Глава четвёртая. Торжественное собрание

ЛИХОЛЕТЬЕ.Книга третья.
Глава четвёртая. Торжественное собрание.

 Торжественное собрание трудового коллектива комбината началось в Доме культуры в точно назначенное время, в шесть часов вечера. Сергей явился сюда за полчаса до начала. В вестибюле было уже немало народа, людно было в фойе, на балконах, немало было людей в зрительном зале. И конечно же, в буфете. Он видел это через раскрытые его двери.
 Едва лишь он снял куртку, да кепи, отдал всё это гардеробщице и получил блестящий, тяжеловатый металлический номерок овальной формы, с цифрами и дырочкой на боку, сунул его в карман, как к нему подскочил Жирков:
 - Серёга, ты в зале будешь сидеть или же со мной в радиорубку?
 - Вначале, я в зале побуду, а потом уже, как надоест, то я к тебе и загляну.
 - Ну давай, а то одному мне там скучновато.
 - Анекдоты травить нам с тобой времени не будет...
 - Это-то точно. Ну, я жду!..
 Сергей не любил, когда им кто-то командуют. Или же мешает. Любил он работать один. Да и лишних вопросов-расспросов тоже. А у Жиркова была такая манера-слабость всё разузнать про всех. Так что трёхдневное отсутствие Сергея на рабочем месте как-то прошло мимо него и сильно его занимало.
 Это Сергей чувствовал по его взгляду и по какой-то слащавой улыбке. Но расспросов Сергей не боялся, просто не терпел. Он мог его резко, при случае, осадить в любой момент.
 В радиорубке его прельщало то, что Жирков вел запись с микрофона, установленного в зале, прямо на сцене, перед выступающими. И все речи, а также вопросы из зала, были там хорошо слышны. К тому же, более чётко, если бы Сергей находился в зале среди участников торжества.
 В радиорубке стоял в уголку небольшой свободный столик, на котором было более удобно Сергею писать, чем на коленке в зале. Это и прельщало его в предложенном Жирковым варианте.
 Сергей здорово научился писать быстро, почти что, как стенографист. А уже дома, после какого-то важного события, используя вот эти свои не слишком чёткие записи, он делал уже окончательный материал для газеты. О диктофонах тогда никто и слыхом не слыхал. Это, казалось, просто фантастикой.
 А сейчас, в фойе Дома культуры, он едва успевал здороваться с теми, кого он ещё не видел сегодня днём. У всех было до него дело. Многие днём работали, а сейчас они, вместе со всеми, радовались празднику. У всех было праздничное настроение.
 Сергей любил этот Дом культуры. Вступление его в строй было целым эпохальным событиям в культурной и общественной жизни Крутого Яра. Настоящей он был, для его жителей, роскошью, Дворцом не только культуры, но и невиданной красоты и эстетики чудом архитектуры.
 Строился он очень долго. Более пяти лет и был долгожданным. Так что его открытие Сергей помнит очень хорошо. Это случилось в тысяча девятьсот шестидесятом году.
Сергею тогда было около четырнадцати лет. Сам не знает сейчас, каким образом, проскочил он тогда сюда через подвал под сценой и оказался в ложе за спинами поселкового и заводского начальства.
 Стоя за ними в изумительно красивой ложе, с бархатными занавесами и отделкой малинового цвета, почти впритык к сцене, чуть над ней, где с удивлением рассматривал вблизи выступающих на ней артистов, которых он раньше видел лишь только по телевизору. Особенно, его поразил цыганский танцевальный ансамбль.
 И вот сейчас, войдя в этот большой зрительный зал, где, казалось бы, всё ему давно знакомо, он снова залюбовался длинными рядами стульев, обитых тем же бархатом, но голубоватого цвета.
 Он не переставал удивляться красотой тяжёлого занавеса, восхищаться хрустальным сиянием огромной люстры под потолком и точно такими же бра на стенах.
 Не менее притягательна была его глазу роспись потолка, где талантливо и ненавязчиво изображались люди труда в процессе работы. До сих пор Сергей сожалеет о том, что в колонном зале, при входе в зрительный зал, по безалаберности местных отдыхающих под Новый год, несколько лет назад, здесь загорелась ёлка и пришлось потом на закопчённом потолке забелить имевшуюся там ещё одну прекрасную роспись.
