Емеля-Лежебока

В некотором царстве, в некотором государстве, в одной не большой, но и не маленькой, деревеньке, в одном не бедном, но и не богатом, доме жил-поживал Емеля-лежебока вместе со своими старшими братьями и их жёнами.

Однажды выловил он зимой в проруби щуку и захотел отнести её снохам, чтобы те уху сварили. Да только щука оказалась волшебная. Взмолилась она человеческим голосом, попросила о пощаде, а в обмен на свою свободу сказала Емеле слова заветные. Стоит их произнести да загадать желание, как в тот же миг оно исполнится.

Много ли мало ли времени прошло, однако с тех пор Емеля-лежебока с печи не слезал вовсе. Да и зачем, если с помощью слов, которые сказала ему щука, он без труда мог получить всё, что душе угодно.

Как-то раз заметил Емеля, что солнце днём в глаза ему светит, спать мешает, и, недолго думая, произнёс: «По щучьему велению, по моему хотению, солнце, уступи место месяцу, а ты, день, уступи место ночи». Да только не выполнило солнце приказа глупого, не закатилось за горизонт, а лишь посмеялось над словами неразумными.

Возмутился Лежебока: «Как так? Все в царстве-государстве исполняют мои желания, а небесное светило не послушалось. Обращусь-ка я к щуке волшебной, напомню, что жизнью мне обязана, пусть научит солнце уму разуму!» Произнёс Емеля слова волшебные, печь вышла из избы и понеслась к реке, где с давних пор обитала та самая щука.

Стоял солнечный летний день. Щука лежала на мелководье на гладких камешках, высунув голову из воды, наблюдала за летающими вокруг стрекозами и бабочками, слушала песнь кузнечиков в траве и мечтала. Вдруг послышался зычный треск прибрежных кустов да громкие крики испуганных птиц. Гремя заслонками и извергая из трубы чёрный дым, на берегу появилась печка с возлежащим Емелей.

– Емеля, ты ли это? Шуму-то наделал, напугал до смерти! – заговорила щука, а сама на всякий случай отплыла подальше от берега.
– Я это, я! Давненько не виделись, дело у меня к тебе. Исполни-ка, щука, моё желание.
– Да, вроде, в расчете мы, с лихвой расплатилась я за свою свободу.
– Ты, щука, не забывай, с кем разговариваешь. Вот прикажу неводу тебя изловить, а печке уху сварить!
– Ладно, ладно, Емеля, сказывай, что надобно.
– Сделай так, чтобы по моему хотению солнце всходило, когда глаза открою, и садилось за горизонт, когда спать захочу.
– Эко, куда тебя занесло, да будет воля твоя. Ступай домой, станет солнце тебе подвластно.

Щука взмахнула хвостом и уплыла, а Емеля вернулся домой. Лежит он довольный на печи, мух считает да паутинку в углах избы рассматривает. И всё-то по его желанию исполняется: глаза откроет — день, глаза закроет — ночь.

С тех пор в царстве-государстве поселился хаос. Только петухи прокричат, что утро на дворе, и пора честному народу к работе приступать, как уже сумерки сгущаются, глаза слипаются – спать надобно. Не успеет люд в сон головушку приклонить, как заря занимается, небо рассветляется – вставать пора, работу нелёгкую крестьянскую чинить. От такой жизни у петухов на нервной почве пропал голос, коровы перестали давать молоко, а домашняя птица разлетелась кто-куда за лучшей долей.

Сам царь к Емеле гонца прислал с жалобой: парад в свою честь провести не может, засветло не успевает, да и войско на ходу засыпает. А царевна рыдает денно и нощно: на великосветский приём в страну заморскую попасть не получается – счёт времени потеряла.

Взмолились жители государства:
- Емеля, пусть день и ночь по ранее заведённому распорядку друг друга сменяют.
– Ладно, сделаю по-вашему, – смилостивился Емеля.
Он уже и сам был не рад, какая путаница вышла. Только произнёс: "По щучьему велению, по моему хотению, пускай солнце с месяцем свой черёд по-прежнему соблюдают", как  небесные светила вернулись на свои места.

