Морошка Глава 10

               
            Семь суток добирался поездом до Владивостока горе-отпускник, и всё это время он почти ничего не ел, осунулся, похудел и на все вопросы то и дело сменяющихся по дороге сердобольных попутчиков о голодающей его диете как мог отшучивался, а то и вовсе губу закусив, молчал, проминая бока на верхней полке.  Не хотелось ему языком трепать о том, что дороже всего на свете и теребить понапрасну свои измаявшиеся душу и сердце, нудно повторяясь, зато на всех станциях, где поезд стоял подолгу, покупал он, полосатая рубаха, возвращенец на службу у местных женщин на перроне солёные огурцы, и хрумкал их без хлеба, бирюком прохлаждаясь вдоль вытянувшегося состава.  А иногда покупал и горячие пирожки, но всё с той же солёной капустой.  И много пил потом, обильно потея, горячего, сладкого чая. 
            Так не за долго до города Чита на одной короткой остановке поезда подсела в вагон к оголодавшему Сеньке с двумя соседями одна весьма примечательная особа, ввалившись к ним в плацкартное купе крупная, грудастая, как бидон с молоком нагруженная большим деревянным чемоданом и мешочной котомкой деревенская тётка.  Ни здрасте, ни прощай, по-хозяйски разложилась со всей своей поклажей на нижней полке напротив Сёмы, где он лежал у себя на полке, сверху наблюдая, как эта дородная баба основательно устраивалась на занятом ею месте.
            Отдуваясь, сняла она с себя короткую, плюшевую на меховой поддёвке кацавейку, развязала, положив себе на пышные плечи дорожную шаль, и поправила не без кокетства свою богатую причёску, с уложенной вокруг головы, как линь швартовый тяжёлой косой.  Прибрала слегка растрепавшиеся светлые волосы и, широко улыбнувшись, представилась:
            - Будем знакомы!  Марьяна Ихгнатовна!
            Сёмкины попутчики по купе молодые муж и жена откликнулись на представление, назвав свои имена, и добавили, что едут они в отпуск к родителям жены из Омска в город Хабаровск.  Назвался следом за ними и лежебока на верхней полке.
            - Старший матрос Раскатов!
            - Чёхго ж же это вы, товарищ старший матрос, не уважаете взрослых? – упрекнула его с подтекстом в голосе вновь обретённая им соседка.
            - Это почему же я не уважаю? – парировал нерасположенный к разговору Сенька.
            - Я так думаю!.. – не моргнув глазом, взялась распаковывать свои котомки новая их дородная попутчица. – что кроме фамилии у матросов, как мне кажется, имена имеются! – расцвела, похорошев, явно украинка по своему рождению.
            - Семён! – спустился со своей лежанки хмурый верхогляд.
            - Куда едем, товарищ Семён, – развернула промасленную тряпицу тучная Марьяна Игнатьевна. – Хгорячая ещё! – указала она на лежащую там обжаренную курицу.
            - На службу! – последовал краткий ответ.
            - Это я вижу, що на службу! – взялась за другой свой бумажный свёрток щедрая, и по всему видать, разухабистая по характеру хохлушка.
            - Тогда в чём вопрос? – несколько напрягся полосатый тельник. 
            - Вопрос у том, и хгде ты служишь, сынку мий?
            - Во Владивостоке! – доложился тётке сынку.
            - А мий старший Богданик на Камчатке!  И тэж старшой матрос як и ты!
            - А как же вы туда будете добираться? – глядя на увесистые котомки этой щедрой и крупногабаритной соседки, в сомнениях уточнил Семён.      
            - От Хабаровска на самолёти. – как-то жалко по-детски скуксилась гостеприимная мамаша, смахнув набежавшую было на щеку слезу.
            - А вы хоть летели на самолёте когда-нибудь? – вмешался в разговор молодожен.
            - Ни! – призналась ему матросская мать. – Но полечу, повидаю кровинушку ридну! – выложила она на стол домашние пирожки. – Служить то – не у мамки за пазухой жить! – сокрушилась, жалеючи, необъятная красота.
            - Ну вы скажите, мамаша! – всхохотнул откровенно морячок.
