Глава 10 Величие нищеты

Следуя азиатской традиции, Хикаморе во всех красках описал трагедию сухогруза “Чинуки”, на котором он отправился в Америку, умолчав об истинной причине пожара.

– Каких только неудобств не примешь в свою жизнь, ради конспирации, – посетовал он улыбчивому Генри.

– Так вы наверняка остались совсем без средств, после кораблекрушения?

– Абсолютно, на карманные деньги удалось приобрести билет на экспресс и, собственно, всё. Только в Нью-Йорке смогу пополнить боезапас с помощью «Вестерн Юнион».

– Так зачем ждать? Давайте я вас одолжу.

– Ну если не затруднит, то буду крайне обязан.

– Десять тысяч устроит?

– Иногда играю в карты. В командировке, зачем себя ограничивать?

– Пятьдесят, и я не беспокоюсь за контракт.

– Пятьдесят? Против миллионов? Мы думаем в одном направлении?

– Абсолютно. Ещё сто после первого перечисления.

– Всё, благодаря вам у меня появилось куча свободного времени для знакомства с Нью-Йорком.

– Правильно, обязательно посетите остров Свободы.

– Зачем же?

– Тоже уйма металла потрачена, но с умом.

– Ценю мнение знатока. Наличные?

– Секретарь занесёт к вам в купе.

– Приятно, приятно с вами работать. В Америке все такие?

– Осторожнее!

– Ого, это предостережение?

– Именно! Я, знаете ли, не терплю конкуренции.

– По-видимому, вы не работали с японцами. Нарушение договора – это потеря лица. Теперь даже ветер будет молчать, оттого что всё превратились в камень.

– Японская мудрость? Я что-то не понимаю?

– Объясню: даже ветер не сможет нарушить наш договор, потому что он нерушим, как скала.

– Красиво. До встречи в Нью-Йорке.

– Господин Шваб.

– Господин Фудзияма.

Будь целью Хикаморе зарабатывание денег, он обязательным образом придумал для американского магната более опасную схему, но сейчас он гнался за мечтой, если можно так сказать, конечно. Мандат на управление трансгулярным переходом в иное измерение, в иной мир, полный бесконечных чудес, давал ему неизмеримо больше против нескольких миллионов долларов.

Родившийся в бедной семье мальчик, ставший большим и сильным, желал исправить прошлое. Нет, не в буквальном смысле этого слова, на такие чудеса он не рассчитывал, Хикаморе наивно полагал, что сможет трансформировать себя в более свободного человека, прежде всего, свободного от страха. Средство он выбрал, надо прямо сказать, весьма сомнительного качества. Ну, скажите на милость, как можно избавиться от страха, став посредником между мирами? Что за идея такая сверхзавёрнутая. А как не завёрнутая, когда он полагает, что работа привратника сможет освободить его душу от страха наказания?

Человек, выросший в нищете, как никто иной знает, что такое боль, что такое стыд, оттого что он с ними знаком не из красивых книжек с глянцевыми картинками, а на самом деле. Все мы родом из детства. Если вас никогда не били, никогда не наказывали, то что вы знаете об этом? Если вы не голодали? Вот, никогда не голодали, то как распознаете в умирающем от истощения человеке страдание? Он для вас, что та картинка из книжки, метафоричен, абстрактен, ненастоящий. Его ощущения вам неведомы, вы можете только предполагать, что он чувствует, только воображать по рассказам из чужого опыта.

Маленького мальчика ударили по затылку за шалость – виноват! Однако, не поверив в жестокость судьбы, он сделает то же самое ещё раз, уже втягивая голову в плечи. Ждёт поганец обязательного наказания и делает. Вопрос, а почему? Его самоличное Я хочет всё исправить, сделать задуманное наперекор судьбе, и чтобы за это ничего не было. Но куда деть воспоминание об ударе? Куда от него спрятаться? Какое найти средство? Вернуть эту боль в затылке кому-то другому? А как иначе? Обязательно вернуть: его величество Я страдает. Была совершена несправедливость. Свободное волеизъявление маленького человека было остановлено безжалостной рукой более крупного существа!