 Где была изображена молодая женщина с ребёнком на руках и сильный мужчина, а вокруг них витали голуби, парящие в бездонном небе прозрачной синевы. И здесь, на вогнутом потолке, крупно по голубому небу, белый след от летящего самолёта, которым он написал слово МИР!
 Это было славное место для отдыха молодёжи. Для местных балов-карнавалов и танцев, где юность Крутого Яра знакомилась и влюблялась. Здесь и сам Сергей танцевал и влюблялся, провёл свою счастливую молодость. Он, в этом колонном зале в юности, переносился в своём воображении из века двадцатого в девятнадцатый, во времена Ленских и Онегиных, Татьян и Ольг, Печориных и Грушницких.   
 И вот сейчас, Сергей, было уже совсем собрался вернуться из зрительного зала в колонный, затем в фойе, чтобы пройтись по нему и полюбоваться там на себя в больших прямоугольных зеркалах, что во всю стену, но что-то его задерживало здесь. Потом ему ещё хотелось заглянуть в буфет, купить там что-то вкусненькое. Мороженое, например. В Доме культуры было жарко. Ему ещё нужно было подняться на второй этаж, на балкон зрительного зала, чтобы там ещё полнее почувствовать атмосферу сегодняшнего праздника.
 Но только он направился к дверям, как тут к нему, навстречу, едва протискиваясь среди множество народа, заспешил Яков Константинович Строгов:         
 - С праздником, Сергей Семёнович! Я всё собирался к вам в редакцию забежать, да вот времени не было. Не сочтите за труд, возьмите мою заметочку...
 И он вытащил из папки красного цвета несколько листков мелко исписанной бумаги. Был Строгов в костюме дорогого сукна, с блёстками, в чёрном, в крапинку, галстуке, не плотно охватывающем его толстую шею. Галстук несколько свалился у него в сторону, да и сам костюм сидел неаккуратно. В целом, всё на нём всегда выглядело как-то мешковато и помято.
 Видимо, он очень спешил и потому заметно волновался, вспотел, вытирая носовым платком лицо и шею. Сергей, сочувственно, ему заметил:
 - Ну, что вы, Яков Константинович, какой труд. Это очень даже приятно. Пишите, почаще, чем шире у нас рабкоровский актив, тем газете лучше.
 - Ну, тогда, извините, мне ещё немного подготовиться надо к выступлению...
 И Строгов тут же поспешил в зрительный зал, поближе к сцене.
 К нему у Сергея было какое-то самое непонятное отношение. Двоякое. С одной стороны, он ему нравился за его работоспособность и чёткость в выполнении просьб-заданий редакции, активность, но с другой стороны, в нём было что-то такое, что его настораживало. Но что, конкретно, Сергей этого ещё не мог понять.
 Очень активно сотрудничал Строгов с газетой предприятия, писал острые злободневные, порой очень, критические материалы, что не придерёшься. Всё так. Любил и умел выступать на любых собраниях и активах. Вот и сегодня готовится выступать.Иногда выступал с места, задавая каверзные, трудные вопросы.
 Причём всегда по делу и по существу, по любому вопросу. Слушать его было интересно, говорил он немного картавя, но грамотно, громко и резко, с ядовитой иронией, вызывая смех слушателей.
 Всё было бы хорошо, но слишком уж он как-то зло и безжалостно высказывался в отношении критикуемых. Особенно, непримирим он был к высшему начальству. В том числе, и и партийному.
 Простым рабочим это нравилось. Может быть, именно, это в нём и не нравилось Сергею? Его напор и безжалостность к людям, пусть и в справедливой критике.
 Да, но ведь она, казалась бы, вполне справедливой и по делу? Почему же, она тогда не нравилась ему? Может быть, самому ему было жаль нарушителей и нерадивых? 
 Но нет! Конечно же, нет! Ведь и сам Сергей никогда не проходил мимо недостатков, называя их и виновных своими именами. Не жалея жёсткого сарказма. Но здесь-то было что-то иное?