            - Про що это ты, бохгохульник? – дёрнулась вдруг неловко натруженными руками женщина, как бы норовя со всем своим украинским норовом прикрыть выпирающую из её сатиновой кофты солидную грудь.
            - Мне кажется, Марьяна Игнатовна! – полушутя начал Семён. – У вас за спиной не только сына можно укрыть!
            - А кахго же яще? – уставилась агрессивно на балагура степная переселенка Читы.
            - И мужа, и полдеревни вдобавок запрятать не трудно!
            - Типун тоби на язык! – замахала руками пышных форм соседка. – У мени у хати за Богдаником яще трое малых парубков дома е и дочка! – призналась она. – Но чоловик мий лесоруб биля у печки як сыч сидит да обутки разные суседам латае!
            - Сапожник что ли? – вежливо уточнил сосед по плацкарту.
            - Так вже!.. – вздохнула жалобно суженая лесоруба.
            - Это как так? – вступила в разговор и молчавшая всё время молодая жена. 
            - Придавило ехго, моехго коханохго на делянке деревом, – окрестила лоб верная и сердобольная его супруга. – Шибко придавило!
            - И что теперь? – взял инициативу разговора в свои руки корабельный акустик. 
            - А теперь хголова ехго и руки роблять, а нохгы – ни! – доложила тётка Марьяна.
            - Но как же он по дому то сам передвигается? – оторопел уральский отпускник. 
            - На руках!
            - На каких руках?
            - На моих, – как о чём-то само собой разумеющемся, бесхитростно известила своих юных спутников пышных форм интересная с виду женщина.
            - Так вы не работаете? – снова влез дотошный очкарик молодожён.
            - Как це можно? – не поняла наивного вопроса опора семьи.
            - За мужем ухаживаете!
            - Он сам за соби прихглядае! – всхохотнула весело, припомнив что-то, хозяйка всех съестных припасов на купейном столике.
            - Не понял? – изумился оженившийся недоросль.
            И женщина рассказала, не таясь, о том, как старший сын её нынешний матрос, ещё будучи школьником, смастерил для отца из его же велосипеда коляску, чтобы тот мог сам передвигаться по хате.  Посадили они, мать с сыном в эту коляску родного инвалида, чтоб опробовать рукотворный транспорт сына для самостоятельного перемещения родителя по дому, да уж больно здоров оказался он телом и весом их лесной подранок.  Подломилась под ним домашняя сыновья колесница, и рухнул батяня на пол в хате родимый, придавив собою мастерового малолетку Левшу.
            - И чё потом? – не удержался опять он от вопроса.
            - Да ничехго! – махнула рукой видная дочь Игната. – Укрепил сынку раму и всэ!
            - А как же руки? – уточнила из угла изумлённая молодуха.
            - Какие руки? – вынула из мешка большую бутылку молока рассказчица семейного курьёза.
            - Ваши руки, на которых, как вы сказали, передвигается ваш муж и отец?
            - И без моих рук мий Тарас с кровати на коляску и с неё на койку сам перелезае! – на полном серьёзе отчеканила вагонная клуша, – а штани натянуть да обуться он без мени вже никак не може!
            - Но у вас же дети есть! – допытывалась городская девица замужем.
            - А деткам у спальней хгорнице батька с маткою ничёхго дилать! – хмуро подвела в разговоре итог гостеприимная селянка Сибири. – Давайте исты!  Уж вы будьте ласка! – на украинский манер пригласила она всех своих подорожных соседей к столу.
            Молодожёны наотрез отказались участвовать в трапезе, а вот корабельный акустик с превеликим удовольствием вкусил ещё тёплой домашней и хорошо прожаренной птицы.
            - Может, и этохго налить? – показала заткнутое крепко тряпкой горлышко бутылки с домашним напитком заботливая кормилица. – Мий чоловик без этохго николы исты вже и не сяде! – бережно огладила она запотевшую тару.
            - Нельзя мне! – отказался вежливо Семён.
            - Чёму ж так? – удивилась украинка.
            И тут Сеньку будто прорвало.  И он рассказал без утайки простой деревенской бабе всё, что с ним произошло за последнее время.  Не забыл он сказать и про слово, данное им командиру не злоупотреблять предложенным Марьяной Игнатовной напитком.  Пожалела парубка, высказав ему своё искреннее соболезнование щедрая красота степей и добавила:
            - А я прийму для аппетиту! – налила она себе мутноватой жидкости полную стопку и опрокинула её содержимое себе в накрашенный яркой помадой рот. – Добре! – огладила она себя по груди.