Встав на входе в чарующий мир иной действительности, Хикаморе получал власть раздавать подзатыльники направо и налево виноваты и безвинным, исправляя совершённое над ним когда-то зло. Сможет ли он таким грубым способом исправить свою израненную душу? Ведь, кроме подзатыльников, он испытал ещё много несправедливостей по отношению к себе. Сложно представить обыкновенному человеку мир, где нужно выжить любой ценой, оттого что ничего другого тебе не предложили. Здесь приучишься к самым низменным вещам, чтобы получить обыкновенный кусок хлеба, чтобы не умереть, когда ты никому не нужен. Наверное, это самое главное слово: никому не нужен!

После всего сказанного, какие миллионы могли исправить несправедливость по отношению к мальчику, проданному, как вещь, в полную власть папаши Дзиротё. Его превратили в бездушного убийцу, который думает только о собственном выживании, а ещё о страхе, страхе наказания!

Откуда в человеке живут представления о справедливости и добре? Как, каким образом они формируются? Ведь самый забитый человек мечтает о счастье. Значит, он о нём знает! Вот ведь какая штука. Но что в представлении закоренелого преступника, человека, приученного преступать через общепринятые правила, счастье? Какое такое мнение он имеет на сей счёт?

Вернувшись к себе в купе, Хираморе нажал на кнопку, чтобы вызвать проводницу. Из ребристого динамика над головой раздалось:

– Что желаете, господин?

– Юн Хи, принеси мне своего замечательного чая.

– У вас всё хорошо?

– Просто отлично!

Вскоре зашла Юн Хи с подносом, на котором вместо стеклянного стакана стоял корейский фарфоровый чайничек и пиалы.

– Я могу радоваться, господин?

– Хо, ещё как. Скоро получишь свою тысячу. Закрой дверь.

– Зачем, господин?

– Насиловать буду многократно.

– Это от полноты чувств или от любви ко мне?

– Непростой субъект оказался, но я справился. Ты чего ждёшь?

– Ну только очень быстро. У меня ещё много работы.

– Так не тяни!

После кратковременной, но плодотворной гимнастики, Хираморе поинтересовался, застёгивая брюки:

– Ночью придёшь?

– Господин, вы ещё не оплатили авансы, а уже график строите. Разве так поступают с порядочными женщинами?

– Вот и рассчитаюсь. Если раздобудешь бутылочку настоящего саке, премию выпишу.

– Посмотрим на ваше поведение. Кстати, у меня есть ещё кандидатура.

– Нет, я сделал максимум. Больше – можно всё испортить. Нельзя судьбу испытывать дважды.

– До вечера.

– Ха-а!

Поковырявшись в пластинках на специальной полке у изголовья, он нашёл запись сансёку «Восьмитысячный лев» в исполнении великого музыканта Нарухито Ятидзиси. Завернувшись до подбородка в шерстяное одеяло на кровати, Хикаморе сделал глубокий вздох и закрыл глаза. Представилась Фудзияма с необычным конусообразным облаком над вершиной, подёрнутые утренним туманом от печных труб улицы одноэтажного Токио. Он замер, рассматривая в мельчайших деталях нарисованный воображением пейзаж. После физического удовлетворения протяжная музыка бамбуковой флейты наполнила всё его существо покоем беспечного ветра, нечаянно заснувшего у подножия вулкана.

Выросший без женского тепла, Хикаморе ничего не понимал в нём. У него в душе не имелось и крохотной искорки от чувства защищённости, которое дарят женские руки. Интерес к противоположному полу он испытывал, как правило, исключительно плотский. Конечно видел, как знакомые якудза трепетно относились к своим возлюбленным, но считал это проявлением слабости.

Если спросить его мнение, так это было беспримерной глупостью, объяснимой только желанием иметь наследника. Для жизни, полной опасностей, подобная затея представлялась лишней обузой, возможной только для обывателей, к которым он себя никогда не относил. Хикаморе предпочитал ничем себя не связывать ради исполнения заветной мечты – избавления от чувства страха перед наказанием.

В редакции «Нью-Йорк таймс» Макс быстро отыскал репортёра, готового написать хвалебную статью о необычном увлечении европейцев скачками акважеребцов. Молодой человек оказался настолько расторопным, что не успел Макс подать объявление о вакансии директора, как тот уже стоял перед ним с пучком телеграфных лент.

– Мистер, я, конечно, за деньги напишу чёрта лысого, но всему есть предел. В прессе ни полнамёка на подобные соревнования? Это против политики газеты

– А вы чего хотели? Чтобы азартные игры рекламировали в Европе? Это у нас свобода, А там одни диктаторские режимы: фашисты, нацисты, извращенцы, Пол Пот, наконец!

