагодарите его от меня, – отозвался я, – но вот тот там, у дверей, скажет вам, что по приказу короля я должен ужинать один. Я сижу под арестом, Роберт.
– Мой господин будет очень огорчен этим, – вежливо сказал слуга, – тем более, что он хотел просить вас принести с собою вина, в котором у него недостаток, а между тем у него сегодня будут гости.
– А, приглашенные? А почему мистер Дарелл знал, что у меня есть вино?
– Об этом сообщил мне Джон; притом он выказал предположение, что вы охотно поделитесь с моим господином.
– Разумеется, я очень рад. Не знаете ли, где эта каналья?
– Я видел, как он ушел из замка час тому назад; тогда;то он мне и сказал про вино.
– Черт его побери! Он мне нужен. Хорошо, возьмите вино; у нас сегодня припасено шесть бутылок.
– Здесь французское и испанское вино. Которое позволите взять?
– Ради Бога, французское! Мне его не надо: довольно с меня Франции на сегодня. Постойте, кажется, мистер Дарелл любил испанское?
– Да, но его гости, наверное, предпочтут французское.
– А кто у него будет?
Роберт улыбнулся с нескрываемой гордостью.
– Я думал, что Джон сказал вам, – ответствовал он. – Сегодня у моего господина пожелал ужинать король. – Тогда для меня не нужно извинений: король лучше всех знает, почему я не могу прийти.
Роберт взял бутылки и, усмехаясь, вышел из комнаты.
Оставшись один, я снова стал проклинать свое любопытство и в этом приятном занятии провел весь остаток дня.
***
Конец 1 части
Приятель фаворитки, 6-11 глава
© Copyright: Вячеслав Толстов, 2023
Свидетельство о публикации №223060600684
Свидетельство о публикации №223060600684
Рецензии