            В Хабаровске матрос остался в купе один.  Помог он выбраться из вагона, выгрузив на перрон нелёгкий скарб, отзывчивой Марьяне Игнатовне.  Обняла она его на прощание с душой как своего родного сына, расцеловала в обе щёки и сунула в руки ему записульку с домашним адресом своим.
            - Как вирушити до дому! – пожала она Сёмкиного краба. – Ты захгляни, будь ласка, до нас обязательно!
            - До этого мне дожить ещё надо, Марьяна Игнатовна! – искренне поблагодарил он душевную украинку.   
            - А скильки вже тобе щё служити осталось, товарищ старший матрос?
            Растроганный морячок высчитал срок на пальцах!
            - Пару годков будет с гаком!
            - А хгак це скильки?
            - От двух до трёх месяцев!
            - Терпимо! – подхватила свои баулы мать путешественница.
            - Счастливо добраться вам, Марьяна Игнатовна! – пожелал ей доброго пути её уже бывший попутчик.
            - Кохгда ти прийдешь к нам у хгости, товариш Семён! – улыбнулась добрая, мягкая забайкальская хохлушка. – Мий сынку вже дома буде, но ти обязательно до нас приезжай!  Обязательно! – потащила она свой дорожный скарб, грузоносец в юбке. – Напиши, и ми ж тоби встретим як полахгаеться! – и разновозрастные соседи расстались навсегда. 
            Преждевременному возвращению из отпуска своего подначального гидроакустика командир корабля был искренне удивлён.  Но и расспрашивать его почему, что да как, он не стал, пощадил озябшего в горе сироту, уяснив из его короткого доклада в чём причина, узрев его весьма помятый вид.
            - Пили дома, – спросил он напрямую.
            - Не без этого! – признался честно его старший матрос.
            - Много? – пристально посмотрел на него хозяин каюты.
            - Как получилось! – ответил искренне Сёмка.
            - Я так понимаю, что по Марусин поясок – по полной!? – уточнил без намёков уже капитан военного судна.   
            В своём устном рапорте слушатель моря Раскатов не доложил, что дома он все трое суток подряд нацеживал в гранёную тару незабвенную радость понужал её всласть, но без закуски, запивая в основном одним капустным рассолом эту дурманящую мозг заразу.  Не сказал он и того, что устал ею потчеваться, заглушая в душе страшную боль невозвратной утраты, правда, осунувшуюся в дороге его физию не спасли от начальственного внимания щедрые угощения его добросердечной попутчицы.  Но хилый и совсем уж неприглядный вид своего подопечного командир принял за естественное в данном случае его субтильное состояние убитого горем молодого человека. 
            Знал он из документов, что этот классный и исполнительный его гидроакустик был сиротой, знал и то, что единственным и самым близким в жизни человеком была для него его старенькая бабушка, знал он и то, что осталась больная старушка дома одна без своего помощника внука.  Знал он, управляющий кораблём и его командой, сам бывший когда-то кадет нахимовского училища, что означает жить без матери и отца, по полгода не видясь с родителями, значит, ведомы были ему и одиночество, и боль детской души, что совсем не помешало ему стать полноценным на флоте командиром вверенного ему Родиной боевого корабля. 
            - Разрешите вопрос, товарищ капитан! – обратился к своему непосредственному по службе начальнику вернувшийся на службу из отпуска гость его каюты.
            - Разрешаю! – услышал он в ответ.
            - А почему, товарищ капитан, вы сказали про Марусин поясок?
            - Марусин поясок на флоте, – улыбнулся отец родной и Бог на военной посудине, – это ватерлиния каждого морского плавсредства независимо от его предназначения.  Ясно?
            - Так точно, товарищ капитан!  Вполне! – вытянулся в струнку отпускник Раскатов.
            – разрешите идти!
            - Минуточку! – остановил его уже не офицер, а, просто, отец семейства. – Сколько до конца отпуска осталось у вас товарищ матрос?