– Это в Индонезии.

– Послушайте, какая разница, все они там живут на одном континенте.

– Здесь не поспоришь. Но всё же, это достоверная информация или мыльный пузырь?

– Серьёзней не бывает. Видите, размещаю объявление о вакансии директора. Проектом руководит сам Николай Савин. Надеюсь, слышали о нём-то?

– Обижаете. Дело о продаже орловских рысаков итальянской кавалерии!

– Точно! Теперь понимаете, насколько всё серьёзно?

– Он же аферист международного масштаба!

– Это проблема?

– Что вы. Чувствую запах больших денег, но как уговорить выпускающего редактора на сомнительный материал?

– Мне вас учить? Не врите!

– Завернёт.

– Ничуть. У вас же хозяин Адольф Окс, кажется?

– Я что-то вас не понимаю?

– Мой компаньон уже договорился с ним о встрече. Если откажетесь, то тему передадут менее щепетильному корреспонденту.

– Когда нужен материал?

– Завтра бросаем пробный камень. Что-нибудь интригующее. К примеру, заметку о новой породе лошадей, выведенных в Индонезии.

– Момент, дайте хотя бы фото!

– У вас что, художника нет? Я за двойной гонорар должен ещё и рисовать уметь?

– Всё, вопрос закрыт. Читайте в утреннем номере. Аванс?

– Помилуйте, покажите для начала хотя бы черновик. Вот что, приходите в отель «Плаза». За ужином всё и обсудим. Кстати, познакомитесь с Савиным. Там и получите подробнейшую информацию из первых рук.

– Утренний выпуск пролетает.

– Ничего не знаю. Всё, труба зовёт. Ждём в 19:00. Не опаздывайте.

Наблюдая, как фланируют по Гудзону белые пароходы с открытой веранды, Савин вернулся к начатому на пароме разговору:

– Габби, вы меня так заинтриговали своим хобби, что волосы на макушке искрятся от желания узнать, чем вам насолила старуха Изергиль?

– Вы имеете в виду статую Свободы?

– Её негодницу.

– Мой хороший знакомый Пьер с неё прыгнул.

– От несчастной любви к вам, я надеюсь.

– Глупое предположение и неприятное. Парашют испытывал собственной конструкции.

– Пардон, а ещё француз. Он француз?

– Почему вы так решили?

– Имя… Так что, разбился?

– Как вам сказать, умом тронулся. Вот я и пытаюсь понять, что на него повлияло.

– Убеждён, что морщины вам ни к чему!

– Я и морщины – вы шутите?

– Серьёзен, как никогда. Перестаньте играть с масонскими символами. Поверьте, там ничего хорошего нет. Взять, к примеру, это Гекату, тьфу ты, пардон, статую Свободы. Я посмотрел из её головы на панораму Нью-Йорка, и что вы думаете, мне тоже захотелось вниз сигануть от тоски, но, о счастье, увидел вас и понял, что жизнь намного лучше, чем мы порой о ней думаем.

– Странный комплимент, вроде бы обижаться не на что, однако, что-то в нём не так. У вас несчастье?

– Да, чертовски ненавижу зелёный мох. У вас здесь в Америке даже деньги зелёные. Что за ерунда?

– Я слышала кусочек вашего разговора с экскурсоводом насчёт патины. В Сибири действительно нашли средство от окисления.

– Естественно. Представляете, какой крюшон, если бы не эта дурацкая обидчивость итальянцев, то никогда бы не познакомился со знаменитым химиком Чугаевым.

– Извините, ничего не знаю про русских. И что ваш Чугаев?

– Великолепный экспериментатор. Он, представляете, своего кота Леопольда покрыл платиной. Приходим к нему домой, а навстречу выскакивает напрочь платиновый Леопольд. Звенит весь, как новогодняя ёлка. Я и спрашиваю у хозяина:

– Лёва, ты зачем столько денег на котика перевёл? И что думаете, он ответил?

– Мои сбережения на чёрный день.

– Каково! Коты столько не живут?!

– Это не мои трудности. Над этим работает Сеченов! – парирует Лёва.

– Долголетие для котиков? Как замечательно. Вот это по-настоящему важное открытие!

– Я вижу в вашем очаровательном личике соратницу. А давайте очистим Свободу от пошлой зелени вместе? И сделаем это в память о вашем сумасшедшем Пьере. Кстати, где он сейчас?

– Поехал прыгать с Эйфелевой башни.