 Что-то было в той критике, и в нём самом, такое, что настораживало его. Может быть, ему не нравился его цепкий, какой-то даже недобрый оценивающий взгляд, вечное его недовольство окружающими его людьми и порядками, желание всё и всех высмеять и найти везде недостатки, даже в хорошем и нужном деле? Его желание не поддержать, а высмеять  это хорошее!
 Но то, что он сам лично, организовывал и проводил, расхваливал до небес. Хорошим сочным языком и С яркими красками. Не жалея лестных слов для участников этих своих мероприятий. И это тоже людям нравилось. Сергею это тоже нравилось, но слишком, уж казалось, чрезмерным, приторным. В то же время, это была и правда.
 - Может быть, мне не нравится в нём столь явное желание выделиться,- думалось порой Сергею,- любым путём и заявить о себе? Продвинуться по служебной деятельности и сделать карьеру?
 Но в этом нет тоже ничего предосудительного. Только бы всё шло на пользу делу. Но дела в его цехе пока идут ни шатко, ни валко. Может его активность принесёт в дальнейшем пользу коллективу цеха? Не зря же он так заинтересованно расписывает каждый его успех, но причину каждой неудачи видит только вне цеха. Вот это плохо. Не замалчивание ли это внутрицеховых недостатков?   
 Всё может быть. Что же тогда ещё не нравилось в нём Сергею? Трудно сказать. Он сам этого ещё не понял, только лишь чувствовал какую-то необъяснимую антипатию. Какая-то в нём была ненатуральность и Сергея это настораживало, как и его избыточная активность? 
 Хотя, и в сверх активности тоже ничего плохого нет. Но Сергей не любил карьеристов. И он ему показался таким же. Но Сергей мог ошибаться и это он понимал. Потому и не спешил делать выводы.   
 Работал Строгов сегодня мастером на цементных силоссах. Неплохо работал. Не раз Сергей его видел и с домиком в руках. А рядом рабочих никого нет. Удивился и спросил:
 - Яков Константинович, а где же ваши рабочие?
 Он ничего не ответил и молча продолжал работать, зло глянув на него и разбивая слежавшиеся глыбы цемента, время от времени, вытирая с лица пот, вытекающий из под каски.
 Погода была жаркая. Сергей понял, что ему сейчас не до него и, не дождавшись ответа, повернулся и ушёл. Но такое отношение к себе и газете он расценил, как неуважение. И этот его взгляд ему не забывался.
 Рабочие же его в цехе уважали, начальство к нему прислушивалось. Авторитет его рос в коллективе комбината как защитника рабочих и бесстрашного критика начальства, умеющего остро писать в газету.
 Вскоре его избрали в цехком, а затем и в председатели цехкома. А потом уже и в члены профкома. Говорить и находить подход к людям он умел.
 Умело Строгов организовывал вокруг себя людей. И не только во время рабочего дня, но вне его. В цехе появилось немало доминошников и шахматистов, которые в обеденный перерыв сражались в красном уголке цеха. А затем, и на стадионе Строгов создал шахматный клуб.
 Организовывал часто поселковые турниры шахматистов и по игре в домино. О чём писал в "Калининце". Иногда делал театрализованные спортивно-массовые шахматные представления, с привлечением работников Дома культуры.
 Активно участвовал и во всех других, проводимых на комбинате и в посёлке, массовых спортивных соревнованиях. В конкурсах: "А ну-ка, парни!", "Алло, мы ищем таланты!","Папа, мама, я - дружная семья!". В других конкурсах. Например, организовал цеховую команду клуба весёлых и находчивых.
 Участвовал в организации цеховой художественной самодеятельности. Несмотря на свою полноватую тучность комплекции, играл в цеховой команде в соревнованиях по волейболу, баскетболу и мини-футболу.
 Сразу же он стал участвовать в литературной странице "Калининца". Неплохо писал стихи, утверждая, что печатался в журналах "Юность" и "Смена". Казалось бы, это был просто незаменимый для редакции человек во всех отношениях. Просто, находка!
 А Сергей, каким-то своим внутренним чутьём, ощущал, что есть в этом человеке что-то нехорошее. Но не мог понять что и это его мучило.