Сенька посчитал и доложил:
            - Пять полных суток, товарищ капитан!
            - Вот и идите, пять суток отдыхайте, и приводите себя в порядок, чтобы потом уже на службе ни о чём другом не думать!  А сейчас я разрешаю вам как следует выспаться до следующего утра!  И доложите об этом своему непосредственному командиру!
            - Разрешите идти!
            - Идите! – позволил прибывшему отпускнику старший по званию.
            - Есть! – лихо козырнул благодарный подчинённый.
            - И помните слова мои о службе! – прозвучало напутственно Сеньке вслед.
            - Есть помнить! – крутанулся на каблуках замшелый отпускник и тотчас покинул с облегчением главную каюту корабля.
После чего спал потом сурок с разрешения начальства, не просыпаясь целые сутки, не замечая при смене вахт ни матросского гомона, ни других корабельные звуков, лёжа в отключке в душном своём многоместном кубрике.

            На поминках среди родных сорвал Семён пломбу с глотки, как посоветовал ему его уважаемый им дядька Сергей, и стало ему вроде бы полегче, но в то же время как-то пусто на душе, будто сам стал покойником.  Отступило его удушающее горе куда-то на задворки эмоций, вот и закуролесил, пойдя в разнос, сбросивший с себя тяжкий груз непоправимой утраты освободившийся дух его, на всю катушку закуражилось зло служивое лихо, дико в разгон завернув свою карусель, и понеслось в загул разошедшееся естество углы сшибать по закоулкам незамутнённой памяти и гнать от себя, разгоняя наступившие сумерки в дне сегодняшнем, не задумываясь.
            - Вовку бы сюда! – усмехнулся горе-поминальщик. – Рванул бы он на хромке своей  дерзкую частушку, и любое море тогда ему, Сёмке, стало бы по колено вместе с ним!
            - Ты пошто меня шобаркнул
              Болалайкёй по плещу?! – рявкнула, было в душе разухабистая припевка, но тут же и смолкла, безрадостно заткнувшись. 
            - Да я по то тебя шобаркнул –
              Познакомиться хощу! – промычал, закончив куплет, дружок гармониста.
            Сел Сёмка на стул воинственным кочетом и хмуро стал дожидаться на кухне, когда разойдётся вся его немногочисленная родня.  Оставшись одни с бабой Талей, они какое-то время ещё посидели, молча, вдвоём, каждый думая о чём-то своём.  Повспоминали что-то давнее или близкое, плохое или хорошее в их жизни случавшееся.  Ловили оба, бредя, как зашоренные кони, нащупывая ниточку взаимодействия родные горемыки в своих судьбах, надеясь уразуметь для себя, что в этой жизни, как и почему вдруг случается. 
            Связующее в этом мире звено в их единой родовой цепи ушло, покинув их самих, и привычный мир для них изменился.  Но как не крути кривое колесо фортуны, а всё равно в итоге выпадет так у каждого человека на Земле, что конец будет один и тот же, рано или поздно завершение жизненного пути, но не приемлет душа закономерный, предсказуемый акт сей.  Неведомый по сроку, хотя умом и понимают люди, что изменить то уже ничего в этом мире нельзя, но уж очень хочется вопреки всему, хотя бы ненадолго, но ещё оттянуть
на чуть-чуть эту горько-страшную минуту.
            - Выпей, Сёмушка, ещё, выпей, милый! – первой нарушила тишину младшая сестра покойницы. –  И не замыкайся в себе.  Выплесни горе то.  И легче станет!
            - Мне и так уже легко! – пьяно оскалился осиротевший моряк. – Так легко, что хоть следом за бабушкой лети на небеса!
            - Ты, это!.. – поняв по-своему слова внучатого племянника, всполошилась старая. – Ты не вздумай!.. – перекрестилась она.
            - Что ты, родная, что ты! – успокоил её дважды сирота. – Я совсем не об этом!
            - А об чём ещё?
            - О том, что легко!
            - Чего мудришь то, Сёмушка? – насторожилась, не шутя, пугливая бабка. 
            - Я о том, что мне так легко, что легче вряд ли уж будет! – добавил зло, с горькой усмешкой племянник и ушёл ночевать в свою на время облюбованную баню. 