– Да-с, глубоко его задел Нью-Йорк, хорошо ещё, что не Бруклинский мост.

– Вы что-то говорили про итальянцев. Они и взаправду такие обидчивые? – перевела разговор Габби, не желая обсуждать своего знакомого.

– Феноменально. Обычных шуток не понимают. Я на спор пообещал пересадить гвардию на орловских рысаков, если дадут денег. И что вы думаете – перевели всю сумму, так им хотелось покрасоваться на русской породе! Ну не отказываться же, в самом деле! Поразительные люди. В голову не могли взять, что я родными лошадьми не торгую.

– И что с деньгами?

– Потратил, а зачем же они ещё нужны? Но, вот счастье! Вот она щедрая рука судьбы: встретил вас в этом вертепе зелени, и всё в душе переменилось. Захотелось, знаете ли, сделать что-то хорошее, вечное, этакий гимн красоте. Вот прямо в голове этой статуи всё и родилось.

– Так что же именно. Я вас не понимаю. Вы говорите загадками.

– Во время войны с турками я видел, как наши казаки форсируют Дунай. Великолепное зрелище доложу я вам. Сотни здоровенных мужиков нагишом с шашками в зубах атаковали войско Осман-пашы. Его геройские мамелюки так перепугались, что бросили свои кибитки с гаремами и пустились, что есть силы, драпать от конной лавы, ощетинившийся пиками и острейшими клинками. Восторг!

– Вы так рассказываете, будто и сами воевали.

– Ранен, но выжил. Турецкая пуля пробила лёгкое. Если бы не мой конь, так бы и остался лежать под Плевной. Впрочем, это пустое. Так вот, я поклялся тогда, истекая кровью, что нужно людям показать настоящую красоту. Пусть полюбуются, как грациозно плывут жеребцы с наездниками. Каково!

– Право, не знаю. И что же это такое будет? Только спины лошадей? Это неинтересно.

– Габби, только не хитрите со мной. Я этого просто не переживу. Скажите честно: Вы любите скачки?

– Там всё быстро. А здесь что такое будет? Никакой скорости.

– Посмотрите на меня и скажите: я человек горячий?

– Пожалуй, судя по вашему напору, но какое это отношение имеет к проекту?

– Мы построим грандиозный бассейн с прозрачными стенами из толстого стекла. Представьте себе, красивые атлеты в обтягивающих купальных костюмах и орловские рысаки летят наперегонки в прозрачной морской воде. Пена, крики чаек, фырканье жеребцов – И всё это можно рассмотреть в деталях, подойдя на расстояние вытянутой руки. Вот скажите: чем не зрелище?!

– Вы с таким энтузиазмом описываете, что я почувствовала себя рядом с этим сооружением. И что, и даже снизу можно будет рассмотреть?

– Вы чудо! Я об этом не думал, но сейчас же и решил: пусть так и будет. Летящие в пузырьках воздуха мускулистые ноги жокеев и лошадей! Так, закроем глаза. Участники выстроились на специальном трамплине в линию перед стартом. Кони от нетерпения фыркают, вздрагивая кожей, бьют копытами бирюзовую воду. Капли сверкают в лучах солнца. Взмах флажком, жокеи понуждают пятками скакунов броситься в воду. Звон колокольчика, бурление воды. Зрители могут видеть во всех ракурсах борьбу участников. Снова они взбираются на дорожку, скачут и опять погружаются в стремительный канал под восторженные крики толпы. Ну, чем не зрелище! А! Мы с вами порвём Нью-Йорк на части. Гарантирую. Ага, а для скорости устроим с помощью мощных насосов ток воды из Гудзона. Заодно решится вопрос с прозрачностью стекла. Всяким там зелёным водорослям задерживаться будет некогда.

____

1. Ятидзуси – японская классическая музыка. Занудная дудка и визгливые речитативы на японском языке. Мелодии исполнены скрытого смысла, русским непонятного, но именно оттого притягательны – таинственностью. Хотя, скорее всего, там поётся о сосновой ветке в лучах багрового заката.

___

Книга "Рождение хикикоморе" плюс удобная читалка находятся по ссылке на Литмаркет, внизу страницы автора: http://proza.ru/avtor/alexvikberg

Дорогой читатель, прими искреннюю благодарность автора за покупку книги! Благодаря твоей поддержке у меня есть возможность рассказывать о жителях высотки "Винтаж 2000"

___