 Ему, казалось, что-то в нём не искренние, наигранное и скрытое. А что он никак не мог понять. Слишком уж Строгов был умен да хитёр, осторожен в общении и несколько льстив с нужными людьми. И неизвестно было, что у него на душе.
 В то же время, Сергею порой, казалось, что и он здесь, возможно, неправ, что он слишком предвзято относится к этому человеку. Но ничего не мог с собой поделать.
 И это ведь тоже нехорошо! Он казнил себя за это и мучился.  Может, он просто завидует ему или опасается? Вот это тогда совсем плохо. 
 Вот это ощущение двойственного к нему отношения, видимо, и настораживало Сергея, заставляло его опасаться, хотя он понимал, что нельзя так думать о человеке, которого ещё близко не знаешь.
 Потом он решил, что время само покажет, что он за человек и тогда у него определится его отношение к нему. Но пока он решил относится к нему спокойно и присмотреться, понять, что настораживает его в нём. Это был первый человек, которого он не может сразу понять и почувствовать. 
 Проводив заинтересованным взглядом Строгова, пока его, начинающий лысеть, затылок не скрылся в водовороте людской толпы, спешащей в зрительный зал, Сергей прошёл через всё фойе, и красивый танцзал зал с колоннами, вышел прямо в вестибюль и там уже поднялся по красивой и широкой лестнице на второй этаж Дома культуры.
 В буфет он не пошёл. Прошёл весь второй этаж насквозь и оказался прямо у радиорубки, что была почти над сценой. С левой её стороны дверь радиорубки была раскрыта. Жирков настраивал там звукозаписывающую, мощную и громоздкую, аппаратуру Дома культуры, подключив уже к ней свой небольшой переносной катушечный магнитофон.
 - Слышимость будет вполне нормальной и чистота записи тоже,- сообщил он устало Сергею.
 - Хорошо,- негромко ответил Сергей, положив свои листы бумаги на крохотный столик. Затем, повесив свою спортивную сумку на простенькую вешалку, что была за шкафом в углу рубки, сел за этот столик. Но тут же поднялся. Ему не сиделось. Встреча со Строговым, видно, его взволновала.
 - Пойду-ка, я с балкона посмотрю в зал. Как там обстоят дела? Сколько собралось народа и скоро ли будет начало?
 Ему претило безделье и долгое ожидание. К тому же, за весь этот суматошный праздничный день он очень устал.
 - Давай!- согласно кивнул головой Жирков.
 Балкон, словно подкова, с трёх сторон охватывал весь большой зрительный зал. По всему полукольцу его располагалось пять рядов мягких стульев. Двери с двух его противоположных сторон были открыты. Но на балконе людей почти что и не было. И это Сергею понравилось.
 Ему захотелось сейчас побыть одному и настроиться на работу. Он молча наблюдал, как неспешно наполняется зал народом, чувствовал остро людское волнение и оживление, слушая с нетерпением негромкий рокот голосов. Ему нравилась ощущать здесь мощную радость жизни и праздничное настроение людей.
 Это позволяло ему забыться и отрешиться от всех своих личных горестей и переживаний. В том числе, и от своих мыслей. Ему было здесь хорошо.
  Зал, наконец-то, переполнился, но на балкон, опять же, никто почему-то не хотел идти. Люди стояли в проходах. "Наверное,- подумалось Сергею,- всем хочется поближе быть к сцене и увидеть не только торжественную часть, но и предстоящий праздничный концерт".
 Он решил посмотреть его тоже, но с балкона, если его не закроют. Но вот и прозвенел третий, последний звонок. "Как в театре..."- опять же подумалось Сергею. По убранству и роскоши Дом культуры мало, чем отличался от театра. И это ему нравилось.
 Но вот закрылись двери зала, постепенно стих людской рокот, установилась приятная тишине и пополз вверх занавес. На сцене, украшенной цветами, предстал глазам участникам торжественного собрания длинный и неширокий стол под красным сукном. Украшенный тоже цветами и с графином с водой в центре его.
 С правой стороны от стола возвышалась небольшая трибуна. И тоже с графином и стаканом. А за столом, на фоне панорамы тульского кремля, возвышался гипсовый бюст В.И.Ленина.