            Утром, приведя себя в порядок, тронулся банный постоялец молча, не завтракав, со двора, и на вопрос бабки Тали, дескать, куда это хмурое дитятко её собралось, он ответил ей, не останавливаясь, вяло и невразумительно, окончательно сбив с толка своим унылым бормотаньем озадаченную старушенцию.  Вернулся ходок домой уже ближе к обеду, но с покупкой и изрядно подвыпивший.  В избу вошёл он, пошатываясь немножко, но на своих двоих и с полной авоськой.  Когда Вася подвез его на своей милицейской машине прямо к магазину, Сёмка попросил его тут притормозить и, если можно, немного обождать его.
            - Чего ты здесь захотел, Семён? – попытался его удержать догадливый лейтенант.
            - Куплю поминальное средство! – ответил ему обугленный мухомор.
            - Ждать тебя у нас времени нет! – предупредил его честно старший наряда. – Ты уж сам, Сёма, в магазине как-нибудь управляйся, но не перебарщивай, прошу тебя!
            - Слушаюсь! – махнул рукой в ответ мореман. – Как уж получится! – пробурчал он себе под нос и скрылся за дверью торгового заведения.
            Затарившись по полной, богатенький Буратино дотопал до места своего обитания и   собрал на кухне сам себе неторопливо старую хозяйственную кирзовую сумку, сложив всё туда под присмотром новой хозяйки: краюху чёрного хлеба, оставшуюся с поминок водку, солонку и большую очищенную луковицу.
            Взял эту потёртую от времени пользования хозяйственную торбу, убедившись, что сложил в неё всё, что наметил заранее, и покинул кухню, не торопясь, а купленную впрок водяру он перед тем как в дом зайти, оставил у порога в нетопленной бане.  Тупо взглянул на бабушкину сестру и попросил у неё:
            - Принеси мне, баба Таля, капустки с рассолом в баню!  Пожалуйста!!
            - Там никак спать там намерился, Сеньша? – осторожно осведомилась та.
            - Там, баба Таля, там! – расслабленно мотанул на выдохе головой безразличный ко всему её внучатый племянник.
            - Так, переоделся бы, голубок! – ухватила за руку оглоеда сердобольная бабулька. – Не в этом же парднем облачении станешь валяться…
            - Щас! – согласился с ней подпивший матрос. – Перезденусь!
            - На вот надень! – протянула голоштанному вояке домашние его штанцы и рубаху заботливая нянька.
            - Спасибо, родная! – обнял и расцеловал свою наставницу пьяненький мальчуган.
            Затарился под завязку, да и запёрся на все засовы в остывшей бане на три дня и три ночи, валяясь там в расхристанном виде.  Маялся, не раздевшись, байбаком на стареньком кожушке на втором приступке полка и понужал горькую.  Просыпался, наполнял стакан и на его опять себе в один глоток в разгорячённое чрево.  Бездумно ломал хлеб и откусывал машинально от слёзного огрызка такой же горькой луковицы.  Макал в соль отломленную ржаную краюху и запихивал эту сухую жвачку в рот и, не разжевав до конца, выплёвывал всё обратно. 
            Не принимало это слюнявое месиво его разгорячённое нутро, вот и освобождал он,  вынужденный алкаш неряшливо прямо на пол наполненный рот и цедил медленно сквозь зубы из трёхлитровой банки холодный, кисло-сладкий, солоноватый капустный рассол.  И только после этого забывался он на какое-то время, проливая беззвучные слёзы, и снова с остервенением повторял раз за разом эту жуткую процедуру.
            Приходил, упомянутый в первый день приезда матроса, друг его Володька, что был по причине язвенной болезни желудка только что демобилизован из армии с отцом своим Андреем Григорьевичем, но они к нему достучаться так и не смогли.  Не открыл он им, не пустил к себе в баню, скрывая слезы свои, не впустил к себе в душу печаль-увещевателей.  Не захотел он их видеть в эти безутешные дни, ни старого друга, ни его уважаемого отца,
и вообще никого из людей, а только пил безутешно водочку, горестную забаву.