День идет за днём, неделя за неделей, лежит наш Емеля на печи да бока почёсывает. И такая вдруг печаль-тоска на него навалилась, что белый свет стал не мил, а в чём дело, не поймет. Думает Емеля: «Любое моё желание исполняется, а радости в душе нет. Спрошу-ка я щуку, она умная, авось знает, как помочь в таком случае». Только произнёс слова: «По щучьему велению, по моему хотению, печь, ступай-ка сама на реку», как печь вышла вон из избы и понеслась на всех парах, оставляя за собой полосу из примятой травы и поломанных кустов.

А в это время знакомая нам щука притаилась на мелководье, спрятавшись под корягой за густой растительностью, чтобы добычу караулить. Её гастрономические планы были нарушены появившейся на берегу печкой с возлежащим Емелей.

– Емеля, опять ты? Нашумел, надымил, всю рыбу мне распугал! Говори, зачем пожаловал.
– Щука, явился я к тебе с просьбой. Всё-то у меня есть, и все-то мои желания в царстве-государстве исполняются, а счастья нет. Дай мне то, сам не знаю что, чего у меня нет и никогда не было.
– Задал ты мне задачку, Емеля. Однако знаю я, как помочь твоей беде. Держи коробок берестяной простенький, внутри у него находится то, чего у тебя нет и никогда не было. Только дай обещание, что откроешь его дома.
– Ладно, будь по-твоему, – согласился Лежебока.
Сказал слова волшебные, и печка доставила его восвояси.

Дома с нетерпением достал он из-за пазухи коробочек берестяной, рассмотрел со всех сторон – ничего особенного, туесок, как туесок, видали и краше. Скинул крышку, а из самой глубины вылетела пташка махонькая, величиной с горошину, лёгкая, как облачко, быстрая, как ветерок. Закружилась, завертелась диковинка и прямиком в ухо к нему залетела. Испугался Емеля: «Что за напасть со мной приключилась? Как же мне теперь от чуда невиданного, что щука дала, избавиться?»

В это время жена старшего брата подошла к нему с просьбой: «Емелюшка, сделай милость, вели топору дров наколоть, а ведрам за водой на реку сходить. Да ещё плетень совсем развалился, пусть он сам себя починит». Только хотел Лежебока произнести слова заветные, как в ухе у него пташка зашевелилась и начала нашёптывать: «Вставай с печи, сам воды наноси. Вставай с печи, сам дров наколи. Вставай с печи, сам плетень почини».

Попробовал Емеля диво дивное из уха изгнать: и пальцем ковырял, и головой тряс, и по голове стучал – ничего не выходит у бедолаги, совсем покоя и сна лишился. А пташка знай наговаривает, не даёт ему произнести слова волшебные. Испугался Лежебока, соскочил с печи и побежал к реке.

На этот раз щука предусмотрительно плавала подальше от берега.
– Емеля, а я тебя жду не дождусь! – промолвила она, растягивая плоскую широкую пасть в хитрой улыбке.
– Ещё и издеваешься, рыбина. Что ты мне дала?
– То, чего у тебя нет и никогда не было – твою совесть.
– Как мне от неё избавиться? Замучила меня совсем. Слова, что ты мне сказала, не даёт произносить. С печи приказывает слезть и самому работу крестьянскую исполнять.
– А ты слушай, что она тебе говорит, и поступай, как велит, совесть и перестанет тебя мучить, – щука взмахнула хвостом и, блеснув на ярком солнце серебристой чешуёй, ушла на глубину.

Вернулся Емеля в избу, забрался на печь и принялся размышлять. День думает, второй, а на третий засучил рукава и взялся за дело. С тех пор Лежебоку как подменили. За всякую работу берётся: и по хозяйству, и в поле, и даже в царстве-государстве тем, кто нужду имеет, в помощи не отказывает. Честной народ дивится таким переменам. Зауважали парня всем миром, стали величать Емельяном да по батюшке.

Теперь Емельян со своей совестью в ладу живёт. Ежели не знает, как поступить, с ней сверяется. А если вдруг лень на него нападает, то совесть скоро напоминает ему о своём существовании.