 По обе стороны от него стояли поселковые и заводские Красные знамёна. В том числе, и переходящее Красное Знамя Государственного Комитета Обороны, переданное на вечное хранение комбинату за самоотверженную работу в годы войны.
 Из-за кулисы, с правой её стороны, к столу вышел секретарь парткома Беляков и стоя, слегка наклонившись над столом, сказал в микрофон:
 - Дорогие, товарищи! Позвольте поздравить вас, ещё раз, с праздником и пригласить сейчас в почётный Президиум торжественного нашего собрания следующих товарищей.               
 И начал называть фамилии самых достойнейших людей Крутого Яра, комбината и других предприятий, организаций и учреждений. В том числе, и ветеранов войны и труда.
 Прослушав его вводную речь, Сергей записал фамилии названных товарищей в записную книжку и направился в радиорубку к рабочему своему месту. Он присел к маленькому столику с листами своей белой бумаги. Жирков, тем временем, подключил свой переносной магнитофон к системе звукозаписи, где медленно вращались большие катушки с магнитофонной лентой.
 Голос секретаря парткома здесь слышался яснее и чётче, чем в зале. Но зато было меньше ощущалось волнений и эмоций.
 - Пришёл? - спросил его, слегка обернувшись к нему, Жирков.
 - Как видишь,- ответил Сергей, приготовившись записывать предстоящие праздничные выступления. В основном же, все эти выступления должны быть похожими друг на друга. с разницей только в специфики производства цехов и их достижений. В названии бригад и фамилий, да ещё в умении докладчиков выражать свои мысли. И это для Сергея было особенно важно и ценно.
 Но вряд ли, кто-то будет сегодня говорить о проблемах и недостатках. Но всё равно, чтобы написать Сергею статью об этом мероприятии, ярко и интересно, от него требовалась острота восприятия и полнейшее внимание к выступающим. Нужно было схватить самую суть выступлений, может и недосказанную.
 Сергей углубился во всё происходящее сейчас в зале, стараясь ничего не пропустить, отметить все достижения трудовых коллективов и их планы на будущее. А также, за счёт чего эти планы будут выполнены.
 Но вот и наступил самый радостный и торжественный момент праздничного собрания. Это награждения победителей в честь Великого Октября. На сцену вызываются победители. Это "четырёхугольники" каждого победившего цехового коллектива: начальник цеха, парторг, профорг и секретарь комитета комсомола.
 Им вручаются переходящие знамёна. Затем началось само награждение победителей. И не только Почётными грамотами, но ещё и орденами, медалями. И среди них работники комбината и сопутствующих служб.
 Награждённые, в ответном слове, благодарили, кто как умел, за признание их повседневного труда, заверяли, что они будут с ещё большим желанием трудиться.  Каждому победившему коллективу полагалась ранее озвученная премия. Части награждённых она была вручена тут же, другим же, работавшим и в этот праздничный день, она будет вручена на их рабочих местах. 
 - Ты остаешься на концерт?- спросил Жирков у Сергей.
 - Да,- ответил Сергей, ему предстояло ещё описать и выступления самодеятельных артистов: певцов, музыкантов, танцоров, чтецов и юмористов. Дома он всех своих предупредил, что заночует сегодня на старой квартире и просил родных не беспокоится. Так что торопиться теперь ему было некуда. Он взял свою спортивную сумку и спустился в зал.
 Жирков тоже решил записать концерт на плёнку и оставил магнитофон включённым, попросив Сергея после концерта его выключить. Затем он закрыл радиорубку, а ключ отдал Сергею, чтобы он потом сдал его на вахту. На выдачу его требовалось специальное разрешение.
 Концерт был замечательным. Сергей отметил в своей записной книжке наиболее понравившихся ему сольные номера и фамилии артистов. Но вот он завершился и все из зала потянулись к выходу.
 Вышел и Сергей. Он поднялся в радиорубку, отключил там аппаратуру, выключил свет и закрыл дверь на ключ. Потом сдал его на вахту, взял у гардеробщицы своё кепи и куртку, оделся перед большим зеркалом, что было во всю стену в вестибюле, и вышел на улицу.
 В зеркале он себе не понравился. А на улице шёл дождь.
А.Бочаров.
2020.