             Лишь на четвёртый день одумался, проспавшись, отпускник.  Вспомнил служивый о том, что не был он ни в милиции, как обещал, ни в военкомате по прибытию.  Взял себя в руки кум-расстрига и завершил пьяное своё поминание, так как не любила его бабушка спиртное, а не потому, что она кончилась. 
            - Значит, и память о ней, о трезвеннице должна быть трезвой и чистой! – понял он, придя в себя. – Надо сходить и там, и там отметиться! – приструнил себя повзрослевший уже мужчина и срочник матрос Тихоокеанского флота.   
            Поднялся и потный, обросший густой щетиной, одинокий кутила босой, без тулупа ввалился в натопленный дом, дыша сногсшибающим перегаром, и разоблачился до трусов как древний спартанец перед предстоящей схваткой.
            - Как ты, Сенечка? – встретила его временная хозяйка осиротевшей избы.
            - Тошно! – ответил ей гость сурово. – Слей мне, радость моя, из ведра во дворе!
            - Ополоумел служивый! – охнула от неожиданности его вторая нянька.
            - Ничё! – бодро выдохнул любитель зимнего купания. – Бог не выдаст, а свинья не съест! – взял замшелый банный ночевальщик после мутных возлияний на кухне полное до верху ведро прохладной воды и вылупился голышом во двор. – Лей, не жалей! – приказал он бабке Тале.
            - Чего застыл столбом, страдалец? – подошла с ковшом шустрая помощница.
            - Жизнь заново ощущаю! – признался ей протрезвевший малость выпивоха.
            - Нагибайся! – зачерпнула полный ковш воды, ворча бабуся Чистякова.
            – Жизнь он тут во дворе ощущает!..
            - Ох! – вырвалось из матросской груди радостное облегчение. – Ещё!
            - Чё?..  Полегчало? – улыбнулась подобревшая бабуля и вылила остатки воды из ведра на остриженную голову матроса.
            - Похоже, немножко! – отфыркиваясь, мотнулся черепком мокрая кочерыжка.
            - Тогда живо в избу! – последовал строгий указ.
            - Есть следовать, в дом! – взбодрился вчерашний алкоголик.
            Там достал он из печи чугунок с нагретой водой, благо она топилась и было чего из неё доставать. Разбавил слегка кипяток и залил его в умывальник.  Вынул из чемоданчика бритвенные принадлежности и тщательно, как только мог, взбив помазком мыльную пену, тщательно проскоблил свои заросшие щёки, подбородок и шею.  Умылся, смыв с лица все остатки пены.  Посмотрелся в зеркало, строго оценил в нём возникшее своё отражение, но потусторонний вид из-за зеркалья его не устроил, и сплюнул в умывальник, недовольный от увиденного там.
            - Может, баню истопить? – слабо предложила врачеватель души и тела.
            - Топить ничего не надо! – выпрямился в полный рост домашний брадобрей. – Но и убраться бы там тебе, баба Таля, не помешало бы!
- Сам сорил – сам и убирайся! – ответила безжалостно та.
И протрезвевший неряха отправился в баню наводить там после себя надлежащий в
хозяйстве порядок.
            - Вот так-то лучше будет! – оценила проделанную работу бабушкина сестра. – Так, может, истопить баню то? – повторно осведомилась она.
            - Зачем? – покинул свой ночлег алкаш по горькому случаю.
            - В себя придёшь! – подсказала старушка.
            - Да я уже пришёл, что дальше некуда идти, да и некогда! – усмехнулся, пересилив в груди подступившую тошноту, кисло скривившийся самокритик.
            Потом быстро схватил он пропитавшиеся горем и слёзным отчаяньем мятые штаны и испачканную отрыжкой рубаху, подошёл прямо к жерлу раскалённой печи, размахнулся коротко и швырнул что есть силы подальше вглубь печи, в самый жар её всё прокажённое в пьяном кураже измочаленное тряпьё.  А поближе к заслонке на небольшом жару что-то уже готовилось сытное и вкусное.  Приятный запах привлёк к себе оголодавшее внимание этого протрезвевшего пьяницы, но сдержался, приняв решение он, не стал трогать чугунок с горячим варевом.   
            - Чё с тобой, солдатик? – удивилась, вошедшая в избу бабушкина замена.
            - Да не солдатик я, баба Таля! – ответила, взрыгнув нутром, бесштанный пупок, сам прикрывая заслонкой печное жерло. – Матрос я, матрос!
            - А по мне, так всё едино, что солдат, что матрос!  – махнула та рукой, отодвигая от печи корабельного акустика новая её хозяйка. – Одно слово, служивый!
            - Не скажи-и! – передёрнул плечами трезвеющий атлет.
            - Ты зачем одёжку то в печку бросил? – осудила она безрассудный поступок этого родного лихоимца.
            - Это, бабуля, была моя точка!
            - Что это за точка у тебя такая? – намекнула она на сожжённую одежду.
            - Окончательная!
            - Какая, какая точка?
            - Жирная, баб Таля!  Жир-на-я!
            - Чтой-то то не пойму я тебя, касатик! – сунула в печь ухват кашевар доброволец. – Мудрёно что-то изъясняешься!..
- Чего ж мудрёного? – приобнял родную воспитательницу Семён. – Не буду я боле, родная моя, пить эту мерзкую гадость!  Понятно тебе?
            - А тебе самому то понятно? – прогудело в ответ.
            - А как же! – огладил по спине родственную душу внучатый племяш.
            - Вот и хорошо! – согласилась разомлевшая от тихой ласки женская душа.
            - Не буду и баста! – осенил перстами оголённую грудь образумившийся отрок.
            - Совсем?
            - Не совсем, но надолго! – не стал он врать, её родной сестры взрослый внук.
            - И то ладно! – одобрила его решение подобревшая родственница.
            - Надо бы форму привести в порядок! – вслух подумал отпускник.
            - А где она, форма то? – прищурила лукаво взгляд домовитая шлёндра.
            - Не помню, бабуля, где я её оставил? – признался матрос. – Может, где в спальне она валяется?  Не знаю!
            - Нако вот, одевай! – вынесла как раз из спальни отутюженный наряд единственная в этом мире оставшаяся у Сёмки забота. – Всё готово уже давно!
            - Баб-у-уль!.. – только и смогла вымолвить благодарная тельняшка. 
После этого, не спеша, оделся, обулся Семён Аркадьевич, глянул сызнова в зеркало на себя и сплюнул повторно в сердцах, не пакостив.
            - Не нравится? – всхохотнула старшая в роду Чистяковых.
            - Непотребность какая то!.. – не восприняло это нечто из другого мира придирчиво смотревшее на протрезвевшего алкаша далеко не бравое отражение, но не очень опухшее с красными, как у окуня глазами, мягко говоря, человеческое вроде бы лицо.
            - Хорош, красавец! – подошла сзади и погладила его по спине ближайшая на свете родная поблажка. – Куда лыжи то навострил, ухажёр?
            - Пойду-ка я, хозяюшка ты моя, в военкомат доложусь! – обнял воспрявший духом акустик Тихоокеанского флота пожилую женщину. – Отмечу там отпускные документы! – не стал он расстраивать её признанием о необходимом посещении, пообещав, городских органов правопорядка.
            - Ну коли надо идти – иди! – согласилась та.      
            - Но домой я уже не приду! – упредил её отпускник. – Сама дом закроешь, родная, когда надумаешь уйти! – сказал он, целуя на прощание одряблевшую щёку.  И тут же враз спохватился. – А где поклажа то моя?
            - Какая такая поклажа? – будто не поняла вопроса седая голова.
            - Да та с которой приехал я! – уточнил моряк. – Где все мои бритвенные и другие в дорогу причиндалы лежат!  Деньги на обратный билет и документы! 
            - Так возле умывальника то и стоит! – подсказала ему, улыбаясь невесело милая его сердцу хлопотунья. – Зачем она тебе? – пауза. – Уезжаешь никак? – сжалась сразу как-то в комок эта его вторая нянька Наталья Матвеевна.
            - Так надо! – последовал тихо трезвый ответ.
            - Ну раз надо, так надо! – не стала вдаваться в подробности она. – Оборони тя Боже в дороге, Семён Аркадьевич, и не забывай до веку бабушку свою и радость твою Надежду Матвеевну! – и перекрестила вслед пространство уныло женская рука. 
            Подхватил флотский служака свой нехитрый скарб.  Открыл чемоданчик и вынул сизвинением из него ажурной вязки серый палантин и протянул его своей второй нянюшке и бабушке, да и бухнул её признанием, как обухом по голове, слегка смущаясь:   
            - Бабуле в подарок его приготовил да, видишь, не пришлось ей вручить!  Носи его, баба Таля!  Носи на здоровье!  Он теперь твой!  И спасибо тебе, родная, за всё и за то, что душу дала отвести, и за то, что не корила за это, и за то, что, просто, любишь меня, и за то, что понимаешь и, что ты в сердце своём жалеешь меня!  Спасибо!  Спасибо!  Спасибо! – и низко, как в старь на Руси в пояс ей поклонился.
            Заплакала тихо, примостившись осторожно на стул, обескураженная неожиданным подарком бабка.  Положила ажурный плат к себе на колени.  Разгладила аккуратно руками дорогой гостинец и обронила вслед за упавшей слезой:
            - Мне кроме мужа никто, никогда и ничего не дарил – ни сыновья, ни девки мои, ни зятья, ни снохи!  Спасибочко тебе, сердешный!  Спасибо, Сенюшка, горе ты мое родимое!
            - Не плачь, баба Таля! – погладил её по голове повзрослевший пострел.
            - Не буду! – согласилась та, кивнув окутанною инеем некогда красивой головой.
            - И имей ввиду! – прижался к старушке лицом внучатый племянник. – У меня же на тебя одну теперь только вся и надежда!  Писать я буду тебе и писать буду регулярно, но и не так уж часто!  Ты уж извини!  Сама понимаешь, служба!
            - Ты уж пиши, пиши, касатик, не оставляй меня старую. – отёрла тыльной стороной руки вторая бабушка со щёк своих горючие капли.
            - За домом присмотри, пока силы будут! – напутствовал новый его хозяин. – А там и я уже, Бог даст, приеду! – помянул Всевышнего старший матрос.
            - Присмотрю, присмотрю! – обняла его, подымаясь со стула, сердобольная плакса.
            – Не беспокойся!  Закрою, как ты наказал!  И огород с девчатами соблюдём.  Всё сделаю я как надо!  Только ты приезжай.  И невесту мы сыщем тебе хорошую! – снова пустила она слезу, расчувствовавшаяся Наталья свет Матвеевна.
            - Мы – это кто? – попытался поднять упавшее настроение отбывающий на службу в дальний край отпускник.
            - Так я с девчатами! – улыбнулась горемычная сваха. – Кто же ещё то?
            - До невесты надо бы ещё дожить! – вздохнул в ответ созревший холостяк.
            - Вот и служи, не кручинься!  Все там будем, где щас мамка твоя и бабка с мирном покоятся, но только в разное время! – огладила в дорогу своего родственника, напутствуя его мужественная женщина и многодетная мать.
            - Без кручины не обойдётся! – склонил, прощаясь, голову матрос.
            - Тебе что Надежда отписала? – проговорилась провожатая. – Вот и помни её завет!  Не плачь.  И не расстраивайся!
            - Так ты ж, говоришь, не читала записку то? – подначил бабушкину сестру ушлый памятливый проказник.
            - Так я и не читала! – ответила на голубом глазу, обмишурившись, любопытная его Варвара. – Сама догадалась!
            - О чём догадалась то?
            - О чём моя сестра могла тебе написать, зная её!
            - Ну коли догадалась! – не стал вдаваться в дамские подробности мужчина. – Сама понимаешь, рыдает у меня душа, плачет, надрывается!
            - У души, должно быть, дело прежде всего! – не согласилась с доводом солдатская вдова. – Вот тогда она и перестанет рыдать, надрываясь!  Некогда ей будет на слюни да на сопли твои откликаться, в горе твоём тешиться! 
            - Пойду уж я, – расцеловал в обе щёки любимую и любящую его наставницу моряк, с благодарностью подхватил взятый у братишек сослуживцев на прокат свой чемоданчик и быстро выскочил, не оборачиваясь, на заснеженную улицу.
            - Прибудешь на место, не забудь написать! – донеслось до него из избы в догонку.
            - Напишу! – откликнулся скороход и подумал, что долгие проводы ломают путь. – Напишу, напишу! – покинув дом, помахал он рукой, не обернувшись.